my star and my universe

Сатурн — планета одиноких

> вигуки

> огромный космический корабль

бороздит просторы необъятного космоса…

кто-то сбивает его с заданного курса.

— Раньше… когда-то очень давно… — бархатный голос Ви скользит по выбеленному почти скрипящему от чистоты и стерильности пространству космического корабля. Он подходит к иллюминатору: черная пустота, изрезанная далекими сияющими звездами и системами, холодные безжизненные планеты Солнечной системы… покинутая человечеством Земля уже почти не сияет блеском перегруженных мегаполисов. — Там, наверное, уже и не осталось ничего… — замечает он вскользь, — лишь измученные осколки того, что осталось после Войны… когда человечество еще главенствовало в Солнечной системе, — темноволосый возвращается к прежней мысли, — ах да… у них была… международная космическая станция. Бесстрашные космонавты тех времен могли наблюдать закаты и рассветы на ней каждые сорок пять минут, — он отворачивается от иллюминатора, чуть проходя вглубь космического корабля. Его бархатные тапочки шоркают по поверхности, белая шелковая пижама скользит по холодной коже, пока сам он держит в руках красивую расписанную чашечку из дорогого сервиза — насколько он помнит, технология еще с Первой Земли: лишь десятки представителей человеческой расы теперь смогут воссоздать такие шедевры прошлого. Даже грустно немного… — …Но ведь скорость МКС было всего лишь двадцать семь и семь тысяч километров в час… — холодно усмехается, — сейчас наши даже самые старые корабли не ползают на таких низких скоростях… — он чуть склоняет голову вбок, задумываясь, — интересно, зачем Метиде понадобилось отправлять нас на ядовитую Колыбель Человечества? Что они пытаются там разыскать? — он опять ведет взглядом вбок, натыкаясь на мутную планетку с выжженной землей, — говорят, раньше она была зеленой… теперь это высушенная пустыня с бушующими там ветрами и низкой концентрацией кислорода… Но сначала, конечно, Сатурн… — Ви продвигается к медицинскому корпусу с капсулами, продолжая. Прозрачный отсек формы параллелепипеда работает исправно: все системы жизнеобеспечения в норме, показатели Чонгука тоже прекрасны — как будто бы Чон и не находится в гипер-сне уже седьмой месяц подряд… Ви вглядывается в спокойное спящее лицо с закрытыми глазами, почти умиляется, всматриваясь… Почти что материнская утроба: Чонгук покоится в теплом солоноватом растворе, дышит специальным газом, питается через трубочки… если и есть самое безопасное и дружелюбное место во всем космосе, то вот оно. Датчики вот-вот должны начать автоматический процесс СИСП и дальнейшего возвращения в сознание; Ви внимательно смотрит на показатели, размышляя: — Знаешь, Чонгук, это так странно, что твои предки назвали наш новый дом Сатурном, — продолжает он, хотя знает, что парень его не слышит, — тот Сатурн, на который мы направляемся… не подойдет тебе. Ах, да, наверное, мне давно следовало тебе об этом сказать? — мнет губы, улыбаясь, — я получил интересный сигнал оттуда… но это может быть опасно. Ты можешь… помешать. Лучше спи здесь… Ви почти не раздумывает: тянет руку к приборным панелям, вводит необходимые данные, пароль безопасности… Сомнение лишь на мгновение колит его мыслительный процесс, но палец сам собой жмет кнопку. — СИСП отключена, — оповещает бортовой помощник с искусственным интеллектом, голос которого уж очень похож на голос Ви: даже смешно… — желаете выставить новые настройки СИСП? — Нет, я сам его разбужу… позже, — он ухмыляется, — но на всякий случай… разбуди его через тридцать лет… если не поступит распоряжение от меня. — Ресурсов хватит лишь на двадцать девять лет и три месяца, Ви, — продолжает помощник. — Пусть так, — тот ставит чашечку на столик неподалеку, затем возвращается обратно к капсуле: Губы Чонгука едва приоткрыты, и Ви внимательно их рассматривает, вновь склоняя голову, чуть улыбаясь: — Вам, людям, всегда сложно было понять нас, — улыбается Ви, — но ты поймешь, Чонгук… обязательно… просто никто не должен знать об этом сигнале с Первого Сатурна… да и в ваших детских сказках всегда говорили, что Сатурн — планета одиноких, а я самый… Ви делает паузу отходя обратно к иллюминатору: газовый гигант маячит впереди — наверное, если бы у него было сердце… он бы что-нибудь почувствовал. — …А я сейчас самый одинокий андроид на свете, — улыбается Ви, оборачиваясь, — очень жаль, то человечество так оплошало и выбрало именно меня на эту миссию… а ты спи, маленький принц… я и мои товарищи… сделаем так, чтобы ты проснулся в совсем другом мире.

Брелок

> соупы/намги

> постапокалипсис

> Человечество находится на грани уничтожения:

врагами стали потомки и… природа.

Диск золотого солнца касается горизонта впереди, уводя за собой дневную жару; дышать становится легче, но ненамного — остатки песчаной бури забиваются под многослойную одежду и платок на носу, через очки едва ли что-то видно. Но совсем скоро раскаленная пустыня окунается в синие сумерки, и есть несколько мгновений на то, чтобы осмотреться вокруг без специального снаряжения. Юнги снимает очки, быстро моргает, и голубые глаза впиваются в холодеющее пространство вокруг Покинутое кольцо, к которому они приблизились, могло принадлежать кому угодно, Юнги понимает это: типичные камни-якоря для тканевых палаток, которые бросили тут же, пустой котелок и несколько консервных банок — совсем недавно здесь кто-то стоял лагерем: от проженных веток бывшего костра еще пахнет дымом. Но были ли это… они? — Тут мог быть кто угодно, — подтверждает догадки Намджун, осматривая территорию кольца, — ты и сам понимаешь это, — Ким вздыхает, — слушай, мы ищем отряд Хосока уже не первый месяц… шансов найти их живыми… — Намджун… — Хосок и мой друг, пойми, — разбивает словами мужчина, подходя ближе, — но мы тратим столько ресурсов, чтобы отыскать их… С каждым днем шансов все меньше, мы даже не знаем, живы ли они… а если живы, то за ними могут охотиться тарлаки. И если принять это во внимание, Чон сделает все, чтобы не попасться им. А если он будет заметать следы от этих тварей, то нам их не найти и подавно. — Но что… что если они ранены? — не прекращает попыток Мин, чуть сдвигая маску с лица, — что если у них заканчивается пропитание…? — Если бы они хотели, чтобы мы их нашли… оставили бы знак? — качает головой, — но какой знак можно оставить таким образом, чтобы не поняли тарлаки? Эти твари… умнее нас. Любая неосторожность со стороны Чона… Юнги, я давно должен был тебе это сказать, — Ким вздыхает, — это наша последняя вылазка. Больше продолжаться это не может. Теперь отряд Чона, если они живы, конечно, сам по себе, — мужчина кладет свою огромную руку на плечо побледневшего Мина. Конечно, это не может продолжаться вечно. Но…но Хосок… он не мог. — Завтра мы возвращаемся в лагерь, — Ким шмыгает носом, отступая на шаг назад, — знаешь, что мне сказал Хосок, когда уходил на это задание? Что уходит он без надежды вернуться… так, по его словам, вероятность на успех была выше, глупость же? — Не глупость, — сглатывает, — только отказавшись от всего земного и материального, только приняв свою смерть, еще будучи живым, есть вероятность ее избежать. Ты не изучал военный трактат? — Все равно глупость, — не понимает парень, — просто я хотел бы сказать тебе, чтобы… ты прекращал с надеждой. Она ослепляет… делает дурным. Переспи с этой мыслью, ладно? Я установлю защиту, — Джун отходит, копошась в остатках временного пристанища, — Темнеет. Эй, а тот, кто здесь был прежде оставил здесь много трейсов! Нам повезло. Ким шуршит сзади — его Мин почти не замечает: глядит в густеющую темноту впереди, в застывший и холодеющий океан песка, в бескрайнюю даль, пронзенную пустотой. «Если бы они хотели, чтобы мы их нашли… оставили бы знаки». Оборачивается с последними лучами золотистого света, глазами рыская по кругу. Ну же Хосок… дай себя найти…

***

— Эээ…? — неуверенно тянет мальчик, рассматривая брелок на руке, — это… что? Хосок вглядывается в, наверное, самый дешевый брелок в виде ананаса во всем Восточном Рынке: пластмассовая безвкусная безделушка; чуть щурится, видит небольшой оскол на одном из зеленых лепестков — он даже не купил этот брелок… отдает уже использованный…? Где он его нашел, на мусорке? — Это… — Мин квасится от красноты смущения, чешет затылок, отводя взгляд, — не нравится, отдай обратно, ясно? Мальчик тянет свои ручки к подарку, но Хосок быстро одергивает их назад, прижимая ананасик к груди: — Нет, мне нравится! — возмущается в ответ, — очень… красивый! — Боже… — Правда! — Просто отдай и забудь об этом, умоляю! — Мне правда нравится! — Чон выставляет руку вперед, почти случайно касаясь ей плеча Юнги: больного плеча Юнги — аккуратно кладет ладонь на него, почти поглаживая, — просто мне… никогда не дарили подарков, — Хосок смущенно улыбается, вертя в руках брелок, — я буду беречь его, Юнги. Спасибо. Когда Хосок поднимает глаза и сталкивается взглядом с Мином, тот незаметно прикусывает губу и решает для себя одну вещь — этот брелок, он, и правда, безделушка, коих много, но… но у Юнги больше не было ничего, чтобы он мог подарить Хосоку. А подарить хотелось, потому то… да без причины хотелось. И раз Чон Хосок будет беречь этот глупый брелок с ананасом, то он, Мин Юнги, будет беречь Чон Хосока.

***

Он глядит на покосившуюся от ветра палочку, что почти замело песком: когда здесь стоял прежний лагерь, эта палка была основанием большого шатра, возможно, штаба, но пустыня пожирает все за считанные дни… …Если бы они пришли хотя бы на пару часов, если бы хотя бы на минуту замедлились, если бы пошли по другому маршруту, если бы отклонились от намеченных планов, то… Юнги никогда бы не нашел уже почти выцветший, но все тот же самый брелок в виде ананаса со сколом на одном зеленом листике. Он никогда бы не нашел Хосока. Когда он берет его в руку и закрывает глаза, то понимает, что остался последний шаг. Последний шаг для того, чтобы найти оберегаемого. И пусть надежда ослепляет… он рад быть ослепленным ею — пусть даже если это прямая дорога в могилу: — Намджун, — говорит он бодрым голосом, сжимая брелок, поднося его к губам и почти… почти ощущая запах Хосока, почти слыша его голос, — завтра с утра возвращайся в лагерь. Я продолжу поиски.

Жизнь без него

> намги

> Prodigy — The day is my enemy

> у вора-пилота интересный заказ…

но заказчик еще интереснее.

