my star and my universe

Юнги несколько раз видел во дворе этого одинокого молодого папу с сыном примерно пяти лет и сразу загорелся: высокий мужчина попал во все предпочтения — даже наличие сына сыграло на руку, ведь он давно задумывался о серьезных отношениях. Дети не проблема — если бы Юнги не любил их, он не стал бы педиатром. Визит этого очаровательного мужчины в клинику Юнги был всего лишь вопросом времени: дети часто болеют, а Юнги часто пропадает на работе — оставалось лишь не упустить тот день, когда прекрасный незнакомец и его сын появятся. Юнги повезло, когда оказалось, что Хосок и малыш Чонин, записанные к нему на прием, оказались теми самыми наимилейшими незнакомцами с детской площадки. День стал лучше, осмотр тщательнее, а беседа обходительнее, даже глаза Юнги, как ему показалось, загорелись и стали теплее. Хосок охотно шел не беседу и отвечал на все мельчайшие подробности о ребенке — вот тогда и настало время задать тот самый вопрос, чтобы выяснить, есть ли у Чонина мама или второй папа.

***

Хосок уловил вопрос с намеком и, казалось, был готов ответь сразу же, но придержал слова, раздумывая — взгляд его изменился, стал мягче. Чонин считал вопрос доктора иначе и ответил не раздумывая: — Вы почему спрашиваете? Хосок даже не мой папа, — Чонин нахмурился, — просто его бойфренд… Хосок, извиняясь, пожал плечами, а доктор грустно выдохнул. Это не осталось незамеченным — Хосок подошел ближе, опустив голос. — Я… там долгая история, — выдыхая, произнес он, — но я могу вам написать, чтобы… если вдруг у Чонина снова будут эти проблемы… или... — Да, — твердо ответил Юнги.

1.

Разве это может считаться изменой? Хосок пытался убедить себя несколько раз, что нет, но когда осознал, что все предыдущие встречи с этим прекрасным педиатром проходили в разговорах совсем не о Чонине, понял, что попался. И дело было не в том, как проходили эти встречи — они были без какого-то романтического подтекста, потому что и Юнги не торопился действовать, зная определенно, что у Хосока есть бойфренд. Дело было в том, что Хосок во время этих встреч чувствовал. Ведь встречаться с Юнги ему хотелось все больше, а расставаться с ним все меньше; потому сердце его нещадно дергалось, когда они прощались. Сердце все никак не могло понять, почему он каждый раз прощается с Юнги, если им вообще не нужно расставаться. Было в нем что-то, что молодого человека нещадно завлекало, удерживало рядом: будто он вот так просто нашел родную душу. И однажды он не выдержал — слова изо рта выпрыгнули раньше времени. — Я не знаю, что мне делать, Юнги, — голос дрожал, а рука тянулась к Юнги, чтобы приостановить его, ведь они только что снова друг другу сказали «до встречи». — О чем ты? — Я про своего парня. Я, понимаешь, кажется, не могу от него уйти. То есть… Юнги, все это странно. Как тебе объяснить? Мой парень с каждым днем исчезает все больше. И этот же парень — отец Чонина. И Чонин каждый день все больше… лишается отца. Юнги. Можно мы пока не будем прощаться? Можно я… расскажу тебе… это? Мин Юнги тогда не улыбнулся — он стал более серьезным. Это Хосоку понравилось: значит, он не злорадствует, значит, он изначально воспринимает ситуацию серьезно. Вот тогда Хосок и осмелился взять его за руку. Нет, это не измена. Хосок пытался убедить себя в этом.

2.

Теперь Хосок выглядел иначе; если во время встречи он, как и всегда, легко шутил и свободно говорил на все темы, то теперь в нем что-то поменялось, даже взгляд стал другим. — Наверное, я поторопился, Мин Юнги, — начал массировать он лоб, останавливаясь, — определенно точно поторопился. Прости. Давай забудем?.. Я… — Ты… можешь сказать мне, — Юнги кивнул, — все, что угодно. — Я знаю. Но... не уверен… — Хосок, — Юнги опустил голову, — ты мне очень понравился. Я не думаю, что смогу выбросить это из головы. То есть… если тебе нужна помощь, я помогу. Я серьезно сейчас. Хосок улыбнулся легко, но слегка робко, вставая перед Мин Юнги. На лице его метались мысли, которые он пытался выстроить в стройный ряд. — А не слишком ли ты торопишься, м?.. — Может, тороплюсь, — Юнги сложил руки в карманы, — но я точно знаю, что чувствую. — Юнги… я… честно? — Хосок сделал шаг ближе к нему, — я в очень сложной жизненной ситуации. Я не знаю, как мне выбраться из нее. Я… невольник, скажем так. — Если я помогу стать тебе свободным… есть шанс, что ты ответишь мне взаимностью? — Юнги покашлял, — то есть… это прозвучало как… шантаж какой-то или вымогание твоих чувств… я не об этом, — выпрямился, — неудачно хотел выяснить, как ты относишься ко мне. — Юнги, я бы прямо сейчас тебе ответил, но… я не могу, — Хосок выдохнул, — Юнги, я просто… я не могу оставить его. Юнги следовало давно об этом догадаться: Хосок, очевидно, слишком привязался к своему бойфренду. Ему следует отстать от Чона — он лезет не в свое дело. — …к Чонину… — быстро добавил Хосок, — этот ребенок… я не могу его оставить с таким отцом. — А что с его отцом? — Юнги нахмурился. Лоб мужчины расправился почти сразу — тогда, когда Хосок перехватил его пальцы: — Это очень страшно, Юнги. Как много ты знаешь о шизофрении?

3.

