Переводчик с четкого

Пока нас полгода не было, в пакете с кашей завелись жучки. Так что мы, проклюнувшись порядком после двенадцати, шлепаем к Треске и шуруем у него в холодильнике. А потом по-братски делим награбленное: отвратные супер-здоровые хлебцы, банку творожного сыра, пачку чипсов и кудрявую траву. Неудивительно, короче, что на Треску можно вешать шторы. Единственный плюс — у него самая настоящая кофе-машина. Таранит от нее трушно, как в выебонистой кафехе. Правда, как ее заводить, ни один из нас не знает. Пока Юлек мажет сыр на хлебцы, посыпает давлеными чипсами и творчески укладывает сверху зеленую гадость, я смотрю на ютьюбе инструкцию, что делать. После пары фейлов я умудряюсь влить и всыпать все куда надо и нажать нужные кнопки. Машина бурчит-пердит и пережевывает кофейные зерна. А потом спрашивает, чем я хочу отравить себя сегодня. Я смотрю, что там. — О, тут можно с пенкой! Юлек, тебе с пенкой? — Нахуя? — Ну, типа, праздник. Я говорю это — и до меня только сейчас доходит: е-мое, да сегодня ж Новый год, реально. Вся страна стрижет салаты, где-то в городе Пиздатой Хуйни готовят радужные коктейли, а мы тут давимся продуктовой корзинкой дойной коровы. Ну хоть пенку мне можно, в качестве компенсации за проебанное веселье? — Дак че, алле, пенку надо? Юлек смотрит с сомнением. — Нахуй пенку. Нашим легче. Ему я делаю черный, а себе — гребаный капучино. С двойной, мать его, белой шапкой. Ставлю гордо на стол. Юлек смотрит на это пушистое непотребство, и лицо его вытягивается. — Это че у тебя? — Пенка, — говорю я. Смотрю, как он сдвигает губы то направо, то налево. Я отпиваю этак смачно и причмокиваю губами. — Надо? Он молча двигает в мою сторону кружку. Я жмякаю кнопку с пенкой. Он смотрит на результат и хмурится. — У тебя больше. Звезда баскетбола, переобувается прямо в прыжке к корзине. Я жахаю ему вторую порцию. Юлек оценивает и довольно отпивает. Он охренеть какой угарный с пенно-молочными усами. Вот теперь празднично, вот теперь я доволен. Со мной на кухне сидит личный Дед Мороз в трениках и майке, и если до вечера все не пойдет по пизде, мне даже светит взять его за его десять процентов и устроить новогоднюю взаимодрочку под куранты. — Че Лера? — спрашивает он, когда бутеры успешно сожраны. — Написала, срочный вызов, будет позже. — Ну, — он запускает пятерню в пустой пакет чипсов, шурует там, а потом слизывает с пальца крошки. — А че урод? — Мудак, че, — докладываю я. — Чатились полночи, я его расчехлял на дикпики. — И он че? — Прислал. — А ты че? — А я ему — свои. Юлек хрюкает глотком кофе. — Покажь. Я протягиваю телефон, и в этот момент тренькает оповещение. Это Арсенчик, хочет знать, что я надумал. Решительным жестом большого пальца отправляю сообщение нахуй, и побыстрее. Почему-то неохота, чтобы Юлек заметил. Я смотрю — вроде успешно. Разговор со Жнецом Жоп у нас вчера вышел активный. Юлек читает и поднимает брови, заценивая мой уровень флирта. — «Ты такой большой и твердый»? Я пытаюсь оправдаться. — Пришлось гуглить «что мужчины хотят услышать во время секса». Юлек читает дальше и ржет сильнее. — «Я от тебя возбуждаюсь»? — Его начинает колбасить. — «Овладей мной»?! — А ты че, смог бы лучше? Именно в этот момент на платформе дзынькает сообщение. Ass Reaper: привет Гаечка Ass Reaper: как твое утро Юлек жует губу, а потом наводит мой телефон на свою отпитую кружку и посылает. — Усы еще пошли, — ржу я. Он отпивает, оставляя молочный след, и фоткает свои губы. Немного думает, а потом что-то строчит. Gaechka: хочу чтобы это была твоя сперма Теперь моя очередь давиться кофе. — А че, ты неделю его разводить собрался? — объясняет Юлек. На той стороне платформы, похоже, тоже впечатлились. Ass Reaper: ты такой красивый Ass Reaper: думал о тебе всю ночь Ass Reaper: какое на тебе сейчас белье Я вырезаю нужный кусок из вчерашней фотки с Юлькиным задом и отсылаю. Там долго и упорно разглядывают. Ass Reaper: самая горячая попка Ass Reaper: а у тебя есть красное? Ass Reaper: мой любимый цвет Ass Reaper: тебе пойдет Мы с Юльком смотрим друг на друга не больше секунды, а там одновременно подрываемся к шкафу. Фонтаном из ящика летят трусы, чулки и бейби-доллы, пока нам не попадается то, что надо. Трусы — мало того, что ядрено-красные, кружевные, так у них в самом центре жопы — круглый меховой хвостик! Нас с Юльком просто складывает пополам от ржача. Юлек не задумываясь сдирает спортивки и натягивает красного зайчика. Поворачивается ко мне, демонстрируя хвостик. — Жопу отставь, — командую я. Он выполняет как может. И это, конечно, охуеть какое. Ну просто гендер-бендер Джессики Рэббит. Особенно все вместе — с закушенной от старания губой и задранной футболкой. Я делаю зум на нужной области и делаю кадр. Идеально. Если урод от этого не кончит, он просто импотент, нахуй. Ass Reaper: это очень горячо Ass Reaper: у меня так стоит на тебя Ass Reaper: а можешь взять себя за попку руками Я смотрю на Юлька: мол, можешь? Юлек на меня: мол, без бэ. Gaechka: для тебя могу Юлек хватает лапами кружево и даже играет меховушкой. Я гогочу и отсылаю фотки. Ass Reaper: дрочу на тебя Вот и молодец. — Так, — говорю Юльку, — еще пару просьб, и начинаем намекать, что хотим общаться поближе. Все это весело, но у нас ведь, вообще-то, дело. Gaechka: сделаю для тебя что хочешь Ответ прилетает сразу, будто там этого и ждали. Ass Reaper: разрежь их ножницами Я фыркаю — ну точно извращенец. Мы смотрим на трусы с сожалением. Хули портить хорошие вещи? Со вздохом я беру от швейной машинки ножницы, вручаю Юльку. Он так же со вздохом делает ими надрез на жопе. Я отсылаю фотку. Ass Reaper: да вот так Ass Reaper: а теперь возьми плюшевого мишку Ass Reaper: посади себе на попку — Чего? — спрашивает Юлек и смотрит на меня с хмурым вопросом, типа я должен лучше просекать в извращенцах. Обычно так и есть, но конкретно сейчас я тоже чуток не втыкаю. Gaechka: зачем Ass Reaper: у меня на это стоит Ass Reaper: пусть он как будто тебя трахает Ass Reaper: на красном красиво Ass Reaper: сделаешь? — Да бля, — тянет Юлек. — Он че, совсем пизданутый? У меня пальцы так и виснут над кнопкой «идитынахуй». Но я ее не нажимаю — потому что именно в этот момент я кое-что вспоминаю. Так что вместо этого набираю Леру. И пока идут гудки, говорю Юльку: — Ты помнишь, как мы после выпускного нажрались с пацанами и решили у кого-то на телефоне смотреть порнуху? И как стебались над тем, что вылезло в предложке порнхаба? Юлек силится понять, к чему я. — Ну там вроде всякий бред был… — Ага, и на первом месте — красные трусы и плюшевый мишка, мне это на всю жизнь, блядь, врезалось в память. Ну и ты помнишь, чей это был телефон? — Неа… А я помню. Лера наконец берет трубку. Я сразу к делу: — Слушай, Лер, у этого урода в одном письме есть что-то про подарок. Так, вроде, и написано: «Ты получил мой подарок?» Ты случайно не в курсе, это про что он? У Леры на фоне низкое рычание, как будто срочный вызов у нее как минимум к ти-рексу. — А, ну да… В общем, я однажды пришла к Славе, а у него под дверью коробка… — И что там? — Рыба. — Рыба? — Ну да. Треска, что ли… У меня аж мухи перед глазами. Бинго. — Ага, спасибо. — Я отключаюсь и поворачиваюсь к Юльку: — Так, последняя проверка. Напиши этому говнюку, короче, чтоб записал тебе голосовое. Пусть скажет, что ты красивый. Юлек быстро набирает, и уже через секунду проигрывает голосовуху. «Ты такой классный» — Не то, — говорю, — пусть скажет, красивый. Юлек снова печатает. Включает. «Ты самый секси» Меня выбешивает. — Да он, блядь, тупой? Я хватаю телефон и посылаю гневное: «Скажи, что я самый КРАСИВЫЙ, и я сделаю с медведем все, что хочешь» На том конце долго молчат. Потом вспыхивает знак, что записывается голосовуха, но потом сбрасывается. Потом начинается снова, и я уже дышать боюсь, чтобы этот гандон не передумал. Наконец всплывает новое сообщение. Я включаю «плей». Сначала там взволнованно дышат. А потом говорят: «Ты самый… — выдох, снова выдох, микрофон фонит, будто его поднесли прямо к самым губам, — к’гасивый.» — Ах ты сука… До Юлька наконец допирает, и глаза у него лезут из черепа. — Сявик? — вопит он. — Сявик-картавик? Это… это я перед Сявиком веревку в жопу засовывал?! У меня одно утешение: — Хорошо хоть, что я тебя зафотошопил и татухи стер… Юльку похуй. — Да он же… Бля, Жека, я его перед нашим переездом встретил, он мне свадебные фотки показывал… Танька там уже вся это, — он делает круг над животом, — уже, поди, это… — теперь сворачивает руки и качает туда-сюда воздух, — а он че? Он в это время, типа, на гейских сайтах мишек страхивает и Треске жизнь портит?! Он теперь кипишует, а на меня после всего стресса находит дзен, потому что тайна раскрыта, и потому что хоть Сявик и дебил, и мразь порядочная, но явно не маньячина. Так что я начинаю философствовать: — Знаешь, Юлек, вот бывает, чистишь картошку, и вдруг в ней глазок этот хренов. Думаешь, ну и что, вырежу и норм, с кем не бывает, подковыриваешь ножом эту байду — а она там еще глубже. Ты такой пыхтишь, тычешь ножичком дальше, ты, что ли, лох бросать? А там все хуже и хуже, и в конце ясно, что проще выкинуть все к ебеням, потому что изъедено так, что нахуй стараться, в кастрюлю нечего кинуть. Вот так и с людьми. Юлек от этого только сильнее свирепеет. — Урод, — плюет он, и тут же мрачно достает телефон из кармана. — Ща мы его почистим… — Ты че? — я беспокоюсь. — Ты кому? Тянутся гудки, и я вижу на экране «дядя Рудик». Я пытаюсь нажать на сброс, но Юлек не дает. — Дядя Рудик пошурует по своим каналам и найдет этого гандона — вдруг Треска у него? — Да Сявик трусло! Ты помнишь, как он до старшей школы бегал от бабушки Трески? Он через интернет смелый, а в реале он тупо стремщик. Ты правда хочешь, чтобы к нему нагрянули жлобы дяди Рудика, когда у него там Танька с этим, — я тоже качаю руками воздух. Юлек не успевает передумать, потому что на том конце отвечают. И первым делом из динамика вырывается вопль — такой, как будто там прямо сейчас кому-то с чувством и с фантазией отрубают пальцы. А дальше, перекрывая новые крики, слышится веселый голос дяди Рудика. — О, Юлек, ну как ты? — говорит он, и тут же орет кому-то: — Да выруби его, Вася, мне племяша не слышно! Юлек смотрит на меня — и неуверенно так шепчет: — Это ведь у него телик? «Выруби» — это он про телик? Мои поджавшиеся яйца не знают, что ему ответить. — Ну так что там, Юлек? — говорит дядя Рудик. В трубке возня, он снова кому-то орет. А у нас в этот момент хлопает входная дверь. Мы оборачиваемся, как вспугнутые сурикаты. На пороге Треска. В нормальном таком праздничном виде: нос распух, глаз подбит, колготки зебристой расцветки в дырах, фиолетовая шуба прорвана, в руке — помойное ведро. Пустое. Он свинцово оглядывает меня, Юлька в красных трусах, надрывающуюся трубку, и мрачно замечает: — Вот это я, бляха, сходил вынести мусор… Юлек, вспомнив, в чем он, подрывается в зашкафье, а я остаюсь один на один с телефоном. Один на один с дядей Рудиком. Приходится импровизировать. — Здрасьте, дядя Рудик, это Жека. Мы, короче, это, приехали домой на праздники. Думали, может, заскочить к вам? После очередного рявка там наконец тихо. — Заскочить? Ну, Лидонька будет рада. Только, пацаны, не сегодня. Я сегодня Лидоньку веду в Центральный. А завтра приходите, как проспитесь, будет вам селедка под шубой… Юлек, уже в трениках, нагибается через мое плечо. — С наступающим, дядя Рудик, — говорит он сурово. — Тете Лиде привет. — Покеда, шпана… — Уже отключаясь, дядя Рудик говорит кому-то: — Врубай обратно, Вася, что я пропустил там?.. Мы с облегчением выдыхаем. Треска бросает шубу на вешалку, пинает ведро в угол. Жозик с мерзким мяргом кидается к нему из ванной, как к отцу родному. Правда, сначала таки вгрызается в пятку, а уже потом начинает лизаться. — Вы че тут делаете? — Треска морщится, прижимая пальцем лопнувшую губу, и бубнит что-то нечленораздельно-влюбленное своему котяре. Судя по радуге, в которую расцвечена его рожа, нарисовали ему эту красоту как раз с неделю назад. А еще от него воняет — и я узнаю запах, от отца пахло так пару раз, пока не депортнули, и мне сразу понятно, где Треска провел эти семь суток. — Мы спасать тебя прилетели. Треска таращится. — В смысле? — В смысле, пару дней назад мы сидели с Юльком в клубешнике, культурно отмечали, и вдруг мне звонит незнакомый номер. Представляются девушкой Славы, плачут, что его пятые сутки нет дома… Я пересказываю краткое содержание предыдущих серий, вместе с разоблачением главного злодея. Треска слушает молча, а в конце спрашивает, по-идиотски так улыбаясь: — Лера правда сказала, что она моя девушка?.. Ну дебил, не? А все остальное про наше самоотверженное геройство он не услышал? Ну да хуй с ним. — Рассказывай теперь, где ты семь суток с ведром ебался. Треска плюхается на компьютерный стул и пару раз с силой крутит себя. — Да я, бляха… Мне вечером принесли новую посылку. Там — снова треска, воняет — пиздец, ну я пошел на мусорку. А там ко мне пристали. Не знаю, кто, новые какие-то, в капюшонах. Один все быковал, что шуба, что волосы, я еще в зебре в этой. А меня так, короче, все задрало, что он когда на меня полез, я ему ведром прямо по башке и врезал. Остальные давай на меня, я отбиваться. А тут мимо менты, ну нас всех и повязали. — И чо? — И ничо. Обещали пятнадцать суток влепить, но тут праздник… Отпустили. Ну вообще про ментов у меня даже мелькала мысль, но я думал, он дал бы знать. Если бы меня загребли, я бы первым делом Юльку маякнул. — А ты какого хера не позвонил? — Кому? — голос у Трески пиздец тоскливый. — Я ж думал, Лера в Самаре, а больше у меня и… — он трет над бровями, — я ж не знал, что вы… ради меня… — собирает губы, а то трясутся, — я ж не думал… Не думал он. — Ну ты дебил, — говорю я, а у самого тоже в переносице жжется. Юлек выглядывает в окно. — Там Лера. Треска выпучивает глаза и подрывается. — Я мыться! Только он шлепает щеколдой, в дверь звонят. Лера с мороза, пахнет чем-то медицинским и маршруткой. И елкой. У нее из ветеринарной сумки торчат хвойные лапы. Пока Треска смывает с себя обезьянник, я пересказываю его подвиг у мусорных баков. Выслушав, Лера сосредоточенно уточняет: — Сильно побили? — Жить будет. Лера вешает куртку на крючок, рядом с порванной фиолетовой шубой, и ставит руки на пояс. — Ну что тогда, будем готовиться к празднику? А, точняк, уже ведь скоро. — Ща, — говорю я. — Осталось одно дело. Я открываю платформу и строчу нашему старому другу Жнецу-мать-его-Жоп. Gaechka: короче, Дементьев Савелий… — Как у Сявика батю звали? Юлек поднимает голову от своего телефона. — Да хуй знает, он когда съебал-то… А, дядя Рома, что ли… Точняк, помнишь, мы еще все приставали, чтобы Сявик сказал: «Мой папа — Ромик». — А, бля, точно. Gaechka: короче, Дементьев Савелий Романович, две тысячи первого года рождения, укладчик-упаковщик третьего разряда на заводе «Уральские пластмассы», мы — теплые друзья Владислава Карповского и все про тебя знаем. И переписку твою, и фоточки сохранили. И если ты еще хоть раз, мразь такая, появишься на платформе, и тем более если будешь портить жизнь нашему корешу, то жнецами будем мы, и будь уверен, мы придем по твою жопу Сообщение окрашивается прочитанным, а уже через секунду аватарка Жнеца пустеет. Когда я кликаю на нее, всплывает: «Такого аккаунта не существует». Вот и молодец. С наступающим, чмошник. — Зацени, — я показываю результат Юльку. Он берет телефон, хмыкает и тут же возвращает, правда, теперь мой экран с нагрузкой — сообщение от Арсенчика, с видимым началом: «Мы открыли шампусик, ждем только те…». Я смотрю на Юлька, думаю объясниться, но он уже уткнулся в свой телефон. Не заметил? Или ему реально похуй? Лера ждет Треску у ванной, с ветеринарской сумкой наготове. Когда дверь открывается и в облаке пара видно его распухшее ебало, она секунду критически оценивает фронт работ, чмокает его в относительно здоровое пространство и решительно вжикает молнией. — Ну что, пельмени сварить? — спрашиваю я, пока у них медицинские процедуры. — А салаты? — возмущается Лера. — Новый год же. — Так денег нет… — У меня есть, — Треска шипит от ватки с антисептиком и косит на меня глазом. — От спонсора еще остались… — Время есть, мы все успеем, — кивает Лера. — Поможете? Я думаю, а че не помочь-то, что такого может придумать один конопатый ветеринар в штанах с начесом? И бля-я-ядь, как же я ошибался. Что начинается дальше — это я не знаю, как описать. Меня последний раз так строили на сборах. Следующие четыре часа мы с Юльком, как придурки, мечемся кабанчиками по магазинам — картошка-морковка-яйца-огурцы-колбаса-сметана-укроп-список-на-сто-пятьдесят-пунктов («Горошек, Женя, какой оливье без горошка!») — потом мы что-то чистим, режем, трем на ебаной терке, Юлек, матерясь, выкладывает розочкой помидорки, я выковыриваю из вареных яиц внутренности и, намешав с сыром, упихиваю обратно, Треска ебашит какую-то затейливую хуйню с авокадо, а Лера умудряется командовать нами, одевать селедку в шубу и консультировать кого-то по телефону, что делать, если кот сожрал целую, вместе с яблоками, утку.

***

К восьми вечера у нас все готово, и бабкин раздвижной стол, и елочные ветки в бутылке из-под колы, и скатерть с ромашками, и жратва на всяких тарелках, прямо как в ресторане. В салатах даже ложки! Глядя на все это, желудок после утренних бутербродов с кудрявой травой активно жмет мне руку. Лера вздыхает, осматривая свою серую водолазку. — Жаль, что я без платья… Треска краснеет поверх синяков. — Ну… у меня есть… синее такое, с блестками, тебе пойдет… Они радостно сваливают к нему в спальню, и мы с Юльком тоже решаем переодеться. Я нацепляю свежие носки и трусы, а подумав и принюхавшись, откапываю в шкафу старую, но чистую футболку с «Дедвудом». Последний штрих вечернего гардероба — пакетик смазки в задний карман джинсов. Клубничная. Праздник же, хули. А вот Юлек, похоже, серьезно настраивается на праздник: он нацепил боксерскую майку, охрененную такую, на тонких лямках, и белые треники, которые давненько уже купил, но все берег на особый случай. Типа, сегодня и есть особый случай? Похоже, он и в самом деле так считает, вон и рожей покраснел так, будто только что с трени. И честно, все это — майка в обтяжечку, белые носки и треники низко на бедрах — ничуть не менее пиздато на нем, чем бейби-долл и стринги. По-другому, но тоже горячо так, что неси огнетушитель. Из комнаты доносится: — Все готово! Следующие полчаса проходят под активное чавканье четырех людей и кота и разговорчики типа: «…так оказалось, это она свои симптомы мне описала под видом кошачьих, потому что в поликлинике, видите ли, очередь…», «…нет, понимаешь, на нижней голубой должна быть белая шелковая, а сверху еще прозрачная, чтобы вот так повернуться и ветром вздымалось…», «…да бля, разрабы девяностых спецом делали героя молчаливым, это сейчас они без перерыва пиздят, чтобы скрыть геймплей ебанутый…», «ну там, короче, хронометристы намудили и не остановили счетчик, эти, прикиньте, отыгрались с сиреной, матч — в третий овертайм, я смотрел, там фанаты просто порвали…», а еще варианты на тему: «нет, Жозик!», «это нельзя, Жозик!», «отдай, ушастая гнида!» и «эх ты, Жозик-Жозик…» Телевизора у Трески нет, так что, подрасслабившись, мы ставим ноут и после недолгих споров включаем «Одного дома». Под пиво, салаты и бутеры с авокадной хуетой заходит идеально. Мне прямо кайфово, и настроение не портит ни то, что у Юлька то и дело вспыхивает оповещениями телефон, ни то, что пригревшийся Жозик пердит мне под локоть, ни то, что какие-то мудаки решили не ждать полуночи, а взорвать весь свой пороховой запас прямо сейчас под нашим балконом. В перерыве жратвы Треска объявляет танцы. Включает какую-то корейскую лабудень, где семь одинаковых пацанов одинаково выебываются на фоне пустыни, и пиздец, они с Лерой знают все движения и дергаются прямо как пацанчики в клипе. Ну прямо уважуха. Следующая песня медленная. Наши двое, чуток потоптавшись, встают в обнимку, устраиваются так, чтобы не мять Треске больную харю, и начинают тихонько качаться. Романтика, хоть обрыдайся. Юлек копается в телефоне, а я, пока он не видит, рассматриваю свежие фотки в профиле Арсенчика. Вот он в вязаном свитере «Santa is gay» и с шампусиком в руке улыбается на фоне радужных шариков, а вот он, уже без свитера, но с модными пацанчиками в обнимку, улыбается на фоне огромадной елки. Рожу у всех у них разрывает от счастья, прямо будто им только что оплатили новые зубы. И в этот же момент от него всплывает: «приезжай» «без тебя скучно» Я откладываю телефон и пытаюсь отвлечься, не представлять себя там, среди шариков и пиздатой елки. Я вообще не хочу туда — Юлек ни за что не пойдет, а мне без него какой прикол? Мне и тут хорошо — и мне и правда кайфово, особенно если вспомнить про десять процентов на горизонте и про то, что задний карман греет жаркая клубничка. Вон Юлек рядом какой охуенный, майка собралась гармошкой на прессе, белая штанина задралась, из-под нее торчит голень в мягком золотом ворсе. Жаль только, что он теперь все время в телефоне и вечно какой-то мутный. Сейчас вон вообще на взводе, то и дело ерзает, сует руку в карман, будто проверяя, что там, хмурится и краснеет. Интересно, самолеты летают так поздно?.. Телефон снова дзынькает. «приезжай как сможешь» «оплачу тебе такси откуда скажешь охуенные глаза» Бля, надо ему что-то ответить. Я топаю в ванную, как-то при Юльке не хочется маячить — вроде ничего такого, а совесть жрет хуже Жозика. Свет не включаю, хватает тусклой лампочки в шкафчике над раковинной полкой. Некоторое время я снова рассматриваю елку с подарками, радужные бантики на бокалах, обнимашки и улыбочки в стиле «мы все любим члены, и нам есть с кем культурно об этом пообщаться, а ты сиди и дрочи на свои десять процентов». Я с силой тру лицо, а потом быстро щелкаю кнопки. «я дома отмечаю» Следующее сообщение тормозит, я отправляю снова, и получается, что приходит дважды. «я с Юльком» «я с Юльком» Блядь, вот же тупо. «с наступающим, ептыть» Сообщения отмечаются прочитанными сразу. А ответ медлит. Пару раз там начинают писать и бросают. Наконец мне приходит: «я все понял, жень» «привет передавай неандертальцу» «на старый новый год будет опять туса, бери его с собой, мы сбавим блесток» Я отправляю ржущий смайлик, но в душе я знаю, это вряд ли поможет. Если уж Юлек так обходит по дуге одиночного гея, то в стаю его не заманить даже бухлом на халяву. Я включаю воду и стою, грею руки под горячей водой. Разглядываю толпу тюбиков, флакончиков, банок и склянок на полке. У Трески тут целый магазин, и даже находится черный блестящий тюбик «Сахарной сливы». Я беру его рассмотреть, но вдруг чувствую затылком — кто-то смотрит. Оборачиваюсь — в дверях Юлек. Бля, стучаться-то не учили? — Дебил, а если бы я ссал? — я ставлю тюбик на полку с каменной рожей. Он кивает на кран. — У тебя вода бежала. Я вырубаю воду и тру руки полотенцем. И чувствую, что щеки горят, как у дебила. С чего, спрашивается? Я ведь все так сделал. А то, что хотел на эту долбаную вечеринку, это что, преступление, что ли? Юлек все стоит и смотрит. — Ты это… — он складывает руки на груди. — Ты если хочешь, то поезжай. Я смотрю на него с тупым выражением, потому что то, что он говорит, это охуенно тупо. — Куда я щас поеду? Он только дергает плечом. — Я смотрел, самолеты летают. Ебать, он и билеты посмотрел, чтобы меня сплавить. Мне нравится это все меньше. — Слушай, Юлек, это как с Питером тогда, ты че-то мутишь? Он хмурится. — Да ниче я, че мне мутить… — А хули ты тогда меня гонишь? — Да с чего гоню-то? — Руки у него с груди перемещаются в карманы. — Я не гоню, просто… я ж не тупой, я же вижу, тебе туда охота. Так езжай давай. Он даже без злости это говорит, и меня от перевода колбасит. Типа ему насрать, если я с Арсенчиком затусуюсь? Он этого даже хочет? Да ну нахуй, этого не может быть, ведь правда? — А ты? — звучит как угроза. Он строит рожу, типа не понимает. — А что я? Я ж не как вы… У-у-у, вот это мне прямо в печень. Без предупреждения. Я уж думал, он хоть это прошел, хоть это принял — а сейчас все по новой? Я чувствую, меня сейчас порвет просто. — Не как мы? «Мы» это кто? Он дергает подбородком. — Да че ты, сам не знаешь. — Нет уж скажи. Он пятится. — Да иди ты. — Скажи, говорю. Меня заебало отгадывать каждое твое слово, давай уж, скажи, как есть. Мы — это кто? Я жду «пидарасов», но не, от него последнее время не слышно этого слова. Что, скажет, «геи»? И политкорректно пошлет меня нахуй? Я жду чего угодно, а он говорит вдруг то, от чего у меня охуевают и разжимаются пальцы. — Вы… ну, узбеки. Э-э, это мне после хлопушек ебанина какая-то мерещится? — Чего? — Да ничего, — он дергается к выходу, но успеваю закрыть дверь. — Ты успокойся, — уговариваю я, потому что мой внутренний гугл-транслейт перегрелся и помахал ручкой. — Ты скажи нормально. Он переступает. Пару раз оглядывается на дверь, но наконец поджимает губы. — Да бля, Жек… — он тужится словами — нам явно предстоят тяжелые роды. — Я же знаю, что тебе с твоими пацанами тоже нужно толкаться. Ну типа… ты как начал с Олежей тогда в лагере по ночам ныкаться от меня, так я понял, что у вас там свое дело… ну, ваша узбекская замута, и я вам там нахуй не сдался. Я и не совался. Потом это… потом в универе у тебя Агиль был, Расим этот, потом Витек и Эдик… А теперь Арсенчик, тебе же хочется с ним потереть про ваше там все, я понимаю. Так я и говорю, тебе если надо, ты езжай. Мы с тобой еще успеем э-э… по пиву. Узбеки?! Он, блядь, правда сказал «узбеки»? Это пиздец, знали бы вы, как я сжимаю все мышцы моего тела, чтобы не заржать. Юлек-Юлек… Я беру его за руку — это десять процентов, это можно, тяну ближе. Он подходит, встает напротив, впечатываясь в раковину задом. Я начинаю говорить, хоть и давлюсь смехом. — Слушай, Юлек, — я откашливаюсь. — В общем, может, где-то и есть тайный заговор узбеков с целью захватить мировое господство, но меня в него точно не взяли. Да и как бы… какой я, нахуй, узбек? Я киндер-сюрприз, во мне от узбека только шоколадное яйцо, а внутри хуй знает что, крокодил какой-то… Брови Юлька ищут друг у друга поддержки. — Но ты же с ними вечно… Пора говорить страшную правду, да? — Трахался, Юлек. Я с ними со всеми трахался, и с Олежей, и с Расимом, и с остальными, вот и ныкался от тебя по толчкам. — Трахался? — таращится Юлек, но я не даю ему слишком долго задерживаться на этой мысли. — А еще, ну это так уж, для расширения кругозора. Олежа, может, и узбек, но Агиль — азербайджанец, Расим — татарин, Арсенчик — армянин, Витек — чистый русский, просто сочинский, а Эдик — Эдикандэйо — вообще наполовину конголезец. Так что мне, я щас подумал, положена медаль «Дружба народов», а тебе — «Расизм года». Это все просто капец как ржачно, но Юлек только насупливается сильнее. Он напряженно думает, перебирает губами, проводя в уме какие-то расчеты, а потом вдруг смотрит так исподлобья. — Так. А хули тогда этот гандон Арсенчик на тебе виснет? Бля-я-я, Юлек… Меня опять чуть не рвет от смеха. Я хрюкаю… …а потом вдруг веселье идет лесом. Потому что я наконец понимаю, какое я говно. Мне-то все это время казалось, я пиздец какой Штирлиц, трусь с пацанами так осторожно, что он ни хера не замечает, что он вообще не в курсе. А он, оказывается, каждый раз видел, как я без объяснений съебываюсь от него с какими-то мудаками, тусуюсь там по секрету, ничем с ним не делюсь, а на все вопросы вру или делаю вид, что так и надо. Ну и он что-то напереводил себе, уж как мог, чем-то оправдал себе мое мразотное поведение, и годами отпускал меня, убеждая себя: «Я ж понимаю, я вам нахуй не сдался…» И мне вдруг пиздец противно от себя и пиздец его жалко. У него и сейчас в глазах не злость и не ревность, а просто… обида. Прости меня, Юлек, я так привык страдать от своей тайны, что даже не мог подумать, что тебе от нее тоже херово. Я делаю шаг, и мы совсем близко. Мне так охота обнять его, но страшно спугнуть, я помню про десять процентов. Он подается назад, но там раковина, и ему нет особо места. — Юлек… Я написал Арсенчику, что праздную с тобой. Он все понял. Он трет затылок. — Ладно… Я двигаюсь еще чуток ближе. Он гулко сглатывает, но не бежит. Я еще ближе — он опускает голову. Смотрит как-то беспомощно, будто сдается. И вот тогда я его обнимаю. Прямо всего, прижимаюсь всем телом. Потому что сейчас я хочу, чтобы сто процентов меня касались ста процентов его — и щека, и ухо, и грудь, и живот, и колени. Юлек не сопротивляется. Наоборот, вжимается носом в шею и поднимает руки мне на спину. Из комнаты тянется корейщина, под дверью скребется Жозик, но нам похуй, мы стоим и не движемся. Когда так близко, четко ощущается, как мы размеренно дышим, и как у обоих в ширинках неторопливо твердеет. От Юлька снова начинает жахать, как от батареи, и он как-то странно мелко трясется. Я даже подумываю дать ему передохнуть, но он вдруг берет мою руку. Немного мнется, типа, решается, а потом сует прямиком себе в треники под резинку. А чего, спрашивается, мандражирует-то? Хочет, чтобы я подрочил ему? Как будто я когда-то был против. Тем более что праздник, мы в темной ванной, стоим в обнимку, и пункт «по пиву» у нас уже чекнут. Я запускаю руку глубже. Чуток поехавший от всего, я трогаю то, что он хотел, чтобы я потрогал, — и в голове немедленно трезвеет. И я понимаю, что дело вообще не в дрочке. Пальцы скользят по охуенно гладкому и упираются в оборку, и я, блядь, дышать забываю. У Юлька под трениками мои подарочные труселя, те самые, черные с кружевами. От него жарит еще сильнее. Ему, наверное, пиздец страшно — и я толкаюсь в него бедрами, вдавливаю в раковину, чтобы он знал, как у меня стоит на него, на эти трусы, на то, что он на них решился. А там — припечатываюсь губами, прижимаюсь, обхватываю затылок, качаюсь, как пьяный. Я так хочу его, хоть в трениках, хоть в боксерах, хоть в кружевных труселях… бля-я-ядь, у них же в междуножье дырка… Юлек держится за мою спину, сминает футболку кулаками, будто боится не удержаться, и все заваливается назад, пока не брякается в зеркало затылком. Полка трясется, и в раковину с громким дзыньком опрокидывается черный тюбик. