Быть съеденным

      …Изуку не знал, сколько времени прошло, прежде чем Кацуки решил, что он достаточно чистый. Он тихо выдохнул от облегчения, всё еще чувствуя на себе призрак чужих рук, но, по крайней мере, Кацуки действительно всего лишь вымыл его, а его прикосновения почти нельзя было считать "по-настоящему" грязными.       Однако Изуку слишком рано обрадовался, потому что когда Кацуки отстранился и поднялся на ноги, он бросил на Изуку один взгляд сверху вниз, прежде чем коротко произнести: – Поднимайся, задрот.       Изуку заколебался, но не смел ослушаться: он не обманывал себя – слова Кацуки являлись приказом, а не просьбой. Вода стекала с его обнаженного тела, когда он выпрямился в полный рост, и голодный взгляд Кацуки заскользил по нему, прежде чем он издал удовлетворительное хмыканье. – По крайней мере, теперь я могу вновь разглядеть все твои веснушки, – прошептал Каччан негромко себе под нос, и Изуку машинально опустил взгляд – россыпь коричневых пятнышек теперь отчетливо выделялась на его бледном немощном теле. Изуку так и тянуло прикрыться – хотя бы чтобы заслониться от этого пылающего пристального взгляда, не говоря уже о том, чтобы сохранить своё достоинство (словно у него еще было что хранить...), но он не был уверен, что ему разрешено делать.       В конце концов, Кацуки был тем, кто устанавливал правила.       Упомянутый Кацуки между тем наконец-то отвел от него взгляд, чтобы повернуться к стойке, на которой лежало объемное махровое полотенце. Изуку настороженно наблюдал за тем, как Кацуки разворачивает его и шагает обратно, прежде чем накинуть сухую и теплую пушистую ткань на его влажные плечи, на которых уже начала проступать гусиная кожа.       Изуку как раз собирался выбраться из воды, когда его внезапно подхватили под колени и подняли в воздух. Он смущенно пискнул, потерял равновесие и изо всех сил схватился за шею Каччана, прижимаясь к нему всем телом.       Кацуки в ответ издал удовлетворенное мычание и вдруг теснее прижал его к себе. – Правильно, задрот. Не разжимай руки, – произнес Каччан, прежде чем унести его из ванной.

***

      Чуть позже чисто вымытый, тщательно высушенный и накормленный легким ("Потому что тяжелая пища сейчас испортит тебе желудок!") ужином и одетый в старую футболку Каччана, которая свисала с одного его плеча и доходила почти до самых колен, Изуку покорно сидел на кожаном диванчике, который, вероятно, стоил больше чем вся его жалкая жизнь, в богато обставленной гостиной, и рассеянно наблюдал за тем, как Кацуки раздраженно маршировал по комнате, совершая какие-то звонки, во время которых громко ругался и спорил о чем-то на счет "составления блядского заключения психиатров" и "права на полную опеку".       Изуку почти не вслушивался в его разговоры, к тому же они мало чем могли быть ему интересны. Единственным человеком, с которым Изуку хотел бы сейчас связаться, могла бы быть его мать, но когда он спросил об этом у Кацуки, лицо героя как-то странно дернулось. Каччан быстро взял под контроль выражение своего лица, а потом заверил его в том, что "тётушка уехала к твоему отцу в Америку вскоре после того, как тебя объявили мертвым".       Это казалось ему немного странным, потому что мама в прошлом не раз говорила, что никогда не захочет жить в чужой стране, а её отношения с его отцом были не настолько хорошими, чтобы рисковать всем и переезжать настолько далеко, но, возможно, со дня его "смерти" многое успело измениться?       Если его исчезновение в итоге помогло отношениям родителей наладиться, может быть его существование и не было настолько бесполезным? – Выше нос, – произнес Кацуки, отвлекая его от мыслей тем, что положил большой поднос с целыми и нарезанными фруктами на низкий столик прямо перед Изуку, присаживаясь рядом, так чтобы их колени слегка соприкасались. – Не налегай слишком сильно, но и не сдерживайся. Вот, попробуй.       ...Изуку на секунду косится на сочный кусок плода с темной тонкой кожурой и ярко-красной мякотью, с многочисленными семенами. Он послушно открывает рот, позволяя Кацуки вложить туда кусок инжира, прежде чем сомкнуть губы, замечая, что Кацуки не торопится убрать руку. Изуку задумывается на секунду, прежде чем слегка пососать палец, а потом осторожно отодвинуться – он не упускает ни тяжелого вздоха, который следует за этим, ни того, как темнеют глаза мужчины. Было ли это тем, чего от него ожидали?       Изуку чувствует себя уязвимым, но старается не показывать этого, повторяя себе, что Кацуки его спаситель. Его единственный спаситель.       После этого в комнате повисает напряженная наэлектризованная тишина. Изуку медленно, осторожно поглощает угощение, чувствуя себя неловко под пристальным любующимся взглядом.       Кацуки не особо стремится скрывать свои эмоции, но они слишком давно не виделись, чтобы Изуку мог правильно прочитать их, не говоря уже о том, что он далеко не уверен, что вообще хочет знать о них. Самое безопасное из того, что он может распознать – это глубокое удовлетворение, словно вид Изуку, который ест предложенную Кацуки еду, вызывает у него какую-то странную, непонятную радость.       Изуку может поклясться, что Каччан странно дергается, когда он подносит к губам персик и вгрызается в него, заставляя тонкую кожуру порваться, пачкая всё своим соком. Пальцы Кацуки немного сжимаются и разжимаются на его коленях, и Изуку вдруг кажется, что этот невинный выбор фрукта мог быть большой ошибкой. – Каччан, – он тяжело сглатывает, прежде чем быстро облизнуть покрытые липким сладким соком губы, и взгляд Кацуки от этого становится только интенсивнее, тяжелее. – Ты… эм… тоже хочешь? – спрашивает он, указывая на фрукт в своей руке, прежде чем успевает подумать и почувствовать себя очень глупым.       Разумеется, зачем Кацуки есть что-то из его рук, когда прямо тут, на столе есть совершенно чистые нетронутые… – Да, – глухо роняет Кацуки, неожиданно соскальзывая со своего места, прежде чем опуститься на колени перед Изуку, удерживая их своими смехотворно огромными руками. – Накорми меня, Деку, – говорит – требует – он в очередной раз за вечер.       Кацуки осторожно берет за запястье худую руку Изуку, которая держит спелый плод, но вопреки ожиданиям последнего, перемещает её так, чтобы он оказался у губ самого Изуку, а не своих. Никто ничего не говорит, но очевидно, что Кацуки ждет, когда он надкусит фрукт, и Изуку подчиняется, вгрызаясь зубами в спелую мякоть, заставляя её вновь истекать соком, который тут же густо течет по его пальцам и запястью.       Изуку готов поклясться, что слышит слабый стон Кацуки, но он не успевает ничего сделать или подумать, как герой вдруг подается вперед и прижимается к его губам. Его язык настойчиво проталкивается между губ Изуку, призывая их открыться шире. Спелая мякоть фрукта тает между их языками, но когда от неё ни остается ничего, Кацуки даже не думает отстраняться, и Изуку наконец догадывается, что именно Каччан собирался распробовать с самого начала.       Когда они наконец-то отдаляются друг от друга, Изуку чувствует себя словно в тумане. Каччан крепко, но бережно держит его голову в своих руках, большие пальцы бездумно массируют его щеку. – Ты такой крошечный, совсем невесомый – будто привидение, – шепчет он горячо. – Ненастоящий. Не могу поверить, что ты снова у меня в руках. Деку… Изуку, я хочу тебя съесть целиком.       Изуку ошеломленно моргает, чувствуя себя подавленным таким напором. Он открывает и закрывает рот, не зная что сказать. – Я знаю, что это слишком быстро и у тебя нет времени подумать, – продолжает Кацуки. – Ты можешь отказаться, Изуку, обещаю, ничего не изменится. Но ты не пожалеешь, если будешь моим. Я позабочусь о тебе, обещаю. Ты понимаешь?       Правильные слова что-то щелкают в его сознании. – Каччан… позаботится? – бормочет Изуку – из всего разговора его разум цепляется за эти два слова.       О нем так давно никто не заботился. Он привык жить в постоянной опасности и беспокойстве о том, сможет ли он пережить следующий день. Делать вещи, от которых хотелось тошнить. Быть под чьей-то защитой звучит как нечто настолько желанное, что Изуку готов ради этого на что угодно.       Он готов на что угодно, просто чтобы не возвращаться обратно на улицы. – Да, да, – горячо и убежденно шепчет Кацуки, уже лаская губами его шею. – Просто будь моим, Деку, и я положу мир у твоих ног. Всё, что тебе нужно сделать, оставаться со мной, хорошо? – Х-хорошо, – покорно соглашается Изуку.       Кацуки удовлетворенно мычит что-то, продолжая бережно гладить и ласкать его тело. Изуку лишь прикрывает глаза, расслабляясь и пытаясь дистанцироваться от собственных ощущений: один из навыков, который он приобрел за те годы, что он провел на улицах.       В конце концов, Кацуки ведь теперь герой, правда? Герой для всех и для Изуку лично. Он буквально спас его сегодня.       Изуку и раньше терял контроль над своим телом, над своей жизнью. От него и так ничего не осталось, в каком-то смысле Каччан даже оказывает ему честь, забирая его себе.       Так что какое значение имеет то, чего он хочет или не хочет?       Нищие не выбирают.       Это нормально. Он может это вытерпеть. Каччан – не самое худшее, что могло с ним случиться.       Быть съеденным не может быть так уж плохо.       Наверное.