У Юнги дома оказалось немного виски — Хосок медленно тянул алкоголь, все больше погружаясь в воспоминания. Тогда мужчина и заметил, как удивительно Хосок умеет меняться: только что за ужином он светился и сиял, а теперь сидел черной тучей на диване в гостиной, с трудом вынимая из себя слова. Наверное, рассуждал Хосок, когда они начали встречаться, Минсон уже был таким, но не осознавал этого в полной мере; возможно, он даже знал о своем диагнозе, но, конечно, скрыл от Хосока, не думая, что это серьезно. Но шизофрения это всегда серьезно, как бы в обществе о ней ни шутили. Шутят только те, кто не встречался с ней. Когда стало ясно, что Минсон с каждым днем становится все более непредсказуемым, Хосок осознал, что и оставить он его уже не может — из-за Чонина. Пятилетний сын Минсона не мог не забраться в сердце Хосока, и он осознал: если он порвет со своим парнем, то о Чонине вряд ли позаботятся. Родители Минсона жили в другом городе и Хосок редко о них что-то слышал: было похоже на то, что они не общались с Минсоном из-за грандиозной ссоры и не интересовались внуком. Просто оставить Чонина с Минсоном Хосок не мог: у Минсона случались помутнения рассудка и это было бы просто опасно. К тому же, Хосок как мог оберегал Чонина от правды и пытался скрыть, в каком состоянии находится его отец. Обратиться в органы опеки и передать Чонина государству? Но у Хосока было сердце. И в этом сердце уже сидел Чонин, с которым его бы разлучили, если бы Хосок настоял на лечении Минсона в клинике. В таком замкнутом круге Хосок жил последний год — и весь последний год он не ощущал себя парнем Минсона: он стал его обслуживающим персоналом, на который Минсон, впрочем, с каждым днем все меньше обращал внимания, впадая в безумие. — Но если ситуация такая серьезная… не будет ли лучше поместить Минсона в клинику? — Юнги присел рядом, тоже перекатывая в руках стакан с виски. — Конечно. Для него это будет лучше. Кажется, шизофрению нельзя вылечить, но... довести до адекватного состояния… просто… мне, Юнги, не хватало сил, — мужчина взглянул на Юнги, — вступая в эти отношения… честно, я рассчитывал на неплохую компанию и на секс, но не на принятие таких ответственных решений. Я изначально и не знал, что у него есть сын. А теперь… мое сердце раскалывается, стоит мне представить, что сын этот попадет в приют, когда я сдам его отца в больницу. Поэтому я и не тороплюсь… понимаешь? — сглотнул он, — я выбрал Чонина, а не Минсона. И Хосок увидел тогда, как притих Юнги, размышляя — он действительно думал, как будет лучше поступить, но, как и Хосок, не видел единственно верного решения, которое бы стало наименее травмирующим для Чонина. — Ситуация серьезная, — Юнги прикусил губу, — Чонин же сейчас в безопасности? — Да. Он с моей сестрой. Его не стоит оставлять с Минсоном. — А ты сам… рядом с ним… в безопасности? — Я… Хосоку и хотелось бы сказать, что да… но больше он не был в этом уверен. С тех пор, как Минсон увидел в нем правительственного агента и попытался его придушить, Хосок не был уверен в собственной безопасности. Это было лишь однажды и после того эпизода Минсон сразу пришел в себя и долго извинялся, но Хосок запомнил: это может повториться в любой момент. — Хосок. Тебе есть, куда съехать? Хосок осознал, что молчал слишком долго: Юнги все понял. — Я без Чонина… — Вам с Чонином есть, куда съехать?.. — Не думаю, что все так серьезно, Юнги… — Он пытался что-то сделать с тобой? Хосок, это все так серьезно, — мужчина сделал глоток, — но не беспокойся. Мы должны поговорить с Минсоном и настоять на лечении. Если хочешь, я сделаю это сам. К тому же, у меня есть знакомые в городской больнице, они подскажут, как будет лучше. — А… Чонин? — Он останется с тобой. А я буду рядом, если позволишь.

4.

Юнги увидел тот момент, когда взгляд Хосока погас — наверное, тогда в его душе тоже что-то надломилось. Юнги бы хотелось не допустить этого, но такие вещи не в его власти — особенно, если это все… дело рук ребенка. «Я ненавижу тебя». Чонин сказал это Хосоку будто со всем пониманием, со всем рвением, с чистой детской искренностью, которая бывает только у детей именно такого возраста. Юнги часто слышал это в своем кабинете — дети зачастую не чувствуют в самом деле такую ненависть по отношению к родителям: бросают они это от злости, от непонимания, от гнева, с которым они справляться еще не научились. Чонина можно понять. Отец его почему-то перестал с ним играть, а теперь и вовсе уехал куда-то далеко, зато Хосок поспешил его забрать из такого привычного дома; детскому мозгу несложно это сложить: Хосок сначала забрал у него его отца. Потом Хосок увез его из дома. Затем Хосок сделал так, что папа его теперь больше не любит. Хосок во всей этой истории — злодей, который разлучил отца и сына. Все свои сложные чувства Чонин и сложил в простое «я тебя ненавижу». Хосоку тяжело это далось — Юнги увидел это и попытался успокоить, хотя что-то подсказывало ему, что Хосок только больше начнет себя грызть. Он и правда принял серьезное решение — Юнги был свидетелем и участником разговора Хосока и Минсона. Даже ему, человеку постороннему, сложно это далось. Минсон был в хорошем расположении духа и почти не сопротивлялся госпитализации — добавил только, что давно хотел провести экспедицию в Антарктиду, а потому с радостью отправится в больницу, где к этим экспедициям готовят. Юнги это не понравилось — такая бредовая речь могла означать лишь то, что… Минсон никогда уже не вернется в себя: изменения в его мозге уже фатальные. Это означало, что Хосок навсегда потерял своего партнера, а Чонин лишился отца — возможно, оба они не были готовы к принятию этого; оба тешили себя надеждами, что состояние Минсона не такое ужасное. Хосок продолжал верить, что лечение поможет; Чонин прятался в мечтах, где его папа снова его любит. Юнги остался рядом с ними — не мог иначе. И когда Хосок, удрученный брошенной фразой Чонина, застыл у окна в гостиной в квартире Юнги, Мин не смог оставить его без слов — доктор пациентов лечит лекарствами, а человек человека словами. — Он не думает так на самом деле. Все к лучшему. Ты правильно поступил. Просто он… еще ребенок, Хосок. Его мозг еще попросту не может… понять происходящее, — произнес Юнги тихо в темной комнате, пока Чонин за стенкой видел уже десятый сон, — я расстелю диван, Хосок. Тебе нужно отдохнуть. И я знаю, что ты хочешь сказать: нет, вы не стесняете. Можете оставаться столько, сколько нужно. — Юнги… …Хосок обернулся, грустно улыбнувшись: глаза его были наполнены настоящей тоской — и, как думалось Юнги, это все от слов Чонина. — Тебе что-то еще нужно? — мужчина застыл, всматриваясь в его лицо. — Да, — кивнул он, — ты.