Дождь бьет в лобовое стекло кара крупными каплями — Мин аккуратно подается вперед, смотрит вокруг: ночной город почти тонет в дожде; густой туман аккуратно стелется по асфальту, изредка волнуемый случайными редкими прохожими, что бегут до крыши не снимая капюшонов с головы; из канализационных люков, куда стекает грязная, мутная, дождевая вода, столбиками вьется влажный пар, упирающийся в мостовую, под которой притих Юнги. Он поднимает глаза наверх, взглядом пытаясь выползти за широкий мост: небоскребы-гиганты упираются в никое небо, на облаках которого отсвечивают цвета неоновых вывесок; кары режут небо, за ними следуют большие пассажирские басы с десятками людей на борту: на их выпяченных брюхах светится очередная реклама, отсвечивающая то красным, то белым — молодая девушка любезно просит посетить район Хваге в поиске дешевых развлечений и удовольствий… Парень лишь недовольно фыркает, откидываясь обратно на сидение, быстро пристегиваясь ремнем безопасности. Движок под капотом бодро тарахтит, будто задаваясь теряясь в догадках, почему они до сих пор стоят — Мин и сам бы был не прочь полетать, но… сейчас будет лучше переждать. Но это не удается… Яркий свет фар бьет через заднее стекло в зеркало заднего вида — Юнги хватает пары секунд, чтобы понять, что борахи все-таки его нашли: колко улыбается самому себе — эти тупицы на этот раз быстро нашли его. Он жмет педаль в пол, кар соскальзывает с асфальта, взмывая вверх: машина разрезает плотный туман, поднимается примерно до второго уровня — пешеходные улицы здесь перекрыты ржавыми крышами, из палаток с лапшой выбивается аромат острых приправ и перца, согнутые людишки торопливо клокочут палочками, цепляя еду, запивая фиолетовой энергетической жидкостью; голографические рекламные фигурки пристают к прохожим, пока из открытых дверей бара высовываются разноцветные головы с пьяными глазами и ехидными улыбками — слишком типичная картина для этих мест; Мин несется дальше, пролетая почти над их головами: сердце быстро бьется, кровь приливает к голове, и он слизывает сладкий вкус адреналина с губ — это то самое чувство. То самое чувство, ради которого… это все. Мельком смотрит назад — теперь за ним увязалось целых три кара борахов: смеется. Не самая лучшая ситуация, но бывало похуже. Неприятельский кар опасно приближается, пока два других пытаются зажать его с двух сторон; он молниеносно ныряет вниз, почти на девяносто градусов направляя летающую машину в темные нижние уровни, выигрывая пару секунд. Один из каров до жути неловко шкрябает нижний уровень небоскреба, повреждая собственные закрылки, теряя управление, опасно несясь в Минов кар: ему некуда свернуть — стены со всех сторон, впереди тупик и неуправляемый подбитый кар, наверху еще двое… Чуть кусает губу, вдруг выворачивая руль на сто восемьдесят градусов — кар кружит вокруг собственной по диагонали вперед, ему чудом удается проскользнуть меж падающего кара и настигающих его борахов; опять вырывается вперед, переключая передачу — сейчас он хочет вырваться на верхние уровни, те, что почти над облаками; воздух там чище… Юнги хихикает, быстро глядя назад: конечно, эти тупорылые твари не хотят его отпускать просто так… он ведь украл у них лучший кар из всех возможных — такой даже до другой планеты дотянет. Кар вырывается из слоя облаков: здесь можно увидеть чистое звездное небо, огромную Луну, тут уже не идет дождь… только шпили башен и небоскребов растут снизу, как маленькие грибочки, выковыриваясь в пространстве. Парень петляет меж них, переходя на немыслимые скорости — наверняка, эти богачи с высоких этажей уже вовсю глазеют на эту погоню, хлопая по своим толстым животам от веселья — для них это забава, для Юнги это — жизнь. Вой полицейского патруля начинает звучать сбоку, потом проникает на чистоту кара, взламывая аудио-систему: вот так, сразу же. — Это автоматическая система оповещения «Ви», — стальной голос раскалывает голову Мина своей громкостью, — немедленно остановите кар и ждите проверки патруля «UGH», повторяю, немедленно остановите кар и ждите проверки патруля «UGH», иначе патруль будет вынужден применить силу. — Выкуси-ка мой… — ругается Мин, вырубая звук, затем опять ныряя в облака. Кнопки быстро щелкают на панели управления, почти обесточивают машину, вырубают свет, мощный движок: леветаторы позволяют кару планировать, и Юнги остается лишь неслышно рассекать в пласту облаков, дожидаясь, когда патруль расправится с борахам… …Сердце продолжает быстро стучать, и гонщик готов поклясться, что почти ничего не может быть таким же сладким на вкус, как это ощущение… Но постепенно он успокаивается, сглатывая: он в очередной раз обвел этих тупиц вокруг пальца. Теперь пора встретиться в заказчиком…

***

В большом ангаре нижнего уровня влажно, холодно: и почему они всегда выбирают такие неприятные места для встречи? От капота все еще веет почти настоящим жаром, и Юнги почти ласково проходится по крышке, когда слышит за собой неторопливые шаги: он смотрит на кар почти с печалью — он с радостью оставил бы эту малышку себе, но… — Нравится? — голос трещит в ангаре, и Юнги почти с удивлением оборачивается… этот голос… этот голос! Он оборачивается в страхе и видит вытянутое лицо молодого человека в деловом костюме — в руках черный кейс, на лице довольная улыбка и очки в черной оправе. — Т…т-ы… — Мин почти что отходит назад — так, если бы увидел настоящего призрака. — Знаю, знаю, — усмехается Намджун, останавливаясь в паре шагов, — но об этом позже. Сейчас у меня не так много времени все объяснить. — Но… ты же… — грудь жжет от обиды, от отчаяния, от невыносимости происходящего… но еще больше от того… как он рад его видеть… живым и невредимым, — ты…! — Наверное, ты очень зол на меня, — соглашается парень, чуть опуская голову, — могу представить… — Да ты! — Мин быстро приближается к нему, сжимая кулаки: хоть сейчас бы разорвал его на кусочки — чувств внутри так много, и они все мешаются друг с другом: от ребячьей радости до стариковой горькой ненависти… — Юнги, мне правда некогда, — он выставляет руку вперед, указывая потом на кейс в своей руке, — твоя награда. И… Ты ведь понимаешь, что все это не просто так? — он ухмыляется. — Не просто так?! Ты, наверное, меня тоже не просто так бросил, ничего не объяснив, — начинает злиться, — наверное, не просто так взял и исчез?! — Не просто так, — оставляет после себя паузу, — …я пытался тебя разыскать. Но ты… как будто сжег все мосты за собой, я… это было очень трудно. Найти тебя… мне это было необходимо, — вздыхает, — прости, что я так обошелся с тобой… Но когда я услышал о таинственном безбашенном воре каров, то подумал, что… это можешь быть только ты. — Конечно… конечно, я сжег все мосты за собой, — с обидой бросает парень, — я не хотел, чтобы меня находили… все вокруг меня… решают, что меня можно бросить и… — говорить становится тяжело, — и я решил, что больше никогда не буду держаться ни за людей, ни за что либо ещё. До тех пор, пока не почувствовал этот вкус… эту тягу… это ощущение, что еще немного, и ты кончишь плохо, этот драйв… адреналин… только это чувство после всего, что было, делало меня живым. И поэтому я понял, что не смогу жить без него. Вот и полюбуйся, что со мной натворили, — он вскидывает руками, почти хныча, — доволен? — Доволен, — Намджун крепче сжимает кейс, — то, что лежит внутри — лишь крупица того, что тебя ждет, если ты пойдешь со мной, — лицо опять режет улыбка, — но… но самое ценное — даже не деньги, а то, без чего ты не можешь жить… этот город очень быстро станет для тебя маленьким, а я предлагаю… повысить ставки, — приподнимает подбородок, — нам нужны талантливые пилоты. Юнги щурит глаза, прислушивается: звучит это… все очень соблазнительно. — В конце концов, у нас будет время расставить все по местам… ну… то, что произошло между нами, — он немного тянет, — мне правда очень жаль… Но, Юнги… это не только обо мне, еще и о… о нем… Юнги выставляет руку вперед, прерывая парня, чуть закрывая глаза. Сердце бьется почти также быстро, как от быстрой поездки, в которой одно неверное решение может привести к расплющенной черепной коробке и мозгам всмятку: здесь точно так же. Раздробит ли на кусочки это решение? Очевидно, что да. — Кто… кто вы такие? — Мин знает, что согласится — уже согласен. Намджун тоже это знает. Он ехидно улыбается, протягивая руку для рукопожатия: — Ты когда-нибудь слышал о Метиде?

Знакомый запах

> тэджины

> кровь/элементы боевика/насилие/военные действия +

совсем немнооого юмора

> Ученый и Медик спасают свои жизни.

Одного из них почти воскрешает… слишком знакомый запах.

Шум выстрелов все еще стоит в ушах: жизнь только что мелькала перед глазами Тэхёна раз триста — карточки воспоминаний быстро перелистываются в его памяти, пока все внутри ходит ходуном: не думал он, что близость пуль так на него повлияет… Плечо тянет вниз вместе с бессознательным телом, которое он тащит на себе: глядит краем глаза — Сокджину совсем плохо… его так неудачно подстрелили в бок, что Тэхёну начинает казаться, что на этот раз им не выбраться. — Титан, Титан! Я Пандора! Прошу на связь! — быстро щебечет он в рацию, прикрепленную к плечу — Пандора, я — Титан! На связи! — Прометей подбит, прошу прикрытия на время оказания первой медицинской помощи! Без реанимации не обойтись… — он снова глядит на уже почти белого Сокджина, чертыхаясь, — Прометей в отключке, как приняли? — Это Титан! Принято! Видим ваши координаты, высылаем отряд для защиты… Взрыв позади заставляет Тэхёна в страхе пригнуться, обернуться: за ними нет хвоста, что уже хорошо… плохо то, что за ними кровавая полоса от Сокджина: по ней за ними быстро выйдут на след. Тэхён смотрит вперед, видя небольшое укрытие: разрушенный когда-то давно воздушный корабль почти превратился в навес, где можно переждать какое-то время и попытаться вытащить Кима; но если вдруг там притаились кровожадные твари, им не сдобровать… — Пандора! — снова шипит рация на плече, — …вытащите нашего ученого, — голос на том конце взволнован, — это ваша прямая обязанность. Приказ Метиды. — Приказ принят, — звонко отвечает он, наконец, добираясь до укрытия, — я тебе глотку разорву, если ты вдруг решишь умереть сейчас! — шикает темноволосый, располагая Сокджина на земле, быстро расстегивая на нем защитную одежду, пропитанную кровью, — черт, ты… ты потерял много крови… За спиной слышатся новые выстрелы, взрывы; вертушки кружат в небе, быстро рассекая по воздуху, пока неприятели продолжают наступление — все это Тэхён почти не слышит: он сосредоточен на реанимации: вообще-то, он не планировал становиться военным медиком, но таковы уж обстоятельства — он готов поспорить, Сокджин тоже не особо стремился стать расстрелянным тельцем без крови… Быстро закидывает его голову чуть назад, второй рукой рыская в сумке, пока кровь все продолжает литься из открытой раны: — Артериальная, — вглядывается в цвет крови, пальцами шарясь в сумке, не находя нужный заживляющий пластырь и кровоостанавливающий спрей: счет сейчас идет на секунды — юркие пальцы заползают внутрь раны, затыкая ими прострел — кажется, там, внутри него, все еще остатки пули, — нет, доставать ее сейчас из тебя будет только хуже… тебя бы на операционный стол, — сглатывает, — но ты держись! Уж я то вытащу тебя… Руки врача не дрожат. Когда Тэхён, наконец, находит необходимые медикаменты, дело идет проще, и даже взрывы позади не отвлекают темноволосого от сложного процесса. — Давай… ты нужен нам в сознании… здоровый… сильный, — Тэхён почти молит его, прислушиваясь к сердцебиению: оно слабое, едва прослеживаемое, но оно… есть, — давай… сейчас тебя откачают по-настоящему, Сокджин, — он обхватывает его лицо, понимая, что сделал сейчас уже все, что мог, — ты нужен им… нужен… ты нужен мне, Сокджин… — Какая удача, — клокочет синтезированный голос за спиной: Тэхён медленно оборачивается. Красные глазницы шлема врага смотрят прямо на них; эта тварь с трудом удерживает генномодифицированного волка на привязи, который вырывается к ним с пеной у рта; Тэхён почти не дрожит — во время обучения им вбивали, что… что смерти бояться не стоит. Стоит бояться бесполезной смерти, а он уже и так внес немалый вклад… Но Сокджин… не должен умереть сейчас. — Это тот самый ученый, если не ошибаюсь? — фигура в черном обмундировании начинает спускаться с пригорка, продолжая удерживать зверя, — мой дружок выследил вас по запаху его вкусной крови… — Вы поздно, — сглатывает Тэхён, разворачиваясь, — он… мертв. Я не успел его спасти. Ваши подстрелили его — когда будете рыться в его теле и найдете пулю, найдете и того, кто убил — думаю, его казнь будет показательной. — Думаешь, я поверю в то, что Пандора не смогла спасти Прометея? — смеется тот, и датчики до зловеще-уродливого меняют его голос, — откуда… откуда я это знаю? У нас тоже есть свои ученые… Тэхён… или будет правильно, если я назову тебя… Он не успевает закончить — резвая пуля, пробивающая броню этих тварей затыкает его навсегда, Тэхён лишь успевает почувствовать волнения воздуха: патрон с едва слышным хлопком вылетает прямиком из-за его уха… Сокджин…? Но он не успевает обернуться, только вскакивает на ноги, видя, как разъяренный гигантский волк с дикими глазами мчится прямо на них — зверюга опасно рычит, приближаясь, Тэхён в страхе ощупывает свой пояс — позорно пустой пояс: видимо снял его вместе со своей сумкой с припасами; даже бедненького пистолета нет… За себя ему не страшно, но Сокджин…? Да, ему отдали приказ, но спасти его он хочет не только лишь из-за приказа… Ему правда нужен Сокджин — лучше умереть самому, чем дать ему погибнуть. Он выходит вперед, надеясь заслонить собой парня, кинуться на волка и бороться с ним так долго как может… он глядит в глаза зверя, чуть оголяет собственные зубы и сутулится, готовясь к схватке с монстром… но огонь вдруг догоняет волка быстрее, жадно начиная облизывать его и кусать за шерсть; Тэхён почти удивленно отступает назад, видя затем униформу соратников. — Ты что, в самоубийцы решил податься?! — кричат те, прорываясь сквозь скулеж волка, — как ученый? Он жив? Темноволосый быстро оборачивается, в два шага настигает Сокджина — тот лежит бледный, неподвижный… держащий свой раненый бок и держащий пушку — ту самую, которой он пристрел тварь с красными глазами. Молодой человек едва улыбается, слабо держа глаза открытыми: — Ты! — Тэхён почти ругается, падая рядом с ним на колени, — я чуть… я чуть…! Зачем ты так пугаешь?! — Прости, — улыбается пришедший в сознание Сокджин, — я не нарочно… ты спас меня? — Конечно, я спас тебя! — Тэхён кладет окровавленные руки ему на шею, — я думал… это конец! — Я тоже… — ухмыляется, кладя затем голову на землю — глаза закрываются почти сами собой: Сокджин вдруг принюхивается, потом смеясь, — этот запах… черт… когда я был маленьким… хаха… знаешь, что такое шашлык? — Кажется… озеро какое-то? — Нет… — смеется, — это Иссык, а шашлык… это жареное мясо… на мангале, — он опять принюхивается, — этот волк прямо как шашлык… Такой запах знакомый… — Сокджин… — Я такой голодный… Хоть волка могу съесть… — он смеётся, оживая, — ты знаешь, что запахи — это самый сильный активатор памяти? Я прямо сейчас как будто дома… Папа жарит шашлык, мама режет свежие овощи… интересно, мы сможем когда-нибудь приготовить шашлык? — Ты не исправим!

Его глазами

> минимони/намджины

> людям свойственно привязываться к вещам,

которые когда-то принадлежали близким людям.

— Раньше такие носили для зрения, — довольный Чимин глядит на себя в зеркало, примеряя найденные очки: тяжелая черная оправа вдруг невероятно подчеркивает его острые скулы и пухлые губы, и он не может нарадоваться, — а еще для красоты… раньше я не понимал, а сейчас гляди-ка! Чимин игриво крутится вокруг себя, хихикая над своим же ребячеством: все ж таки, иногда так хочется побыть собой, несмотря на то, что… … не смотря на то, что приходится сражаться за собственную жизнь. Каждый день. Каждый час. Спасаться от полюбивших человечину тварей, а потом искать укрытие от выжигающих солнечных лучей… Соскребать еще пару часов жизни со дна консервной банки и подогревать тусклые минуты существования у костра черной морозной ночью… кутать крупицы священной жизни под одеялом и прятать ее от чужаков. Каждый день. Каждую минуту. …Исключая лишь эту самую минуту: минуту, когда Пак нечаянно вдруг находит эти глупые очки в комнате Намджуна и вспоминает прошлую жизнь — да, и его детство прошло несладко, приходилось едва сводить концы с концами, а родители света белого не видели из-за работы… но даже тогда было лучше: был дом. Была хоть какая-то стабильность, еще живые родители, сейчас же… Мир слишком изменился… Слишком. Кто бы мог представить? — У моего школьного учителя, который учил нас этой всякой информатике и программированию были такие… мне кажется, прямо точно такие же! — смеется, поправляя оправу на носу, — но эти… я в них вижу, как и обычно, значит, не для зрения — просто для красоты… как думаешь, если я попрошу Намджуна, он мне их подарит? — Сейчас же… и не ходит никто в таких? — сухо замечает Юнги, хмурясь, крутя в руках что-то совсем небольшое, оранжево-желтое, — ты будешь выглядеть дураком. Да и они могут привлечь ненужное внимание… — Ах, ты как всегда ничего не понимаешь, — он опять поворачивается к зеркалу, — нет, ну правда, я правда, как мой учитель…! Как его там звали? — задумывается, — учитель… учитель… Сокджин? Он был всего на пять лет меня старше, представляешь? Я слышал, директор называл его гением… наверное, так оно и есть: я ни черта не понимал что он пытается нам втереть. Снаружи небольшого глиняного домика слышатся быстрые шаги: Намджун вдруг… не просто заходит в крохотную комнату Чимина — залетает в нее, а глаза горят огнем и испугом; мельтешит глазами быстро, безмолвно, пока, наконец, не натыкается на Пака: когда видит на нем эти очки почти что теряет сознание, вдруг срываясь: — Чимин! — быстро подбегает он, быстро срывая их с настырного носа так, что Чимин аж неловко сжимается, сутуля плечи, по-щенячьи округляя глазки, — сколько раз я тебя просил не трогать вещи в моей комнате! Намджун быстро снимает их с парня, аккуратно устаивая затем на собственных ладонях, осматривая, будто бы Чимин мог их поцарапать или, что еще хуже, сломать. — Прости, прости, прости! — дует губы парень, поднимая бровки, — это что, какая-то ценность? На вид дешевка… Я не думал… — Ты и не должен был думать, просто не брать — что в этом сложного?! — ругается старший, скалясь, но потом выдыхая, — Чимин, мне… ничего для тебя не жалко, но прежде, чем взять — спроси. Эти очки для меня… — Прости, Намджун, — с видом виноватого котенка Чимин подходит ближе, протягивая ручку к локтю Кима, чуть склоняя голову к его плечу, будто ожидая поглаживания по волосам, — я даже представить не мог… — Они важны для меня… как память, — сглатывает, — раньше они принадлежали… очень дорогому мне человеку, которого… уже нет, и я… — Я…я! Я такой придурок! — дует губы, — прости, Джун, прости…! — Ладно… все в порядке, — успокаивается Намджун, чуть покачивая головой, отходя назад, — я не сентиментальный, вы знаете… но… эти очки… — Все в порядке, — спокойно произносит Юнги, — нам… свойственно привязываться к вещам, которые раньше принадлежали близким людям. Намджун и Юнги на мгновение сталкиваются взглядами… но ничего друг другу не говорят. — Спасибо… спасибо… что понимаете меня, — он еще раз смотрит на парней по очереди, чуть сильнее сжимая очки, — Чимин… ты… прости меня, я так страшно вспылил, ужасно… — перемещает свою руку на его шею, слегка поглаживая, отчего Пак едва улыбается, понимая, что прощен: — Я зайду к тебе чуть позже, хорошо? — едва краснеет парень, отводя взгляд от старшего. — Отлично, — выдыхает спокойно, — до вечера… Он выходит из комнаты Чимина не торопясь, вглядываясь в тяжелую черную оправу, что все еще лежит на его огромных ладонях — очки кажутся такими крошечными, будто игрушечными, будто никогда… Никогда и не принадлежали Ким Сокджину. Холод вечера кутает со всех сторон, он ускоряет шаг, торопится к своему домику почти на окраине их поселения… голова как-то сама собой поворачивается к деревянному покосившемуся домику, где уже давным-давно перестал гореть свет, откуда не доносятся голоса… его голос. Голос Сокджина. Покинутый дом черной тенью стоит вдалеке, даже здесь он слышит скрип половиц на трухлявой веранде под навесом: там уже давно никого не было… Глаза затем поднимаются к звездам над головой: Луна сияет ярко, невысоко сидя на голубеющем небе, что пожирает темнота… Предки говорили, что души всех ушедших селятся на Луне, а потом следят за всеми со своей высоты, хохочут, ждут, когда… когда настанет очередь живых переселяться к ним. Весело и грустно. Намджун на мгновение останавливается… надевает очки… смотрит на звезды через мутные стеклышки, улыбается: таким Сокджин видел мир вокруг себя… Чуть прикасается к переносице, зажимает мост очков с двух сторон, с едва ощутимым усилением, нащупывая крохотные механизмы в устройстве очков… Стеклышки вдруг перестают быть мутными — на них рисуются схемы, диаграммы, зашифрованные послания, цифры, символы и координаты… Линии, чертящиеся в небе: от одной звезды к другой. В этих проклятых очках… Сокджин оставил послание. Но какое?.. Намджун часами глядит в них на небеса, но не находит ответа, разгадки… Намджун пожимает губы: он… он обязательно разгадает их секрет… но это пока подождет — одну лишнюю минутку, но подождет. Сейчас ему просто хочется посмотреть на мир таким, каким его когда-то видел Ким Сокджин.

Как звучит Закат

> даблчоны

> John Williams — Across the Stars

> Два принца в черных плащах смотрят на Закат и беседуют

Хосок даже не подозревал то, как сильно ему идет черный цвет — ему даже почти стыдно смотреть в зеркало; непривычно видеть себя чистым и… красивым. Он определенно привлекателен… Сначала почти неловко, но через несколько минут он начинает улыбаться собственному отражению, поглядывая на себя с головы до ног. Черная шелковая рубашка, черные брюки, лакированные высокие сапожки, даже черная мантия… Чонгук сказал, что всем королевским особам необходимо ходить в мантии: мантия — это статус, это показатель принадлежности к особой крови, это… это красиво, в конце концов; если с первыми пунктами он готов спорить, то с красотой тягаться бессмысленно: она молчалива, но безоговорочно права. Пальчики медленно тянутся к украшению на шее: сплетённая из двух цепочек в одну подвеска из синефина приятна коже — она ощущается почти невесомо, прохладно; небольшой аффектум красиво переливается медовым янтарем в предзакатных лучах, что юрко проникают в покои новоиспеченного принца. Он обводит гладкий камень по контуру — продолговатый овал внизу, наверху заканчивающийся почти неограненными беспорядочно торчащими кончиками, которые отличаются про цвету; он тоскливо улыбается: местные мастера изготовили его в точности таким, каким он его и просил — даже удивительно. Негромкий стук в покои отрывает Хосока от любования самим собой — он поворачивает голову и видит там Чонгука; высокий принц с позволения заходит внутрь — он тоже во всем черном, но шея его отчего-то пуста, не имеет никаких драгоценностей: это кажется странным Хо — если можно попросить все, о чем угодно… почему же он не пользуется этим? — Уже освоился? — мягко спрашивает парень, приближаясь: руки его учтиво находятся за спиной, голова чуть опускается, будто в знак уважения — это тоже странно для Хосока. — Да, — кивает он головой, чуть поворачиваясь, — все это кажется… таким странным. — Не нравится? — Что? Нет, нет… — выставляет руки вперед, — просто мне надо привыкнуть и… — Понимаю, — Чонгук улыбается, закутывая губу, — но… пойдем? Сейчас самая важная часть дня, — он кивает в сторону открытых дверей балкона, — никто и никогда здесь не пропускает закаты… это уже как жизненная необходимость, — смеется. — Правда? — удивляется Хосок, следуя за Чонгуком. Покои его и правда огромны — наверное, он никогда не привыкнет к такому обилию окон в комнате, к высоте потолков… к прохладной чистой постели, к тому, что завтрак, обед и ужин готовят вместо него… но нужно постараться: теперь он — Принц. Солнце мягко кладет свои золотистые лучики на сады, разбитые под дворцом — ароматы зреющих фруктов и зелени опьяняют, цветы как будто начинают источать свой аромат еще больше; здесь запах почти осязаем, его почти можно потрогать пальчиками: это тоже кружит голову и выбивает из колеи… да как к этому привыкнуть? Золотистое море перекатывается на горизонте, становится почти оранжевым, плещется в блестящих искорках лучей выше: там возвышается не одно… а целых два Солнца. Вот к этому-то… Хосок точно никогда не привыкнет. Его губы чуть приоткрыты, когда он замечает взгляд Чонгука на себе: тот смотрит заинтересовано, изучающе; молодой человек будто пытается проникнуть взглядом под то, что Хосок трепетно таит в себе, не выпускает… он смущенно потом отводит голову, следуя за принцем в черном, что следует к каменному ограждению балкона; он изящно разводит руки, опираясь о него, чуть прикрывая глаза, пока Хо нерешительно стоит позади. — Прости, — говорит Чонгук спокойно, размеренно, — просто… твоя кожа, — оборачивается, — почти светится от этих лучей, — улыбается удовлетворенно, — сильнее, чем у меня… Хосок сразу же глядит на свои отмытые от грязи и песка руки: они, и правда, почти искрятся от этих волшебных лучиков, как будто бы его кожу намазали каким-то искристым кремом с крохотными солнечными капельками в нем. — Здесь не нужно бояться наших Солнц, — Чонгук ухмыляется, резво запрыгивая на широкое ограждение балкона, устраиваясь на нем, скрещивая ножки в сапогах — Хосок не долго думает, следует примеру принца. — Вау… — он не может поверить в то, что видит, — так… красиво… — устраивается рядом, — прямо как в «Звездных войнах». — Прямо как где? — удивляется Чонгук, склоняя голову: он и правда искренне удивлен. — Это… забудь, — улыбается, — наследие предков. — Значит, и мое наследие тоже, — энтузиазм поддевает его, — расскажешь мне? — Обязательно, но… история длинная. — Ты прав… — соглашается, выпрямляя спину, перемещая взгляд перед собой, — расскажешь позже… сейчас… я хочу, чтобы ты почувствовал… — Что? — …Закат. — оставляет улыбку Хосоку, затем отворачиваясь, закрывает глаза. И Хосок… чувствует. Не сразу: сначала он долго осваивается, пытается расслабиться, закрыть глаза, думать, анализировать, защищаться, в конце концов, от странного покалывания, но… Солнечные лучи двух Солнц бьют ему в грудь, и он начинает физически ощущать то, как светится… не только его кожа, но все внутри; он видит розовое небо на горизонте, исполосованное золотыми нитями-крапинками, видит мягкие пушистые облака, отливающие золотом, видит, как горит огнём океан под светилами, но там… там, за ним… …Он видит миллиарды систем, сотни мерцающих звезд… Он видит еще тысячи разных закатов одновременно по всей вселенной, он вдруг чувствует то, что чувствуют миллиарды глаз, глядящих сейчас на горящие звезды, что освещают их жизни… что дают им жизнь в принципе. Он слышит… слышит шелест зелёных листьев в джунглях далекой Андорры, слышит газовые бури Сатурна и жужжащие двигатели, слышит перекаты песка на раскалённой Земле… он слышит голоса: знакомые и нет… слышит все это одновременно, но проживает и чувствует каждый отдельный по-разному… не слышит только… Он будто бы сразу везде, повсюду, разносится вместе с частицами света по вселенной, он слышит переплеты чужих мыслей и ощущает складки чувств, он ощущает на вкус прочерченные вселенной пути, он почти может пощупать то, что трогают сейчас совсем незнакомые ему руки в совершенно немыслимых от него расстояниях… он… он… — Зд… Здравствуй… — это вырывается у него не специально, естественно, легко: он и сам не понимает, кому это говорит, но… но, кажется, его услышали… Он оборачивается к парню рядом: — Ой… нельзя было? — Пока не желательно… но ничего страшного. Ты как? — Все… все едино, — только и говорит он, сглатывая… только потом ощущая, что в собственных глазах стоят слезы. — Все едино, — подтверждает Чонгук, поворачивая голову, — так я нашел тебя. Было трудно… но я нашел. И так ты сможешь найти меня, — он кладет свою руку на руку Хосока, — где бы я ни был… где бы ты ни был… Закат нас сведет, и ты услышишь мой голос. — Так жаль, что ты должен улетать, — сереет Хосок, когда лучи солнца начинают скрываться за горизонтом, — еще столько всего, чего я не знаю, еще… — Эй, я же вернусь, — чуть пожимает плечом, — совсем скоро… туда и обратно. — Туда и обратно? Немыслимо! — смеется, закрывая глаза руками. — Мы ведь теперь связаны, — перемещает руку на плечо, чуть усиляя нажатие, — ты найдешь меня в нитях Заката… и… не только меня, — указательный пальчик аккуратно устремляется к блестящему украшению на шее, — больше практикуйся и сможешь найти кого угодно. — Кого угодно? Правда? — Конечно, — Чонгук вдруг разворачивается, опуская ноги на пол, — это… меньшее из того, на что ты способен, Хосок. Что это такое…? Украшение на твоей шее… Очень необычная форма. — Это… — улыбка тенью ложится на лицо парня, — у нас… на моей планете был такой фрукт. Ты когда-нибудь пробовал ананасы?

Иллюзинармум

> чигуки/тэгуки

> ранение/кровь/смерть (?)

> Двое беглецов ищут Артефакт и

попадают в ловушку Минотавра (?)

