my star and my universe

      Угловатый пальчик Мин Юнги совершает недлинный путь к пуговке на пиджаке Чон Хосока: шажок ближе, несильное нажатие и третий, финальный шаг — пуговка проваливается в узкую прорезь пиджака, его борта послушно расступаются, открывают путь к пуговицам на рубашке.       Улыбка Чона тихая, почти что восторженная; во взгляде сахарная пудра, снежной вершинкой венчающая вдруг появившуюся идею.       Руки партнера медленно, как поясом, опускаются ему на торс, едва затягиваются ремешком: Чон знает, что в этом жесте нет никакой подоплеки, а в руках Юнги только желание подарить заботу и ласку, но приструнить свой отчетливый выдох он не успевает:       — Ох… — в руках Юнги оказываются еще и молнии: они прошибают Хосока — позвоночник сначала послушно выпрямляется, а потом прогибается в области груди, которую Чон направляет к Юнги.       — Чего ты…? — Юнги почти смеется, хочет забрать свои руки, развязать наэлектризованные поясок его пальцев, но Чон быстро находит их под пиджаком, оставляя на месте.       Юнги прищуривается, склоняет голову:       — Серьезно…? Опять?       — Я не виноват, что ты такой, — отвечает почти недовольно, вынуждая Юнги обхватить его плотнее, — я не виноват, что так реагирую на тебя. Это к тебе вопросы. Серьезно, Юнги? Опять?       — Ну, ладно, могу понять, — самодовольно ухмыляется, сталкивается своей грудью с грудью Чона, — я же потрясающий… но я думал, мы… ну…? Хотя бы сегодня поспим.       — Мы поспим, — слова его обливаются слащавым медом: он будто увиливает, заговаривает, подговаривает на шалость, — чу-у-уть-чуть попозже.       Чон замирает, заставляет дыхание застынуть.       Пальцы восходят по груди старшего, как альпинисты по ступени Хиллари у самой вершинки великой Джомолунгмы; потом со ступени по хребту: кадык Юнги остро разрезает линию горла, по которому Хосок продолжает свой путь.       И, наконец, заветный пик: пальцы застывают на скуле, касаясь ее мягкими предрассветными лучами на кончиках пальцев; Чон склоняется над застынувшим Юнги, притягивает того за щечку — между губ расцветает рассвет на вершинке Эвереста, между ними, как и на высоте, почти нет кислорода.       Руки Юнги под пиджаком перестают быть молниями и превращаются в лесные пожары, которые плотоядно начинают пожирать спину младшего — Мин прижимает Хосока, проталкивая скрещивающиеся руки под лопатки тому.       Это всегда как будто пюре из сладко-кислых ягод, присыпанных сверху крупными кристалликами сахара: внизу живота сладкое месиво — с новым движением губ новая раздавленная ягода, а вместе с ней желанная порция кислорода.       — Знаю я… — Юнги нехотя отрывается, и впрямь чувствуя, что губы его теперь сладкие: то Хосоков бальзам для губ, — твое «чуть-чуть» попозже.       — Почему это выглядит так, будто я тебя уламываю, а? — поддевает носик носом, — ты сам хочешь этого не меньше. Что? Скажешь, что это неправда? Или тебе нравятся такие ролевые игры, м?       Хосок любит провоцировать. Выводить. Юнги любит быть спровоцированным. Выведенным. Оба знают это — читают в глазах друг друга.       А еще Хосок любит крепко сжимать ягодицы своего хёна и наблюдать за тем, как меняется его выражение лица: с самодовольно-уверенного на готовое на все… молящее… изнывающее.       Как же чертовски он любит _это_ лицо, которое недоступно больше никому, которое предстает таким только для него, и смотрит он на него, как через огромную прорезь замочной скважины, которая появляется, когда они остаются наедине.       Пальцы сжимаются, притягивают, пристраивают пах Юнги у паха собственного; несильно пару раз он толкается вперед, чувствует, как лесные пожары на спине перестают бушевать — Мин вдруг тянется к своим брюкам, почти уже начинает расстегивать ремень…       — Нет…! — Голос тихий, приказывающий, — нет… — Мягче, — не надо… не снимай штаны.       Юнги понимает сразу: как-то однажды, когда Чон чуть перебрал, он упоминал о том, что ему хотелось бы попробовать…       Сдавленные ягодки бросили в миксер, добавили сока и начали закручивать, смешивать, измельчать еще больше.       — Серьезно…? — ухмыляется игриво, тоже сжимая ягодицы Чона, — хочешь попробовать…?       — Знал бы ты, как давно… — начинает напирать, — как же мне хочется трахнуть тебя и даже члена твоего из штанов не доставать… ох, хён…       Шаг вперед: задней поверхностью бедер Юнги упирается в кровать, передней — в Чон Хосока.       Землетрясением мурашки проходятся по телу Мин Юнги — магнитуда примерно 10 баллов: грядет наводнение, извержение вулкана! Мурашки упираются в горную цепь губ, прекращаются там же, но встречают первую волну цунами — она же укладывает на кровать позади.       Юнги падает покорно.       В пиджаке, рубашке, брюках.       В туфлях.       Хосок накрывает собой тело Юнги почти полностью, больше всего его в области паха — там же главные разрушения…       Штаны о штаны. Член о член. Через ткань.       