Сборник драбблов

Арендованный дом переполнен людьми. Большинство из них уже под градусом, что не мешает весело общаться, неловко двигаясь в такт музыки. Все веселятся, не особо обращая внимания на то, что главный виновник торжества давным-давно удалился в одну из комнат, где оглушающую музыку было не так слышно, а людей и вовсе не было. Почти не было. В небольшой комнатке, на мягкой кровати сидели двое. Бустер, который оперся на стену, рассказывал что-то, показывая на телефоне, пока полусонный Вадим лежал на чужом плече и слушал это вполуха, стараясь не уснуть при этом. На Славе уютно и тепло. На нем Вадя чувствовал себя защищенным, а в груди разливается странное тепло. Довольно странное ощущение, если вспомнить, что он сейчас вообще-то оккупировал плечо лучшего друга. Но каждый раз, когда старший поднимает глаза вверх, смотря на красивое лицо, сердце пропускает удар, а щеки начинают покрываться алым румянцем. — Все нормально? У тебя щеки красные, температура случаем не поднялась? Или тебе в комнате душно? Мне открыть окно? — Леонтьев подмечает не примечательное с виду изменение в чужом лице, сразу же кладя ладонь на чужой лоб, проверяя его на наличие температуры, и смотрит с такой заботой и добротой, что Козаков на миг забывает как дышать. — Все хорошо, правда, — слабо улыбается 192, размещая свою голову поудобнее, смотрит снизу вверх нечитаемым взглядом. Вячеслав тихо вздыхает и треплет чужие волосы, улыбаясь самой добродушной в мире улыбкой. — Тогда поспи лучше, ты сегодня очень устал, я не буду мешать тебе, — как только Бустеренко хотел встать, его сразу же схватили за руку, останавливая. — Останься здесь, ты удобный, — Вадим обнимает чужую руку крепче, глупо улыбаясь, и утыкается носом в ключицу. Щеки полыхают алым румянцем, а искусанные губы еле слышно шепчут куда-то в грудь «Ты мне нравишься». Сердце замирает. Эвелон надеется, что младший не услышал, не придал значения, да что угодно, лишь бы не оттолкнул его сейчас. Но, на удивление даже для самого себя, Слава аккуратно приобнимает старшего, утыкаясь в макушку носом и вдыхая еле уловимый запах имбиря. Такой терпкий и притягательный, такой пьянящий. — Повтори, — так же тихо шепчет Бустеренко, прикрывая карие глаза от некого удовольствия. — Ты мне нравишься, — более уверенно, но все так же куда-то в грудь говорит Вадим, замирая и ожидая реакции. Секунда. Две. Три. Рука, которая покоилась на лопатках Козакова перемещается на его же шею, поглаживая и заставляя поднять голову. Как только Вадя поддается, приподнимает голову и встречается с глазам цвета шоколада, его вовлекают в поцелуй. Нежный, и такой трепетный, что в животе порхают миллионы бабочек. — Ты мне тоже, — шепчет прямо в чужие губы Леонтьев, прежде чем вовлечь старшего в очередной поцелуй.