5.

The neighbourhood — fallen star

И когда Хосок вновь взглянул на лицо мужчины, то и правда затаил дыхание: луна бросала свой свет на его лицо; и так бледный Юнги от света этого начал светиться, искриться — будто он потерял свою связь с человеческой сущностью и стал тем, кого Хосок знал еще звездой на небе: это странное неумолимое и неизбежное чувство родства возникло за секунду и больше не покидало Чона. Сначала этот педиатр казался человеком далеким и чужим — сейчас Хосоку кажется, что лицо Юнги он знал всегда, просто на время забыл об этом. Пусть темная ночь закрыла бы его глаза шелковым платком, он все равно смог бы нарисовать его на холсте, где вместо красок он использовал бы свои воспоминания. — Ты. Ты мне нужен, — произнес Хосок, — Но… я... не могу. Не могу, Юнги. Не знаю… — Все в порядке, Хосок. Мужчина встал рядом с ним, тоже заглядывая на небо за окном, купающееся в лунном свете. — Ты не должен давить на себя и думать, что ты обязательно должен отплатить мне чем-то. Я уже сказал тебе, что ты… нравишься мне, но… думаю, я поторопился. Возможно, я даже немного жалею об этом, но все же я рад, что мне больше не нужно скрывать этого. Но… все же жаль тоже. В том плане, что знание о моих чувствах теперь оказывает на тебя… давление. Но ты не должен вынуждать себя что-то чувствовать или давать в ответ. Просто… — Юнги устроил руки на подоконнике, слабо барабаня пальцами по поверхности, — я часто в жизни молчал. И я видел многих людей, которые тоже молчали в момент, когда слова были необходимы. Я решил когда-то, что всякий раз, когда во мне есть нужда говорить… я буду говорить. Прости, если… — Нет. Не нужно, Юнги, — Хосок, прикусив губу, слегка провел своим плечом по его, — мне очень приятно, что ты мне это сказал. Возможно, это и правда немного давит на меня подсознательно, но мне… очень приятно, что я кажусь тебе привлекательным, — он мягко улыбнулся, но побоялся взглянуть на него, — за этот тяжелый год я уже забыл, что я все еще… молодой парень, у которого вся жизнь впереди. Я сам в какой-то момент начал превращаться в сумасшедшего. Я, наверное, пока немного подзабыл, как это… ну… как это все делается. — Ты можешь ничего не делать вообще. — Но что, Юнги… если… я хочу? Юнги заметил, как каждое слово отразилось на красивом продолговатом лице молодого человека: смущение смешалось с дрожащим трепетом, покачивающим его темные ресницы, а в глазах его запечаталась влажная мольба о том, как сильно Хосоку хотелось бы быть услышанным, понятым… быть тем, кого утешили, приютили, согрели. И дрожь была в его пальцах, когда он мягко коснулся ладони мужчины, а потом перехватил пальцы. В жизни Юнги было много поцелуев, ночей, наполненных чувствами — он не должен был ощущать волнение, но он ощутил; так, если бы это был его самый первый раз, но потом понял: возможно, он волновался, потому что это действительно его первый раз — первый раз с тем, кто и правда настолько сильно нравился ему. — А еще… — Хосок перешел на шепот: слова его потрясывались от смущения и щекотали кожу Юнги, который не заметил их сближения — от того, что он не чувствовал, что они далеко друг от друга, — мне все еще кажется, что это будет изменой. Глупо?.. — Нет, — сглотнул мужчина, застывая в сантиметре от чужих губ, — мы в любой момент можем прекратить, если тебя это беспокоит. — Юнги, ты ведь тоже понимаешь, что мы по какой-то причине… не сможем уже прекратить. Юнги закрывает глаза — вместе с темнотой его накрывает горячей волной Хосоковых трепетных чувств.

6.

И Хосок почувствовал это, когда коснулся губ мужчины. Почувствовал, что он жив и что он будет жить: что у него впереди много моментов, которые еще предстоит пережить. Он слишком рано похоронил себя: вместо гроба у него была квартира с тяжело больным человеком, который должен был стать его бойфрендом, но стал якорем. Юнги прижал его ближе к себе — от этого из Хосока просочился мягкий стон, который мужчина сцеловал с его губ. Обычно сдержанный, Юнги сейчас походил на освобожденного, на того, кто полностью контролировал всю ситуацию, и Хосоку это неожиданно понравилось: после стольких месяцев ему слишком сильно хотелось отдать себя рукам сильным и заботливым. А руки Юнги, как и его владелец, ему нравились слишком сильно. Но Хосок все еще чувствовал себя скованным, связанным… несвободным. Когда руки Юнги так желанно сжали его за талию, когда собственные пальцы так желанно добрались до его волос, разум не смог больше молчать: пусть теперь есть понимание того, что Хосок вышел из той квартиры… но еще не полностью. Разум продолжал сдерживать Хосока: если бы он не делал этого прежде, то и сам не выдержал бы всего давления от ситуации. — Юнги… — Хосок приостановил мужчину, замечая, каким мягким и туманным сделалось его лицо, — я хочу. Но я не могу. Я… — Все… в порядке, — Юнги тяжело выдохнул: пусть слова говорили об одном, но было видно, как трудно ему было остановиться, — я… — Прости, — Хосок прильнул к нему в объятиях, — мне просто нужно время. Я будто… не могу полностью расслабиться, забыться. — Хосок, ты все последнее время в стрессе. Это естественно, что ты чувствуешь напряжение. Пожалуйста, не переживай. — Спасибо, — шепнул он тихо, — спасибо, что ты такой, Юнги. Я… ты… можешь не уходить? Останься… со мной на ночь?

7.

Чонин с утра не был разговорчив, а Юнги не знал, как к нему подобраться: в роли педиатра он легко находил общий язык с любым ребенком, но Чонин теперь не его пациент: пока Хосок продолжал спать, Юнги нужно было установить контакт с ребенком, который, очевидно, был против этого. Чонин и сам не понимал, что нужно чувствовать, но он ясно осознавал: его папа исчез. Хосок сделал так, чтобы папа исчез. А этот доктор, наверное, теперь занял место папы. Этот доктор тоже злодей. И когда Чонин начал капризничать и плакать, Юнги и понял: легко не будет никому. Разбуженный от криков Хосок появился почти сразу: с провинившимся видом он попытался договориться с Чонином, но тот только продолжал кричать, как сильно он ненавидит Хосока. Юнги знал, что универсального решения или волшебного зелья не будет, но знал, что без семейного психолога тут не обойтись. А еще он знал, что шизофрения может передаваться по наследству — это значит, что Чонин в зоне риска.

8.

То было после дождя. Но Хосок дрожал не поэтому — он дрожал потому что жизнь снова поставила его перед выбором. Он знал, как поступит, но на один вечер решил представить, что всех проблем, которые вдруг окружили его, больше не существует. Он уверял себя: он все делает ради маленького Чонина. Ради его благополучия. Ради его улыбки. Ради его здоровья. Хосок не думал долго, но дал себе один — последний — вечер, когда он бы мог полностью забыться. В этот вечер Юнги тоже был дома — писал статью для врачебного журнала. За это время Хосок уже успел не только привыкнуть к этому, но и полюбил его мягко журить за старомодность: «В наше-то время, Юнги! Пишешь от руки! Когда есть клавиши!» Юнги еще не знал об этом, но Хосок уже хотел усадить поцелуй на каждый его палец. Хосок застыл на пороге, наблюдая за ним. Захотел запомнить все в мельчайших подробностях. Идеальный порядок на рабочем столе и ровные стопки книг; всегда аккуратно уложенные волосы и только чистая одежда. Фотографии в фоторамках. Коллекция виниловых пластинок. Все это — о Юнги. О том, из-за кого сердце Хосока билось так часто. — Как все прошло? — Юнги не обернулся, продолжая писать: еще одна его привычка, от которой Хосок мягко улыбается ему в спину, — что сказал доктор?.. И… отчего так тихо? — он наконец обернулся, — где Чонин? — У сестры, — Хосок оперлся о дверной косяк. Думает. «Ну почему же я все еще не в его объятиях?» — По… почему? — Юнги отложил ручку. — Потому что, Юнги, — Хосок опустил голову, — потому что я сегодня хочу тебя. Потому что сегодня я… я… Пожалуйста, Юнги. Не сиди там, так далеко от меня. Я мокрый после дождя. Подойди ко мне и сними одежду. А потом поцелуй. А потом возьми меня.

9.

#не_папа Matt Maeson — Mr. Rattlebone Пальцы Юнги были неожиданно холодными — он привык к работе в прохладе; так — говорил он — ему работалось легче и быстрее. Потому сначала к Хосоку он прикасался с опаской — ему не хотелось бы, чтобы хоть что-то его смущало. Потому он сначала — так глупо — от неожиданности решил отогреть пальцы своим же дыханием. Хосок — как и следовало ожидать — тихо рассмеялся от этого и притянул к себе. А потом они оба утонули в поцелуе. Он был темный и спокойный, но прохладный от холодной одежды Хосока и робости движений обоих. Глупые подростки. Но поцелуй стал теплеть. Он стал пульсировать. Он стал сжимать. Юнги вспомнил, что они давно уже взрослые. Хосок принял свое желание и позволил ему вырваться. Когда Юнги прижал его к стене, с губ Хосока соскользнул первый мягкий не стон, но полузвук, в котором Юнги мог считать все: что можно действовать. Что, наконец, Юнги может показать Хосоку, что он к нему чувствует и что он хочет дать ему. — Аккуратно, — Юнги ласкал уже только своими словами, помогая снять мокрую тяжелую куртку, — если тебе нужно… — Прекрати, — шептал Хосок в ответ, крепко обнимая его за шею и чувствуя, как его кофта небрежно задралась, отчего к Юнги он льнул голым животом. — Прекратить что?.. — Быть. таким… «Идеальным» — не договорил Хосок. Ведь выбор уже сделан. — Целуй меня, Юнги. Не прекращай. Он хотел, чтобы Юнги закрыл его рот своими губами, ведь так из него не посыпались бы лишние слова. А еще он и правда хотел продолжать тонуть в мужчине — с Юнги ему было приятно ощущать, как он идет ко дну. Но дно это другое. Это обоюдное познание чужой души. И Юнги засевал его бледную влажную кожу зернами поцелуев; блуждал по телу, как блуждают путники в пустыне в безлунную ночь, но путеводная звезда все же у него была — то блестящие глаза Хосока, которые он взял за точку опоры. И путеводные звезды Хосока искрились на небесной глади смятой постели, когда Юнги оказался между его ног. Сначала Хосок не хотел этого — это он должен был это сделать — но в какой-то момент не смог воспротивиться и стал вдруг застывшей дрожью на кончике языка Юнги. Юнги не просто ласкал его член и не просто проводил по нему языком. Он целовал его в пах. Целовал внутреннюю сторону бедра. Ставил отметины поцелуев в окончание живота — оттуда расходились волны цунами, сметающие последние сдерживающие Хосока плотины. Хосоку хотелось ответить ему тем же. Хотелось, чтобы Юнги тоже было приятно. Сначала он притянул его к себе и, поцеловав, уложил на спину, чего Юнги, казалось, хотел не допустить. — Юнги, — Хосок сначала массировал пах рукой, видя, что Юнги сдерживает себя, — позволь себе расслабиться. Ты должен не только давать. Но и получить. Я очень хочу это сделать, Юнги. …И Юнги растворился, расправив плечи на постели и разведя ноги. Потому что он доверился Хосоку — потому что доверил ему себя. Пальцы скользили по волосам Хосока, язык которого танцевал на самом окончании члена: это слишком, слишком, слишком… — У меня ведь тоже давно на было. — тяжело дыша, приостановил его Юнги, — если ты так продолжишь… — Тогда позволь тебя поцеловать, — Хосок приподнялся, а потом приземлился в шею и лег сверху. Руки Юнги заняли желанное место — на ягодицах Хосока тепло и приятно. Ощущать это тепло и приятно. Ощущать его возбужденный член на своем животе тоже. — Я буду тебя целовать, Юнги, — зарылся Хосок в шею, — это слишком хорошо, чтобы быть реальностью. Юнги, — выпрямился он, а потом мягко обхватил его член, — сделай это. Юнги. Возьми меня.

10.

Low Roar — Bones

Это звезды ползли по Хосоку. Это было прикосновение хвоста кометы. Это было сияние Луны, заставшее в его горле вместе с тихим стоном. Это был Юнги внутри него. Мужчина двигался плавно и почти нежно, придерживая Хосока на себе, пусть и давно пылавшее в нем желание заставляло его хотеть ускориться; сдерживаясь, он чувствовал каждое свое движение, и в каждом передавал Хосоку тот единственный импульс, который не облачить в слова. Что-то вроде «Ты важен, Хосок. Ты так важен». А потом Юнги вписывал в память алеющее от наслаждения лицо Хосока; он стал расплывчатой акварельной картиной, он стал шелковой вуалью на скульптуре, он стал мягкими нотами: от человека там осталось немногое. Так вот, как выглядит душа. Так вот, когда ее можно рассмотреть. Хосок, решает Юнги, самое прекрасное, что с ним случалось. Самое изысканное. Самое волшебное. Слишком измученное этими земными проблемами… И когда Юнги, приподнимая таз, начал ускоряться, он пообещал себе, что сотрет с этого прекрасного лица разочарование, которым Хосок начал заражаться, как болезнью. Хосок пульсировал. Горел. Раскрывался. Направлялся навстречу движениям Юнги. Его член терся о живот мужчины и оба от этого нагревались еще больше. Реальность схлопнулась и стала бесконечным поцелуем; поцелуй перетек и стал продолжением движения; движение закрутило их — со спины на спину, на живот. Мокрая спина упиралась в смятые простыни; потом в спину упирался напряженный живот; потом этот живот ласкали. Ласкали все телесное, но добирались и до внутренностей. «Но я не хочу, чтобы это заканчивалось», — думал Хосок, когда чувствовал приближение заветной точки. И Юнги шел к той же цели. И он знал, что последует после. Хотелось застыть в этом моменте, но они шагнули в пропасть. Хватаясь друг за друга, упали. А когда, тяжело дыша, приземлились Юнги знал, что спросить. — Почему это было как… прощание? — с трудом проговаривал он, сглатывая сладость, сменившуюся горечью, — ведь мы только что поздоровались. — Потому что это действительно прощание, Юнги, — нежно гладил его Хосок, — мне пришлось сделать выбор. — …Не в мою пользу? — с трудом усмехнулся Юнги, продолжая обнимать Хосока. Хосок промолчал. Но виноватый взгляд рассказал Юнги все.

11.

— Мне жаль, — только тихо добавил Хосок, — Юнги. Ты замечательный, но я… Юнги, поглаживая его теплое влажное бедро, молчал. Хосоку нужно время, чтобы собрать слова вместе — Юнги его давал. И незаметно втягивал его запах. Незаметно вшивал в себя воспоминания о всех прикосновениях. Незаметно запоминал ощущения прикосновений к нему. — Чонин действительно в зоне риска, — начал Хосок, — пока едва ли можно сказать о вероятности того, что шизофрения проявится и у него… обычно, это происходит в подростковом возрасте. Так что еще есть время, но… в любом случае… доктор сказал, что пока не существует единой тактики профилактики шизофрении. Но нужно исключить стресс и со всех сторон окружить его заботой и вниманием… поэтому… — Я понимаю. Слова Юнги звучали горько — Хосок почувствовал и услышал это. Он бы хотел изменить эту ситуацию, он бы хотел, чтобы его жизнь была другой в принципе, но решать такое вне его власти. — Я — дополнительный стрессовый фактор для Чонина. Я понимаю, — добавил Юнги, прикрыв глаза, а Хосок с больным выдохом облегчения мысленно поблагодарил Юнги за то, что эти слова не пришлось говорить ему. — К тому же, Юнги… я сейчас не готов к отношениям. Совсем. Никак. Я… я не смогу дать тебе… — Об этом можешь не переживать. Я не требую… — Но я не хочу такого, — Хосок поднял на него взгляд, — я не хочу, чтобы ты… Юнги. Ты достоин большего. — Мне не требуется что-то еще. Только ты… Пойми. Я могу подождать. — Но что если ждать придется слишком долго? Что если… я вообще не смогу… Хосок, расцепив объятия, сел на постель. Разлитая вселенная чувств, блуждающая здесь совсем недавно, растворилась. Остались только их тела с ноющими грудинами и с мыслями, полными серой печали. — Юнги… это бесполезно обсуждать. Прости. Я не готов к новым отношениям. Совсем. Никак, — он обернулся, — ты мне нравишься. Очень. И, возможно, я буду очень жалеть об этом. Но я… я не способен сейчас поддерживать отношения между нами. Я… не гожусь. — Я понимаю, — Юнги медленно притянулся, проведя сначала пальцами по его плечу; потом — губами, — в этом вопросе я не могу настаивать… не хочу давить. Но я хочу чтобы ты знал: я поддержу любое твое решение. — Спасибо, — Хосок опустил голову, — мне сейчас тяжело. Но я справлюсь. Нужно время… — нашел руку Юнги и переплел их пальцы, — я заберу вещи Чонина. И… свои. Я… кажется, будет лучше, если вы… больше не увидитесь. Без прощания. Мне жаль. Кажется, ты провоцируешь у него сильные негативные эмоции… мы будем разбирать это у специалиста. Ты, вроде как, его триггер. Мне так жаль. И Юнги было жаль. Даже больше, чем жаль. В его грудной клетке образовалась дыра от ядра пушки — только это Хосок стрелял своими словами. — Юнги… — Хосок перешел на шепот, — возможно, ты самый драгоценный алмаз, который я бы мог отыскать в своей жизни. Но у меня сейчас нет пальцев, чтобы хотя бы иметь возможность прикоснуться к тебе. Понимаешь? Прости. — Не извиняйся… Хосок. я смогу тебе хотя бы писать? — Пока что… пока что будет лучше, если… если нет, Юнги. Пока что не пиши мне.

12.

— А где он? Ну… когда он вернется-то? Когда Чонин только прибежал с улицы и, усталый от игры во дворе, потянулся за стаканом с водой, Хосок мягко улыбнулся. Когда Чонин полностью осушил стакан, Хосок почти расхохотался и попросил мальчика не торопиться так. Когда Чонин закончил и задал этот вопрос, Хосок почти выронил нож, которым нарезал овощи для обеда. «Когда он вернется-то?» Отец Чонина уже никогда не вернется. Разум его был уже полностью поглощен шизофренией. Хосок, как оказалось, познакомился с Минсоном в последнюю секунду перед тем, как блеск его человеческого разума покрылся тьмой болезни. Они познакомились как раз вовремя для того, чтобы Чонину было с кем остаться. Иногда ночью сердце Хосока кололо от холодного осознания: возможно, поэтому Минсон решил завести с ним отношения. Возможно, ему больше ничего не оставалось, возможно, он чувствовал, что вскоре уйдет туда, откуда не возвращаются. Возможно, он начал встречаться с Хосоком только для того, чтобы Хосок потом остался с его сыном. Осознание этого холодной дрожью оседало на молодом человеке. Ведь у Минсона получилось исполнить задуманное. Чонин теперь в надежных руках. — Он… — Тот доктор, — мальчик обтер влажный пот тыльной стороной ладони, — он был добрым. — Ты… помнишь его еще? — Хосок усмехнулся — ведь только смех смог бы скрыть дрожь его голоса. — Вспомнил вот сегодня. Когда у тебя яичница за завтраком подгорела. Вспомнил, что он готовил какую-то гадость мне. — Зато полезную… — Так когда он вернется? — А ты… Чонин… Хосок отложил нож и обрет руки о полотенце рядом, присел перед мальчиком — не только для того, чтобы смотреть ему в глаза, но и для того, чтобы успокоить дрожащие колени. Ведь о Юнги он не забывал. Не было ни дня, когда бы он не вспоминал о Юнги. — Ты бы… хотел?.. Чонин пожал плечами и опустил глаза — Хосок в который раз приметил, что мальчишка уже успел сильно вырасти. С последней встречи с Юнги уж точно. Ведь прошло много времени. — Он, вроде… — тянул Чонин, — нормальный. Ты улыбался с ним. — Я и сейчас улыбаюсь! — Хосок игриво хмурится. — Не так. По-другому. Так он вернется? — Чонин… — Хосок опустил на его плечо руку, — прошло много времени. Чонин… прошел год. Целый год. Он, может, уже и не… — Год — это много что ли? — Как маленькая жизнь. — Или как один день, — легко бросил Чонин, — не знаю. По-моему одно и то же. Хосок, я пить хочу! Налей еще, пожалуйста! Облегченно, он поднялся и отвернулся: теперь можно выпустить эмоции на лицо. Ведь не было и дня, когда бы он не думал о Юнги. Все триста шестьдесят пять дней и еще чуть-чуть больше. Он считал. Считал, когда в одиночку ездил в больницу к тому, что осталось от Минсона. Когда попытался выйти на связь с его родителями и получил молчание. Когда боролся с службами опеки и все же оформил опекунство. Каждый раз, когда они с Чонином ходили на приемы к специалисту и каждый раз, когда слышал позитивные прогнозы от врачей. Хосок считал каждый пустой день, надеясь, что когда-то они встретятся вновь. Хотя бы на мгновение. Когда Чонин снова побежал на улицу, рука Хосока трусливо задержалась над телефоном. Прошел целый год. Они скупо поздравляли друг друга с праздниками, но Хосок не смел писать ему о чем-то большем: чтобы не поджигать ни самого себя, ни в первую очередь его. Хосок не хотел, чтобы Юнги привязывался к нему — потому отвязывал всеми способами. И продолжал считать дни. Рука притянулась к телефону.

13.

А Юнги ждал этого. Все это время. Продолжнал жить, но ждал. Продолжал лечить детей, общаться с людьми, заводить знакомства, пробовать новую еду, читать книги, путешествовать. Но это не было так ярко, как могло бы быть: потому что он не мог наслаждаться всем этим, пока Хосок справлялся со всеми накопившимися вещами в одиночку. Он продолжал лечить детей и со стыдом думал о том, что слишком надеется, что следующим ребенком на приеме будет Чонин. Он общался с людьми, но видел в них только очередной перевалочный пункт, а не конечную точку назначения. Он заводил знакомства, но никому не мог отдать себя также, как это было с Хосоком. Он пробовал новую еду, но вкусной оставалась та, что они ели с Хосоком и Чонином в один из вечеров, когда они жили вместе. Он читал книги и в каждой строчке пытался разглядеть Хосока. Он путешествовал, но пытался смотреть на мир его глазами. Иногда он с удивлением обнаруживал, что год назад вместе с Хосоком они прожили не больше недели. Как одна неделя могла так его поменять? Но он знал ответ: не неделя изменила все в его жизни. А Хосок и Чонин. И он с замиранием сердца ждал. И когда он получил сообщение от Хосока, то понял, что всегда знал, что это обязательно произойдет. Он долго вчитывался в несколько слов, обнимал глазами каждую букву. Когда спящий парень рядом с ним пошевелился, то Юнги понял, что будет в его глазах самой последней сволочью: — Джун. Прости. Тебе пора. Я возвращаюсь домой. — Ч… что? — сонно бормотал он, щуря глаза, — мы же… у тебя? — Иначе возвращаюсь, Джун. Извини, — мужчина поднялся, — извини. Оставайся до утра. Я не буду выгонять тебя ночью. Но уйду на диван. — Да что происходит?.. — Я изначально говорил тебе, какого рода у нас будут отношения, — подошел к двери, — и они только что законичились.

14.

Не было этого года. Не было этих серых бесконечных дней друг без друга. Когда Хосок посмотрел в глаза Юнги, он понял это. Они ни на секунду не расставались. Хосок решил, что первая встреча пока пройдет без Чонина: было много благородных поводов поступить именно так, но главный аргумент эгоистичный — Хосок не хотел делить первую встречу с Чонином. Хотел забрать этот момент полностью себе. И он забрал. Расторился в долгих объятиях и в родном запахе Юнги. Растворился в его руках и потерялся в его голосе. Забылся в его словах и потерялся во взгляде. И решил, что больше никогда не будет только лишь самим собой — он будет еще и тем, кто носит в себе это чувство, полностью пропитанное Юнги. — Прости, прости, прости, Юнги, — тихо шептал Хосок, — целый год. Это непомерно долго. Это слишком долго. Я… прости. Слишком много времени прошло. — Ты думаешь, что год — это много? — мужчина слегка отстранился, придерживая локти Хосока, — год может быть бесконечным, год может быть одним днем. Для меня это был один день. Очень странный и ненужный, — улыбнулся мягко. — Чонин сказал что-то похожее, — забывшись, Хосок улыбнулся. И рука его дрогнула. И притянулась к черному выбившемуся локону. Молодой человек аккуратно поправил волосы, заправив их за ухо и понял, что теперь это слишком сложно — перестать касаться его. — Как Чонин? — склонил голову мужчина. — Подрос, — улыбнулся Хосок мягко, — он уже… больше осознает этот мир. Психика его более устойчива теперь… то есть… мы занимаемся терапией. Разговариваем обо всем на свете. Он задает тысячи вопросов — приходится терпеливо отвечать на все. Я показываю ему, что нет никого ценнее в этом мире. Думаю, он это видит. Думаю… если у него и есть шансы заболеть шизофренией, то минимальные. Так что… с ним все замечательно. Я теперь его официальный опекун, Юнги. Рука Хосока непослушная — он ругался на нее, но ничего не смог с ней поделать. Она так и осталась лежать на груди Юнги. — Поздравляю. Хосок… ты… у меня нет слов. Ты потрясающий. — Прекратите, доктор, — усмехнулся он, — иначе придется делать сердечно-легочную реанимацию. — Надеюсь, до этого не дойдет. Но я если что всегда готов. Хосок… — Юнги провел по его рукам, останавливаясь у локтей, и улыбка его исчезла: прежде, чем они продолжат, он должен рассказать об этом, — этот день без тебя был долгим и странным. Я многое делал. И Юнги увидел то, чего боялся: блеск в глазах Хосока будто бы стал тусклеее. — Я могу понять, — быстро кивнул он, опустив глаза, — я могу понять, — повторил больше для себя. — Хосок. Я не хочу тянуть с этим. Хосок замер в ожидании. Он уже знал, что конкретно услышит, но его сердце все равно ускорилось. «У меня были другие мужчины, Хосок».

16.

Хосок только закрыл глаза и глухо усмехнулся, притянувшись к мужчине. Юнги удивился и, нахмурившись, опустил взгляд. — Ну и слава Богу, — тихо проговорил Хосок, — значит, с тобой все в порядке. — Что?.. — Юнги. Я и не хотел, чтобы мы друг друга тяготили. То есть… Я не хотел, чтобы ты… видел во мне последнюю надежду или что-то вроде этого. Я счастлив, что ты жил, а не существовал, понимаешь? — погладил его по груди, — мы не давали друг другу обещаний. Не понимаю, почему ты подумал, что это может быть проблемой. Я тоже… встречался кое с кем. Но… только для секса. Все же год это… — Много… — усмехнувшись, продолжил Юнги, — говорю же. Долгий и странный день. — Да, — кивнул Хосок, — но честно, Юнги… мне никогда не хотелось, чтобы это были другие люди. — Я знаю. Мне тоже. Все они были только… доказательством. Того, что… — Юнги прикрыл глаза, — того, что другие мне не нужны. Возможно, еще рано такое говорить. Возможно, я опять возложу на тебя лишний груз этими словами, но это правда. Ты сказал, что я все это время жил, а не существовал, но я не особо в этом уверен: я скорее… притворялся, что живу. — Прости, — Хосок обхватил его за плечи, — прости. Прости. — Твоей вины же нет. Так нужно было. — Да, знаю. Но все равно. Прости. Не знаю. Чувствую себя виноватым. — Прекращай уже так чувствовать, а? — Юнги улыбнулся, обхватив его за торс, — знаешь, Хосок. Наш дом просуществовал не больше недели. Но мы знаем, что мы можем туда вернуться. Вместе. Втроем. — Ты точно уверен? — Будет задвать такие вопросы, я начну придумывать какие-нибудь штрафы для тебя, — Юнги мягко усмехнулся, — один такой вопрос и тогда придется выписать тебе поцелуи, чтобы ты перестал сомневаться. — Юнги, — усмехнулся Хосок, придерживая того за плечи, — ты точно уверен? — Тебе штраф. — Выписывай. Не было этого года. Был только один очень странный и длинный день, который закончился на губах Хосока. Этот день стоило прожить ради того, чтобы прожить его окончание. Когда Юнги притянулся к нему, когда вновь встретился, то выдохнул и расслабился. Хосок обхватил его крепче, расслабившись. Они дома.

17.

Ужин прошел хорошо. Переплетенные руки руки с Юнги не стали триггером для Чонина — многое внутри его черепной коробки изменилось за это время. Он и правда подрос. И правда был рад видеть Юнги. Но это не стало чем-то необычным для ребенка: возвращение Юнги почему-то воспринялось обыденностью — будто так и нужно. Будто они всегда вот так втроем готовили ужин; всегда втроем усаживались за стол и глупо болтали обо всем на свете. Будто Юнги всегда целовал Хосока в щеку, а Хосок будто всегда обнимал Юнги. Так всегда должно было быть. И пусть остались еще многие мысли, которые тяготили Хосока, он знал, что будет еще много вечеров, когда он может обсудить это с Юнги и расставить все по полкам. Главное свое переживание — сбор документов для усыновления — он тщательно скрывал от Чонина; только Юнги иногда замечал беспокойство в его глазах, а потом бережно целовал, успокаивая. Этот момент они тоже обсудили — Юнги его, конечно, поддержал, но основания для переживаний были: в усыновлении могли отказать; мужчина сказал, что поможет Хосоку во всем, и это его действительно успокоило. Хосок не один больше. И больше не останется один на один со своими проблемами. И когда после ужина они укладывали Чонина спать, Хосок заметил на лице ребенка настоящее спокойствие и, быть может, признаки настоящего детского счастья — его понимание, что он не один. Что рядом с ним взрослые, которым он небезразличен. Что его любят. Все, что сделал Хосок за это время, и было ради этой маленькой полусонной улыбки. Дать этому ребенку счастливое детство и возможность на счастливую здоровую жизнь. И это окупает все. Все переживания и страхи. Все тревоги. — Доброй ночи, — Чонин прикрыл глаза, когда Хосок мягко поцеловал его перед сном, — пап, а мы же завтра в парк пойдем? Пойдем же? И Юнги почувствовал, как от неожиданности сжалась рука Хосока на его ладони; как он напряженно застыл и обеспокоенно взглянул в его глаза. Ему же не послышалось? — Пап? — Да. Да, конечно. Конечно, — быстро затараторил Хосок, кусая губу, а потом снова притягиваясь для маленького поцелуя в макушку ребенка, — засыпай, лисенок. Я люблю тебя. И когда они закрыли дверь за собой и когда Юнги увидел настоящие слезы в глазах Хосока, то понял, что, кажется, это был самый первый раз, когда Чонин назвал его так. Вот он и стал папой. Хосок беззвучно и трепетно плакал, прижимаясь к Юнги. Юнги хотелось плакать тоже, но он сдерживался, гладя Хосока по спине. И он знал, что теперь слезы в этом доме будут только по счастливым, радостным поводам. И когда в голове Юнги проскальзывает мысль, что они нашли друг друга, чтобы стать семьей, тогда и его глаза начали слезиться. Они не одни. Они дома. Вместе. — Хосок. Ты потрясающий, — шептал сдавленно он, — когда Чонин подрастет, он по-настоящему поймет, что ты для него сделал. — Прекрати, иначе я все слезами залью, — нервно посмеялся, — и ты, Юнги. Ты тоже. Юнги. Давай… вместе сделаем для этого ребенка все самое лучшее? Юнги. Я же… я же люблю тебя. Я хочу… — Я тоже люблю тебя. Давно уже это знаю и давно это понял, — обнял покрепче, — и я сразу понял, что ты Чонина не бросишь. Что он будет с тобой. И я надеюсь, что и со мной тоже. Что вы примите меня… — Тебе тоже начать выписывать штрафы? Юнги. Ты и должен быть с нами. Ты нужен мне. И Чонину больше. Никаких больше длинных и странных дней в нашей жизни — Больше никаких странных и длинных дней в нашей жизни, — подтвердил он, — ну что, папа, — улыбнулся, — готов к новой главе в наших жизнях? — Давно уж готов, — усмехнулся Хосок, застынув у губ, — теперь и ты готовься стать папой. В свидетельстве об усыновлении Чонина пустует одна графа. — Значит, самое время вписать туда мое имя. Хосок накрыл его губы своими, закрыв глаза. И неосознанно поблагодарил Чонина за тот случай чуть больше года назад, когда слегка простудился. Когда он подрастет, он поймет, что сделал для их семьи. Когда он подрастет, он поймет, что и создал их семью.