Шелест одежды. Звук поцелуев. Дыхание Юнги.       Хосок подается вперед, прижимается, чуть виляет бедрами, углубляется.       Юнги нравится — больше, чем он сам того ожидал.       — Боже, хён… — вставляет шепот меж поцелуев, которые мокро приземляются в распухшие губы и в шею — чуть ниже линии ворота рубашки, — туфли… туфли оставить?       — Оставь, — срывает быстрый звук с губ, а потом теряется в ощущениях, — оставь их, молю…       Чон садится сверху, устраивает облаченные в брюки ягодицы на его члене, чуть подается вперед: дыхание из легких вырывается сплющенным в баллоне воздухом.       — Ох, так хорошо, да? — быстро дышит младший, укладывая свои колени по обе стороны от Мина, затем снова ерзая на бугорке под двумя слоями одежды.       И еще. И еще.       Длинные его пальцы упираются в грудь хватающего губами воздух Юнги, находят возбужденные соски под тканью — новые прикосновения, новые мурашки.       — Хоба-а, ты невыносим…! — жмурится Мин, приподнимает свой таз, когда Хосок начинает ускорять движение, — не останавливайся…!       Один только звук… один чертов звук трения ткани о ткань уже доставляет экспресс-доставкой Юнги прямиком к пункту выдачи.       Руки его, прижатые к горячему торсу, направляют Хосока, жмут к себе, ниже, плотнее, горячее, туда, к стоящему и изнемогающему в тесноте члену — ох, там, наверное, уже совсем-совсем влажно…!       Чон входит во вкус, ускоряется, глубоко дышит, едва нажимая на соски старшего, любуясь его красивым лицом, дрожащими закрытыми ресничками, отрытыми губками, на которые он усаживает голодный поцелуй, в которой старший стонет, а он проглатывает эти звуки.       Хосок чуть приостанавливается, но начинает давить всем своим весом на член, волнообразно прокатываясь по нему, пробуя эти ощущения на вкус, точно гурман, сам теряется в ощущениях, закрывает глаза, прокатываясь…       — Ох, Хоба-а-ах! — выталкивает таз наверх, затем получая новые быстрые толчки младшего…       В тех ягодах не остается больше ни одной твердой частички, все превращается в пюре, которое лопается, сочится, вытекает… Юнги сдавленно стонет, когда под веками прыгают солнечные зайчики и ослепляют его. Приятная судорога сковывает его тело, садит под замочек все частички, а потом выпускает на волю, высвобождая…       В штанах все еще горячо, но теперь еще и мокро.       — Кто-то намочил штанишки? — Чон чуть посмеивается, останавливаясь.       — Да ты…!       Юнги привстает с кровати, обхватывая Хосока, цепляя новое прикосновение губ на его кожу и прикосновение рук к его запястьям — обхватывает их наручниками, покусывает губу и резко меняет положение, укладывая младшего на спину.       — Ох, как же я люблю, когда ты… — руки Хосока на его головой; его запястья в пальцах Юнги; меж его разведенных в стороны ног приподнимающийся на коленях хён с мокрым небольшим пятном в области ширинки.       — Когда я что? — улыбается, возвышаясь.       — Когда ты такой. Всего тебя люблю, конечно, но…       Не договаривает.       Чувствует на своем члене колено Юнги, которым он проводит вверх-вниз, чуть надавливает: рот младшего открывается сам собой, голова тянется назад.       Юнги надавливает еще раз, жестко держит его за руки, наклоняется к губам — раскрывает их языком и языком находит чужой: играется с ним пошло, грязно, громко…       По чужому язычку, как по красной ковровой дорожке, вышагивают стоны и учащающееся дыхание — Юнги хватается за них, ласкает язык, облизывает Хосоковы губки, а потом снова начинает тереться коленом о его стоящий член.       Юнги выпрямляется, хватается за согнутые колени Чона, продолжая вдавливать, ускоряться: Хосока перекручивает, ему будто хочется вырваться, но Мин его удерживает, вновь и вновь ощущая своей ногой то, как Хосок подается навстречу движениям.       — Я схожу с ума, хён… — Хосок берет колено Юнги, направляет его, надавливает, а потом начинает тереться, тереться, тереться…       …А потом скулит так, что Юнги почти не может в это поверить: быстро перекладывает на его изливающийся член ладошку, продолжая массировать, сам ложится на его открытый ротик, чтобы слизать с губ его стон.       На ладони судорожно сжимающиеся руки Хосока, между ладоней сведенные бедра, под ладонью теперь тоже слегка влажно…       Хосок быстро моргает, сглатывая, по частичкам восстанавливая ход событий: да, точно — они только что оба кончили просто… от трения друг о друга.       — Не я один сегодня запачкал штаны, да? — рука его все еще ласкает горячий член под одеждой.       — Ох, хён… — Хосок обхватывает шею Юнги, укладывает его на себя, — кажется, я теперь никогда не смогу встать — у меня ноги дрожат… ты… меня…! Коленом…!       Мин смеется:       — Уж до стиральной машинки нужно попытаться дойти, — облизывается, — кстати, а ты хотел бы на ней…       Хосок хватает лицо старшего, сжимает его, хохоча:       — Все! Спать!