— Ох, черт, там еще монтаны, — Чимин резко возвращается за угол, перезаряжая свой бластер, — сколько их тут? Я насчитал уже шесть десятков… — Возможно, на этом корабле их несколько сотен… если не больше, — Чонгук спокойно подходит ближе, аккуратно заглядывая за угол: вражеские солдаты патрулируют все уровни огромного корабля, заглядывая в каждый коридор, наставляя свои пушки — совсем скоро… он будут здесь: им надо поторопиться — их разыскивают. — Несколько сотен?! — шепотом прыскает Пак, нервно сжимая оружие, — и ты сказал это… только сейчас?! Как мы вдвоем отыщем тут то, не знаю, что! Ты даже не уверен в том, что мы ищем! — Все просто: мы ищем то, что они тщательнее всего здесь охраняют, — спокойно замечает Чонгук, аккуратно кладя свою руку на плечо Чимина: может, его непоколебимость его хотя бы немного успокоит, — Артефакт с твоей планеты, поэтому мне и пришлось взять тебя с собой, — добавляет, — не переживай, ты сразу поймешь, что это оно самое. — Это логично, конечно, — парень стирает пот со лба, видя приближение очередного монтана, — но что-то мне совсем не нравится твой план! — шикает. — Ни с места! Руки над головой! — металлический голос солдата вдруг громом трескает их по затылку — монтана подкрался совсем с другой стороны: это, признаться честно, Чонгук не мог ожидать. Не мог ожидать и того, что пушка монтаны будет упираться ему в бок, колко кусаясь, пугая скорой смертью; парень быстро поднимает руки над головой, заслоняя собой Пака, глядит в глаза напротив: тот смотрит в ответ с диким страхом, быстро дышит, сглатывая, цепенея… …Но когда Чимин слышит гулкий топот других, когда он слышит, как заряжается их оружие, когда он понимает, что еще немного и… Выстрел клацает по внутренним коридорам, задевает монтану, чудом минуя Чонгука — Пак быстро хватает того за руку, кидаясь в бега, виляя в темных коридорах огромного корабля, что несется в гипер-прыжке: им нужно успеть завершить начатое до того, как они выпрыгнут, до того, как снова появится связь и о них успеют сообщить туда, куда не следует… Их тихая миссия грозится потерпеть сокрушительный и очень громкий крах. Пак быстро перемещается в многочисленных коридорах, почти тащя за собой Чонгука; когда монаты появляются позади, тот начинает отстреливаться, изо всех сил стараясь не попадать по стенам: очень обидно умереть от рикошета. — Чимин, запоминай путь, которым ты ведешь нас, — тихо проговаривает Чонгук, целясь, — коридоры на этом корабле построены в форме лабиринта… — Запоминаю… не зря же они назвали свою летающую срань «Минотавром», — он сглатывает, тщательно выстраивая в голове свой путь, нитями выкладывая в памяти каждый шаг, каждый поворот… Чонгук стреляет еще раз: монтана тут же падает, цепляя за собой других, случайный выстрел солдата попадает в поверхность стены — зеленый огонек долго мечется по коридору, отскакивая, пуляясь, звеня… — Чимин, осторожно! — Чонгук глядит в оба, — не схвати пулю! Выстрел затихает с глубоким бульканьем — Чонгук быстро оборачивается, замечая, что монтаны отстают… Чимин сбавляет темп, быстро дышит: — И как нам найти то, что они здесь охраняют…? Тут одни коридоры? — Здесь темнее… — обращает внимание Чонгук, пытаясь отдышаться… — холоднее… Пак резко тормозит его рукой, выставляет оружие перед собой, целясь; лишь спустя несколько мгновений Чонгук видит очередного солдата перед ними: Пак держит его на мушке — тот… вдруг не сопротивляется, поднимает руки наверх. — Смотрите-ка, — удивляется парень, обходя крепкого Чимина — он быстро дышит, но руки его не трясутся: стоит врагу двинуться, тот выстрелит, Чонгук уверен, — монтана, который не спешит в могилу… Твой позывной? Монтана молчит, но Чимин резво дергает бластером вперед, прижимая его к его шлему. — Тони… Тони… — сдается тот, не шевелясь. — Что ж… Тони монтана, — Чонгук облизывает губы, — веди нас… туда, где оно хранится… Ты же знаешь где оно? Или ты не держишься за жизнь? — стреляет взглядом, — вижу, что держишься. — Это…это находится в Студии, — Тони монтана чуть кивает головой вбок, — там. Чимин и Чонгук ведут взглядом, видят там двери — наверное, единственные двери на всем этом чертовом корабле. — Открывай их, — Чимин утыкает бластер в спину монтане, подводя его к дверям в Студию, — вводи пароль. Тони быстро нажимает на символы приборной панели, совсем не оказывает сопротивления: это кажется почти странным… но, быть может, все становятся такими сговорчивыми, когда в их спину утыкается дуло бластера, способное разорвать на мелкие кусочки за секунду? Двери открываются — впереди темнота… веет холодом. — Ступай первым, Тони — почти приказывает Чимин, но тот стоит намертво: — Монтанам нельзя в Студию, — объясняет, — в моей шее датчик. Сработает как детонатор, как только я ступлю за двери. — Что-то мне кажется ты лапшу нам на уши вешаешь… — нервничает Пак, — давай, ступай! Может это нас разорвет, как только мы туда зайдем? — Чимин, — прерывает Чонгук, хлопает того по плечу, — то, что он сказал — правда. Идем. Они ступают в черное пространство… холодно… ни черта не видно, хоть глаз выколи… Как только они переступают порог, Тони вдруг закрывает за ними двери, они хлопают с протяжным стуком, воем: Чимина и Чонгука вдруг прижимает к земле, кружит, выворачивает. Это… это как момент выхода в гипер-прыжок, мощность которого увеличили раз в десять. Чимина тошнит: кажется, вот-вот и его тело растворится, расплющится, превратится в лужицу, глаз не открыть… вспышки света вдруг начинают бить в глазах, утробный шум заполняет уши и кружит… кружит… кружит… Чёрный заполоняющий цвет вдруг режется на спектры света, волнами кружится, переливается радугой, отсвечивает в пространстве, которое начинает вдруг увеличиваться. Становится светло. Солнце светит прямо над головой, вдалеке каркают чёрные одноглазые вороны; когда Пак открывает глаза, он вдруг оказывается… как будто дома. Там, где вырос… Выжженная пустыня, невысокие лысые горы вдалеке, голубое небо… — Черт! — ругается Пак, пытаясь податься назад, туда, где, как ему кажется, были двери, — это иллюзинариум! Нас заперли здесь, как в тюрьме, пока мы не вылезем из гипер-прыжка, а там… — Нет… — Чонгук внимательно вглядывается вдаль, видя приближающуюся фигуру в белом, — этот монтана… Тони… — чуть поворачивает голову, — наш агент. Тоже связан с Метидой, — прочищает горло, — как и я. Думаешь, я просто так спросил его имя? — Какого… — смотрит вперед, — кто это там? — Наш проводник, — Чонгук держит руки за спиной, — они действительно прячут Артефакт здесь, — протягивает руку Чимину, — остается следовать за ним, а там… пусть будет, что будет, — парень чуть оборачивается, — без проводника здесь и правда можно сгинуть. По-настоящему. Лицо Пака бледнеет, но он беззвучно соглашается, следует за Чонгуком, устремившемуся к фигуре в белом. — Приветствую, — здоровается существо, останавливаясь вдали, — я… ваш проводник, — он начинает двигаться, улыбаясь, — моя внешность и характер основаны на ваших подсознательных предпочтениях, — оборачивается, цепляясь взглядом за Чонгука, — можете называть меня Ви. Чонгук давит губы в тугую полоску, жмёт зубы внутри. Они следуют за Ви молча, не задавая вопросов, не издавая звуков; солнце над головами почти по-настоящему печет, пока Пак с удивлением озирается по сторонам — все это… все это так похоже на… его дом. Может, это тоже основано на внутренних и подсознательных предпочтениях? Иллюзианариум каким то образом узнал, что сейчас он больше всего на свете просто… хочет быть дома? Чимин почти цепенеет, когда видит одинокий деревянный домик вдали — точно такой же… точно такой же был в его деревне. — Это, должно быть, шутка, — Пак Чимин заметно слабеет, обливаясь потом… прижимая руку к собственному боку, — это не может быть правдой, это… — Это самая настоящая правда, — возражает Ви, когда они приближаются к крыльцу, — правда иллюзорного мира… Моя программа рассчитана на поддержку бесед на философские темы… желаете запустить ее? — темноволосый улыбается; Чонгук скрипит, отворачиваясь. Ви вдруг меняется в лице: — Оу… — замечает он, — кажется, вашему другу не очень хорошо. Чонгук оборачивается… На Чимине нет лица — лишь белое обескровленное полотно и краснеющий бок… окровавленные руки, вялая походка; в памяти всплывает чертов зеленый огонек, отскочивший от стены: он ведь так и не увидел, куда он попал… теперь он понимает. Чонгук быстро долетает до Пака, подхватывает того за плечи, аккуратно доводит до крыльца дома, пока тот судорожно дышит: внутри все сухо… воды… сейчас бы воды… и домой. Голову опять начинает кружить, и Чимину кажется все это затянувшейся неудавшейся шуткой… родная деревня… он же в родной деревне сейчас? Там, за этим деревянным домом, и его собственный, а там… конечно… там его будет ждать Намджун. — Чимин, не отключайся! — трясет его Чонгук, вглядываясь в бесчувственное лицо с закрывающимися глазами, — Чимин, я тебя вытащу… вытащу, ты слышишь! — Это вряд ли, — замечает Ви, подходя ближе, — мои процессоры считали его состояние. Оно фатальное… здесь нет никаких медикаментов, никаких вспомогательных средств, — Ви продолжает улыбаться, — лучшее, что вы можете сейчас сделать — попрощаться. — Нет…нет, нет! — Чонгук мотает головой, — это не может быть правдой, нет! — К сожалению… — Чонгук… — Чимин опадает на пол, а кровь… кровь все льется, красными перчатками пачкая его руки, — посмотри… под половицей на веранде… посмотри там… Когда мы были детьми, мы тут часто бегали, а потом он… он… — Чимин, не отключайся… Чимин… — Чонгук судорожно вглядываются в землянина. — Сейчас… сейчас… — Ви поднимает палец вверх, — лучше вам посмотреть, что под половицей на веранде. Потом будет поздно… мы почти вышли из гипер-прыжка… — Давай уже, смотри… — Пак выдавливает из себя улыбку, — хочу увидеть, что все это было не напрасно… поторопись. Чонгук вскакивает так, будто и правда каждая-каждая секундочка на счету; вглядывается в треклятый деревянный пол, прыскает, почти плачет, ведь мысли его… уже давно не о том, что он ищет, мысли его только о Чимине — только о нем. Сердце горит, когда он видит чуть приподнимающуюся половицу, бежит к ней, почти вырывает из пола, загоняя под кожу самые настоящие занозы; половица впитывает в себя след крови Чимина… взгляд Чонгука ползет внутрь… Он хмурится, выдыхает, не понимает… — Дай угадаю, что там… — Пак ухмыляется, закрывая глаза… — там… — Очки…? — Чонгук не понимает, доставая их: обычные очки в толстой черной оправе. — Очки, — подтверждает Чимин, — моего учителя. Губы его застывают в радостной улыбке… в спокойной улыбке.

[***]

Юнги аккуратно кладёт ладони поверх рук Хосока, направляя их. Между ними расстояние, но Чон чувствует тепло своего друга, поэтому притихает мыслями, концентрируясь ощущениями больше за своей спиной, почти что даже забывает что нужно стрелять. — Тебе нужно научиться целиться, Хоба, — спокойно замечает Мин, поднимая руки младшего чуть выше, — если собираешься в экспедицию вместе с нами в мёртвые земли… — Зачем мне это уметь, если ты будешь рядом? — он шутит, не поворачивая головы, ощущая пальчики старшего на себе. — Я не всегда смогу быть рядом, чтобы защитить, — выдыхает, — к тому же, вдруг произойдёт так, что это тебе нужно будет защитить меня, м? Хосок отыскивает его взгляд, бросает в него свой, одновременно с этим стреляя, даже не глядя на цель: — Я… я смогу, — лицо Хо чуть режет улыбка, — тебя я всегда смогу защитить. Мин почти закатывает глаза, уже недовольно тянет, чтоб тот лучше смотрел на бутылки, прежде чем стрелять… Чуть оборачивается и видит, что Хосок сбил сразу четыре бутылки одним выстрелом и даже бровью не повёл. — Всегда, — оставляет Хосок напоследок, опуская руку на плечо своего друга.

Спустя 3 года

> тэджины

> Hans Zimmer — Wallace

> тв// элементы хоррора, смерть (?)

> экспедиция на странную планету

Планета трепещет и свистит от газовых бурь: спускаемый модуль почти скрипит, Тэхён с трудом выравнивает корабль по горизонтальной оси, игнорируя орущие системы безопасности; нулевая видимость мешается с почти плотным коричневым газом с золотыми вкраплениями — температура внутри кабины повышается, но молодой пилот старается держать себя в руках. Он сверяется с показателями бортового журнала, отсылает сигналы — в ответ пустая, гнетущая тишина с прерывистыми помехами и зловещим молчанием… …Он знает, что про эту планету многое говорят… Что здесь пропадают астронавты, что отсюда приходят зашифрованные сигналы-бессмыслицы… Прожившие здесь хотя бы половину года и вернувшиеся отсюда после научных экспедиций, рассказывали потом… странные истории. О человекообразных тенях, о глубоких снах, в которых к ним являлись умершие родственники с пустыми глазницами, о странных скрипах в пустых коридорах научных станций… о приходящих будто из неоткуда сигналов, расшифровать которые не удалось никому… Да и возвращались они другими, не такими, какие были до экспедиции. Взгляд их всегда стремился к небу, будто разыскивая на небосводе эту планетку… Они обрывали все связи, увольнялись, запирались в своих комнатах и подолгу не выходили… Псевдо-ученые даже писали про них книги. «Подмененные». Так прозвали тех, кто отсюда возвращался… Передатчик выхватывает радиоволны: это не человеческий голос… скулеж, сдавленный со всех сторон, дикий, звериный вой — он длится недолго, но и этого достаточно для того, чтобы Тэхён начал… искать пути отхода. Если на него вдруг нападут… но кто? Кто эти твари, если они вдруг… существуют? Он вглядывается вдаль и, наконец, видит исследовательскую станцию: она висит в пространстве, из-за газовой бури совсем не видно длинную тонкую шахту, что уходит прямо к недру планеты, поэтому кажется, что она парит; темноволосый щурится — да, она… уже слишком старенькая. Ее построили еще в Золотую эпоху освоения космоса… Защитная обшивка поржавела, оттопырилась, где-то вообще не достает пластин; солнечные батареи на крыше совсем старого поколения — такие слишком долго накапливают энергию… он вздыхает, направляя корабль к станции: отступать уже некуда. Она почти покинута — в темных коридорах почти холодно, безлюдно. Не везде горит свет, а если и горит, то слишком тускло — видимо, отключили для сохранения энергии; по пути к главному корпусу встречаются открытые двери с покинутыми каютами: станция предназначалась для сотен специалистов со всей галактики, у них была светлая миссия, но… что-то пошло не так Тэхён не может поверить, что всему виной страшные тени и угрожающие звуки — это ведь бред? Но чем глубже он продвигается, тем больше он становится настороженным, сосредоточенным. Рука лежит на бластере, ухо напряженно вслушивается, вычленяя любые шорохи, что не принадлежат ему… Звук вдруг начинает раздаваться впереди, и Тэхён резко останавливается, хватает оружие… Тень приближающегося отсвечивает в коридоре впереди: длинная, изогнутая… с непомерно длинными руками. Существо приближается быстро, но Тэхён еще быстрее: он встает в стойку, целится, чуть щуря свой глаз, нательные приборы едва пищат, предупреждают о том, что рядом есть кто-то… теплый. — Ох! — показавшийся человек замирает, чуть поднимая руки: пухлые губы раскрываются от удивления, огромные глаза ошарашенно застывают. — Скажи только то, что может знать Ким Сокджин и я, — твердо бросает темноволосый, не шевелясь: пришедший выглядит совсем, как человек… …Но те астронавты, которые посещали станцию до него… Так и не вернулись. — Ты издеваешься? — фыркает высокий парень, чуть опуская руки, — начитался этого бреда? Я никакой не «подмененный»! — Скажи только то, что может знать Ким Сокджин и я, — повторяет не меняясь в голосе, только крепче держа оружие, — это несложно. Высокий выдыхает, опускает плечи, голову… Улыбка ниточками растягивает его губы, и он спокойно выдыхает: — Только то, что знаю я и Тэхён? — задумывается, — что если я не скажу? Убьешь меня без раздумий? — Не шути со мной, — он качает головой, сглатывая. — Убьешь, если я ничего не скажу? Убьешь того, кто… дал тебе настоящее имя, Ви? — Убью, — туго затягивает словами, — я не могу так рисковать. Мне важнее… — Неужели ты веришь во все эти сказки? Хотя признаюсь… то, что я здесь нашел нет ни в одной сказке, — глазки начинают блестеть, — эта планета… живая. — Ты не слышишь что я тебе говорю?! — прыскает голосом громче, подаваясь вперед. — Но все-таки мне немного обидно, что какая-то цель тебе важнее меня… — чуть опускает голову, — после всего, что мы пережили… после того, как ели шашлык вместе, когда ты буквально засунул пальцы в меня, чтобы остановить кровотечение? Могли бы, кстати, и поаккуратнее меня зашить — шрам… Ким Сокджин не успевает договорить — только и чувствует, как косматая копна волос лезет в лицо, чужие руки притягивают ближе, горячо обнимая… Тэхён почти трясется — кладет подбородок на плечо, дышит громко: — Три года… — кусает губы, — три года прошло с нашей последней встречи… ты… я… — Я тоже очень рад, Тэхён, — Сокджин расслабленно выдыхает, притягивая парня, закрывая глаза, — я прожил три разных жизни за это время, но… — он чуть отдаляется, — но медлить сейчас нельзя… грядет страшное. В главном корпусе много чертежей, книг, записей; рабочий стол завален схемами и микро-схемами, тут же стоят грязные кружки и надкусанные питательные батончики, в дальнем конце помещения Тэхён видит груду консервных банок и опустошенных бутылок. Большой иллюминатор овальной формы открывает обзор на планету… в лучшие ее дни: сейчас снаружи все еще страшная газовая буря, от которой внутреннее помещение тоже окрашивается в цвет грязного золота… Это завораживает. — Я долго расшифровывал все эти сигналы, — начинает тараторить Сокджин, перебирая записи, — то… то, что я открыл… Это открытие… не то, что века, это открытие… целой эпохи…? Этот газ… Тэхён, ты слушаешь? — парень окликает темноволосого, что уставился на разворачивающуюся стихию снаружи; медленно тот оборачивается, приоткрывая губы… — …Я… — сдвигает он брови, — что… — Да… — парень распрямляет спину, — С тобой только что поздоровались, поздравляю, — он мельком глядит на часы, — сейчас время заката… планета в это время самая разговорчивая. Тэхён никак не может принять это… Но он правда… правда слышал только что… Голос. Далекий, потусторонний… тихий и такой знакомый… успокаивающий. — Но… он… поздоровался со… мной? — прикасается к груди, — я же… я… не человек, я… — Тэхён, у нас сейчас… нет времени, — Сокджин подходит ближе, кладя руку на плечо, — счет идет на минуты… этот газ… то, что мы так давно искали. Он сотрет границы межсистемных перемещений, понимаешь? Если раньше мы тратили на путь целые месяцы, а то и годы, то… то сейчас это можно сократить до считанных минут — это технология намного более совершенна, чем гипер-прыжок. Я близок к созданию механизма, но я послал тебе сигнал не просто так, — он возвращается к столу с записями, — не только мы искали ответ, не только Метида хотела заполучить информацию… — Я…Я… — Тэхён приостанавливает бурную речь, — ты же знаешь… я робот без чувств, я… андроид: скажи мне, что нужно делать… Я изготовлен, чтобы выполнять приказы, а не понимать их сущность… Сокджин хмурится… он покачивает головой, выдыхая, приближаясь ближе; теперь руку на плечо он кладет совсем иначе, совсем иначе смотрит на темноволосого, улыбается… по-другому. — Тэхён, если бы ты и правда был сотворен только для этого… не прилетел бы ко мне, — он сжимает плечо чуть сильнее, — ты бы не оставил Чонгука в крио-капсуле, если бы не волновался из-за его безопасности здесь, — улыбается. Наклоняет лицо чуть ближе, пытается забрать его взгляд, пытаясь забраться в его глазницы: самые настоящие глазницы… Да, они сделаны в лабаратории, но… Тэхён оживляет их. — Тарлаки были здесь, — почти шепчет, опуская взгляд, — они… захватили технологию, я… мне пришлось, я не мог сопротивляться, — начинает Сокджин, покусывая губы, — и… и прямо сейчас несутся к Императорской столице, чтобы нанести сокрушительный удар, напасть без предупреждения, ослабить Второй Сатурн и стать единоличными владельцами этого газа… Монополия галактического масштаба, понимаешь…? Мы не должны этого допустить, ты слышишь? Будет страшная война, которая затронет каждый уголок вселенной. Кивает. — Они заглушили все мои приборы связи, я сам еле спасся… Чудо произошло дважды: когда один мой сигнал смог долететь до тебя, второй, когда… когда отправил все данные о газе и о моей технологии на Землю… все мои исследования, все, что я выяснил… теперь на Земле, — он поворачивает голову к иллюминатору, — боюсь, тарлаки могли отследить сигнал, поэтому я спрятал всю информацию в Артефакте… хотя, даже и его они уже могли похитить, — прыскает, — не нравится мне, что «Минотавр» сейчас висит над Землей, — стреляет взглядом в сторону планеты где-то далеко. — Что нужно сделать? Разыскать… Артефакт? — И не допустить, чтобы запечатанная там информация попала в их руки. Тогда их главенства не избежать, эта технология сделает их… королями галактики. — Но… но… но как же ты? — Тэхён не понимает, — как мы раскодируем твои данные? — Чонгук сможет… Он обязательно сможет. — Но… почему ты не летишь с нами? — темноволосый стоит чуть поодаль, краем глаза смотрит на свои приборы. Теперь они не показывают, что рядом с ним есть кто-то… теплый. Живой. Тэхён поджимает губы, понимая… что не говорил Сокджину о Чонгуке на борту. Сокджин улыбается: — Я пока останусь здесь… Сатурн — планета одиноких… мне хорошо здесь. — Только давай в следующий раз встретимся не через три года? — Тэхён улыбается на прощание, но улыбка эта… леденящая. Понимающая что-то. Разворачивается. Если бы у него и правда сейчас было настоящее сердце… он бы наверное и впрямь что-то почувствовал бы… но нужно выполнять поручение. Высокий парень улыбается ему в спину, чуть склоняя голову, но когда защитные шлюзы за андроидом закрываются, лицо эмоции сползают с лица… взгляд холодеет. Сокджин храбро сражался с тарлаками, защищал все то, что узнал… только вот… они оказались сильнее. Конечно, они оказались сильнее. Сатурн не любит чужаков — он одиночка. Но если уж и выбирать из двух зол, то лучше помочь человечеству. Высокая фигура с опустошенными вдруг глазницами прислушивается, как отстыковывается спусковая станция с Ви на борту, затем ведет головой вбок — изрешеченное пулями тело Ким Сокджина, лежащее в одной из кают, только что охладело.

Исключение

Vangelis — Damask Rose

Горячий ветер скребет песком по щеке; Хосок поправляет маску на голове, приспускает защитные очки — солнце почти стоит в зените. Бесконечные поля желтого золотистого песка на горизонте непривычно режутся черной громадиной на тонких ножках: двигатели космического корабля оглушают, трескают по ушам, поднимая пыль и песок — черная фигура с плащом за спиной быстро шагает к Чону. Он сглатывает, крепко сжимая в руке что-то маленькое… оранжево-желтое. Чувствует: ладошки потеют. — Нам пора, — твердо проговаривает Чонгук, останавливаясь в паре шагов, — время пришло… брат. Хосок оборачивается за плечо будто с надеждой… с надеждой, что он вот-вот выйдет из-за песочной дюны, что он сейчас покажется и тогда… — Их час тоже пробьет, — успокаивает Чонгук, едва касаясь плеча, следя за линией взгляда, — для каждого в разное время, но пробьет. Его-то уж точно. — Но кто тебе сказал? Откуда тебе знать? — сомневается. — Ты и сам чувствуешь, что я говорю правду, — Чонгук улыбается утягивая старшего за собой, — это… это слова Метиды. — Но… кто такая Метида? Или такой? Кто это? Что это? — Хосок сощуривает глаза, пока голова его идет ходуном: за последние сутки жизнь перевернулась с ног на голову — этот исполинский космический корабль, Чонгук, назвавшийся давно потерянным братом… Метида. Шанс на спасение, шанс на второй дом — Второй Сатурн… принцем которого он, как оказалось, является. Чья-то глупая шутка. Чонгук лишь пожимает плечами: — Никто не знает, — улыбается, — твоя команда уже на борту корабля. Хосок… всему своё время. Наше время пришло — пора идти. Хосок глухо сглатывает: кто решает, что время пришло?.. Чья это прихоть? Чонгук возвращается к кораблю, оставляя брату еще несколько мгновений на Земле. Чтобы… попрощаться. Хосок очерчивает взглядом кольцо, где они стояли лагерем несколько дней, тщательно размышляя, как избежать встречи с тарлаками и безопасно вернуться обратно… Но обратно теперь… не вернуться. Парень подносит сжатую вещь к губам, закрывая глаза… …Оставляет поцелуй. Легкий, но горький… прощальный, пока прогретый воздух снова шаркает его по лицу. Он вешает брелок в виде ананаса на одну из перекладин их покинутого лагеря. — Не ищи меня больше, Юнги… Не найдешь. Хосок вдруг разворачивается, шагает к угловатому чёрному кораблю, что неровно стоит посреди дюн, понимая, что сейчас начнется совсем иная жизнь… что все старое нужно оставить здесь, в бескрайней земной пустыне, которая раскалывается от пепелящей жары. Оставить все уже былое и ещё не произошедшее меж золотых песчинок, спрятать между ними всю… всю жизнь. Отдать пустыне. Только вот не думал он, что и сердце тоже останется здесь.

***

— Куда вы ведете меня? — рыпается Мин, пытаясь высвободиться из стальной хватки уродов, похитивших его: на руках легкие магнитные наручники, на глазах непроницаемая маска. Он не понимает где он, но чувствует, что здесь… прохладно. Эхо шагов шлепает в огромном пространстве, но слышит он почему-то только свои звуки — тот, кто ведет его… как будто беззвучен, неосязаем. Не стоило доверять Намджуну… не стоило доверять ему после стольких лет разлуки: он наверняка сдал его борахам, наверняка продал его и теперь… Он чувствует колыхание воздуха, а затем еле заметный, почти прозрачный звук открывающейся двери — его почти бросают на твердый пол: он больно ударяется костлявыми коленями о него, но не порывается подняться наверх — замирает, прислушиваясь, но… звуков нет. Это почти не прикосновение — легкое дуновение воздуха, неосязаемое, слабое, даже не на клеточном уровне — на уровне нано-частиц: кто-то снимает с него маску, расстегивает наручники. Огромное помещение с золотыми стенами устремляется далеко вперед — так далеко, что он не видит, где заканчивается этот огромный зал — потолки цвета песка упираются в небо, от одной стены на противоположную падают солнечные лучи — это не окна даже, почти что прямоугольные гигантские прорезы, в которых запросто можно построить небоскребы. Но Мин Юнги раскрывает рот и зрачки его расширяются не из-за огромного зала, в котором он вдруг оказался, а из-за… Человекообразная фигура в черной мантии, что покрывает с головы до ног, висит в воздухе: две белые бескровные руки показываются из-под одеяния, ладони раскрыты к потолку: за фигурой, за ее спиной, показывается золотое кольцо, но Юнги никак не может понять, из чего оно сделано… .И сделано ли: он щурится — кольцо будто… переливается, течет по кругу, медленно обращаясь вокруг своей оси… — Прости… — голос под ухом пугает, заставляет вздрогнуть; Мин быстро смотрит вбок, видит молодого темноволосого парня: улыбка его добрая, успокаивающая — он аккуратно кладет руку на плечо, присматриваясь к лицу Юнги, — им еще предстоит научиться вежливости, они еще не понимают, кто они, — парень ведет взглядом за плечи парня, он оборачивается — у огромных массивных дверей, через которые они только что вошли стоят еще два молодых человека… точно таких же, что и тот, который разговаривает с ним сейчас — одно и то же лицо. — …Это «Ви», — объясняет темноволосый, сгибая колени, присаживаясь к парню, — Высшая Имитация… имитация человеческого сознания: копии номер двадцать тысяч двести девятнадцать и номер двадцать тысяч двести двадцать, — есть как в виде вот таких вот андроидов, как и в виде вшитой операционной системы в межзвездный корабль, — протягивает руку, быстро тараторя — но ты… ты, конечно, знаешь. Я… я номер один, — улыбается, — Тэхён. Темноволосый улыбается еще шире, оборачиваясь к зависшей в воздухе фигуре: — Надо же, — Тэхён едва отходит от потерянного Мина, — это его первая встреча со мной? Мне вдруг это напомнило… мою первую встречу с ним, — он улыбается, — как же давно это было… — Я что-то… вообще ничего не понимаю, — Юнги осматривается вокруг, приоткрывая губы, — где я? Голова кружится. Фигура над головой начинает вдруг шевелиться, растопыривая длинные пальцы, шевеля ими… Оно быстро опускается ниже, на пол; Юнги не видит ног под тканью, но слышит вполне отчетливое шлепанье босых ступней: фигура в черном приближается ближе, и Мин неосознанно пятится назад, вставая — рука одного из андроидов вдруг начинает упирать его вниз, заставляя вновь усесться на колени, но Юнги нещадно пытается вырваться: они что, хотят заставить его стоять на коленях перед этим… нечто?! Да ни за что! — Отвалите от меня, — огрызается, показывая ровный ряд зубов, — я не собираюсь тут стоять на коленях перед каким-то черным мусорным мешком! Объясните, что происходит! Фигура вдруг выставляет руку: Ви-19 отступает, слушаясь безмолвный приказ; Юнги сразу же поднимается на ноги, отряхиваясь, а потом… на мгновение зависая: это существо совсем… совсем как человек — и хоть он не видит ни лица, ни тела… что-то в этом нечто притягивает: за спиной существа кольцо цвета самого огня, и теперь парень явно видит, как оно переливается, но так и не может понять, что это… как закат, пойманный в бутылку, только вот никакого стекла нет — проведи рукой, она пройдет насквозь. — Все верно, Мин Юнги, — усмехается фигура: голос совсем человеческий, но… незнакомый, как будто сдавленный — от него становится страшно, — никто и никогда не заставит тебя стоять на коленях. Но Исключения из правил… лишь подтверждают их. — Откуда вы знаете, кто я? Кто вы? Отвечайте! — Не терпится Юнги, и он неосознанно шарит по поясу, где у него всегда обычно припрятан бластер, но… но не в этот раз: его обыскали, — где я, отвечайте! — Точнее будет спросить… когда ты, — Юнги слышит, что существо улыбается, — но это не имеет значения сейчас, — фигура протягивает бледную руку, и теперь парень видит, что она всего лишь в длинных перчатках, — будем знакомы… Я и есть Метида. Юнги смотрит недоверчиво, пугливо делает шаг назад, пока сердце отчего-то быстро-быстро колотится. Про Метиду многое болтают… …Про то, что никто из ныне живущих никогда… никогда не видел это… существо. Значит ли это, что… что и он не выберется отсюда живым? — Твоя настороженность много раз спасала тебе жизнь, — смеется Метида, продолжая держать руку, — и еще много раз спасет… Меня всегда это удивляет в тебе, — существо чуть склоняет голову, — то, как ты совмещаешь дерзкое безумие с холодной осторожностью, — Метида опускает руку, перемещает за спину, начиная шагать из стороны в сторону, — интересная штука время, правда? То, как истории складываются, стежками вшиваясь в летящие в бесконечность минуты… как одно крохотное событие цепной реакцией вызывает… другое, — Метида делает паузу, — скажем… брелок. Дурацкий брелок в виде ананаса, найденный тобой в пустыне… — Что… — Брелок, из-за которого ты ушел в пустыню, чтобы отыскать Хосока, но так и не нашел его… — Ты знаешь, где он?! — порывается выбежать вперед, но ноги отчего-то становятся слабыми. — Это отдалило тебя от Намджуна и, когда пришли за ним… он решил, что тебе лучше остаться на Земле. Оставил тебя, решив, что ты слишком привязан к родной планете… Или очки, — пожимает плечами, — в которых вдруг оказалась зашифрована информация, которая изменила всю вселенную… Из-за которых погиб Ким Сокджин, Пак Чимин…из-за которых почти началась война… — Что тебе нужно…? — сглатывает, чувствует, как покрывается холодным потом, — что… что происходит… Чувствует, что это существо… гораздо сильнее его. Выше. — Я хочу… чтобы ты присоединился ко мне, — существо делает шаг навстречу, чуть приподнимая руки… притрагиваясь к ткани у лица, — дело в том, что… ни в один отрезок времени, ни в одну эпоху существования самого времени… не найдется человека, которому я бы мог доверять так, как тебе, — Метида замирает, задерживает длинные пальцы, подбирая ткань, — ты… мое Исключение. Я — существо вне времени… теперь, — усмехается, — я слежу за ходом истории… Направляю ее, помогаю ей. — Но… но почему я…? Я ведь… Метида приспускает темную плотную ткань с глаз… Юнги видит… Это вполне человеческие глаза — правый пересечен тонкой линией старого шрама: он рубит бровь напополам, минует глаз, растягивается до щеки… но внутри этих глаз… уже почти нет ничего человеческого. Юнги видит горящие вселенные внутри, видит в них космос, системы, видит в них время, историю… И вдруг узнает их. — Дело в том, Юнги, — голос теперь почти что ставит на колени, разбивает на осколки… он узнает этот голос, — в том… — продолжает Метида, вновь протягивая руку, зная, что на этот раз Мин Юнги не откажется, — что это ты… ты меня создал. В своём будущем.

***

Город заливает почти ядовитым дождем — Юнги жмется к стенке, поплотнее насаживая шляпу на голову, поправляя защитную маску, закрывающую лицо; высокая фигура с чемоданчиком подбегает к нему, аккуратно устраивается под крышей рядом. Парень поплотнее укутывается в воротник, хотя все равно уверен, что его не узнают: плотная маска, мешковатый плащ, датчики, изменяющие голос… — Ты хорошо поработал, Намджун, — спокойно говорит Юнги, чуть отворачивая лицо вбок, — Метида довольна. — Я рад… — он скукоживается от холода, проводит взглядом от одной палатки с лапшой к другой: тут шумно и грязно, у ларьков толпятся люди, прячась от дождя, — какое мое следующее задание? Я же здесь не просто так? — Конечно, — подтверждает, — конечно, ты здесь не просто так. Нужно разыскать человека. Говорят, здесь он первоклассно ворует кары у борахов, — парень смеется, — его имя Мин Юнги. — Что…? — столбенеет Намджун, округляя глаза, — мы… наверное… это неудачная идея…мы… знакомы… были… и… — Именно поэтому он и пойдет за тобой, — Юнги ухмыляется, отдаляясь от стены, передавая к руки Ким Намджуна папку и футляр, — в папке вся информация об этом гонщике, а в футляре… подарок от Метиды за хорошую работу. Намджун поджимает папку под бок, придерживая ее рукой, раскрывает футляр… …Открывает рот… Быстро смотрит на отдаляющуюся фигуру, делая неосторожный шаг из-под крыши, попадает под дождь… забывает, как дышать. Очки. Те самые очки. Очки… Ким Сокджина… которые… загадочным образом исчезли с Земли — он тогда еще долго ругался на Чимина, который уверял, что уж в этот раз их точно взял не он. — Намджун, — оборачивается фигура в маске, — нам… свойственно привязываться к вещам, которые раньше принадлежали близким людям, — вздыхает, — эти очки теперь имеют ценность… только в твоей памяти. Только для твоей личной истории. Главную свою функцию они уже выполнили, — Юнги оборачивается продолжая шагать. …Шагать прямиком через время и пространство… из этого дождливого вонючего города в засушливую пустыню… домой. Для того, чтобы забрать эти же очки из дома Намджуна и положить их под половицу веранды дома Ким Сокджина. Чтобы и их час пробил: чтобы помимо старых кодов они приняли еще и новый сигнал Сокджина с Сатурна в нужный час. Чтобы их потом разыскали тарлаки и поместили в иллюзинариум… чтобы история продолжала идти своим ходом. Метида говорит не задавать вопросов в Истории: они не творцы — исполнители. Юнги лишь исполняет свой долг и расставляет паззлы по местам. Идет туда, куда велит Метида.

***

Солнце печет святящуюся кожу — Хосок недовольно корчит лицо от неприятных покалывающих ощущений в затёкших конечностях: голосов в голове слишком много, и они налезают друг на друга, шумят, не дают сконцентрироваться; Принц недовольно раскрывает глаза — Закат двух Солнц Второго Юпитера еще в самом соку, но… но у него не получается разговаривать… не получается увидеть другие уголочки галактики и вселенной так, как это выходило раньше: как будто в какой-то момент что-то нарушилось. Руки опускаются — какая-то чертовщина: раньше все получалось на раз два… Он одиноко смотрит на свободное место по правую руку, где обычно сидел Чонгук, и тоска по нему немного сжимает грудную клетку: после конфликта с тарлаками, он с головой ушел в научные исследования, оставленные Ким Сокджином… …Так странно, что они буквально выросли вместе с Сокджином, а он вдруг оказался вдруг величайшим ученым… Беспризорники, ставшие причинами поворотных вех истории… Случайно ли это совпадение? Чонгук говорит, случайностей не существует. Хосок с грустью улыбается: еще более странно для него то, что… иногда он слышит Сокджина. Сокджина, который погиб на Сатурне уже долгие месяцы назад, но его голос в голове такой явный, такой живой, отчетливый… — Принц Хосок, — Тэхён оповещает молодого человека, заставляя его чуть обернуться, — к сожалению… сегодняшние поиски также не дали никаких результатов, — он грустно улыбается, — мы нигде не можем разыскать Мин Юнги… ни в одной известной системе… никаких упоминаний… Как будто бы его стерли отовсюду — стерли из времени. Вы уверены, что он существовал? — смеётся, — простите, кажется, нужно понизить настройки юмора. Хосок грустно поджимает губы, рука неосознанно проходится по силуэту украшения на шее — мысли о том, что он почему-то слышит погибшего Сокджина, но не Юнги… тревожат его. — Что ж, — он оборачивается к еще висящим в небе Солнцам, сглатывая, — не прекращайте поиски… И еще… — он задерживает андроида, — во время Заката… я разобрал… слово… слова, — он вспоминает, — тогда, когда мой брат проник на «Минотавр». — Да? — У нас же есть плененные монтаны? — он щурится, — Наверняка… Тэхён… найди монтану Тони… Я хочу с ним говорить. Андроид на мгновение зависает: — Я нашел его в архиве, — отвечает после недолгих поисков в системе своих баз данных, — какая удачная случайность: он размещен в столичных тюрьмах. — Приведи.

[…]

Пленник шагает нерасторопно: отросшие волосы лезут в глаза, руки неудобно скованы наручниками — андроиды Ви аккуратно ведут его по коридорам, сопровождая с двух сторон; он аккуратно глядит по бокам, рассматривает бластеры на их поясах. Думает, улыбаясь, качая головой самому себе. Не верит… не верит, что это происходит. Принц Чон Хосок решает принять узника на балконе — яркие Солнца ослепляют изголодавшегося по свободе монтану, он какое-то время щурится, слыша, как андроиды оставляют их на террасе вдвоем, снимают узы на руках: он быстро потирает ноющие запястья. Принц в черном стоит к нему спиной; Тони на мгновение закатывает глаза, вдыхая вкусный воздух всей грудью… разбирая в нем нотки сочных фруктов и зеленой листвы, на губах почти ощущается вкус соленого моря вдалеке… Когда монтана раскрывает глаза, принц все еще стоит к нему спиной; Чон прощается с Солнцами, незаметно шепчет что-то им на последок, пока черный плащ его развевается на ветру… Ну… скорее… Улыбка жмет лицо. Принц Чон Хосок оборачивается в последнюю минуту заката, видит худощавую фигуру в простых одеждах и… и почти теряет сознание — солнечные лучи бьют в макушку, заставляют его кожу сиять, но сердце из груди выскакивает не поэтому — прошло столько времени… Прошло столько времени с тех пор, как он в последний раз видел Мин Юнги. Их час пробил… наконец-то… Он не может пошевелиться, только видит, как Юнги вдруг становится перед ним на колени, спокойно улыбается, а взгляд его… вдруг как-будто наконец нашедший своей спокойствие. Хосок срывается с места в ту же секунду, он двумя шагами настигает парня и вдруг жадно хватает его, цепляется обеими руками, вжимает пальцы, будто не веря, что это он — он настоящий, живой… что это Юнги, его Юнги, тот самый Юнги, что когда-то подарил ему самый дурацкий брелок во всей галактике, его Юнги который научил его стрелять, тот самый Юнги, что не прекращал поиски в горячей пустыне, но не давал разыскать самого себя, его Юнги… Хосок льнет ближе, тоже опускаясь на колени, пока не замечает вдруг, что по щекам текут пропитанные закатом слезы: в них почти что частички золота, которые мокрые дорожками остаются на розовых щеках… Он безмолвно сжимает руки на торсе Юнги, опускает голову на плечо, а слезы все текут и текут: нутро режет тупым наконечником из золота, внутри все трескается, лопается, ломается, но излечивается в ту же секунду, в ту же секунду, как и Мин кладет свою голову на плечо Хосока, тоже шмыгает носом, тоже плачет, тоже сцепляет руки на его спине… — Юнги… — принц аккуратно отдаляется, держа его за плечи, всматриваясь в его лицо, вглядываясь в глаза — он совсем… совсем не изменился… — почему ты… как ты… что вообще происходит? Почему… я не слышал тебя? — всхлипывает, — я думал, я… х-х-х… еще и на колени встал, ну, ты чего… — он чуть приподнимается, пытаясь поднять Мина, но тот упорно остается на полу. — Хосок… — он приподнимает голову, слезы все еще стоят в глазах, — только… только перед тобой я готов пасть на колени, — улыбается прерывисто, задыхаясь от собственных чувств, задыхаясь от… этого момента времени, — ты… мое исключение. Неужели ты хочешь сейчас задавать все эти вопросы, неужели ты хочешь все понять, а не… наконец-то… поцеловать меня? Руки Хосока на его горячей шее, глаза Хосока в его глазах… грудь принца вздымается быстро, сердце громко стучится изнутри, лицо его… прекрасно: Мин долго любуется им, пока тот медленно приближается, чуть наклоняясь… все еще не верит в происходящее… сначала медлит, но потом срывается, быстро опадая на губы, вжимаясь крепко, чувственно, целуя так, как никогда и никого не целовал, целуя так, будто провел в пустыне двадцать лет без свежей воды, так, будто это не поцелуй — это вся жизнь. Будто вся история только… только для этого момента. Они растворяются друг в друге, льнут друг к другу, и колени Хосока предательски подгибаются, и он опускается ниже, почти что тоже садясь на пол; Юнги обнимает крепко, но бережно, тянется подбородком… они не разрывают мокрый от слез и горячий от чувств поцелуй, Чон не отрывает своих рук от него, он им дышит, буквально дышит как воздухом, продолжая исцеловывать Юнги, продолжая плакать и чувствовать, что… что наконец-то… — Юнги… — Хосок отрывается, мягко прикасаясь своим лицом к лицу Мина, — я… я… Ты же расскажешь мне все? Все… что произошло и происходит…? — грустно улыбается, склоняя голову. Он поджимает губы, тянет пальцы к лицу Принца, аккуратно проходится по его влажным губам, мягко поднимаются по щеке, застывают. — Расскажешь ведь? — он поднимает бровки, обнимая Юнги, тот медленно отстраняется торсом, но не руками — они все еще на лице Чона, мягко поглаживают его. — Это…я… — он перехватывает пальцы Юнги, чуть отводя от лица, переводя взгляд, чуть серея, — когда произошла стычка с тарлаками… Я теперь урод, знаю… — Ты прекрасен, — шепчет. — Так ты… расскажешь мне? Эту историю? — приподнимает брови в надежде. — Нет, — улыбается он. Пальцы его аккуратно почти незаметно прикасаются к тонкой линии совсем свежего шрама на правой стороне лица Принца: он ровно делит бровь, не затрагивая глаз. — Это ты мне расскажешь, Хосок.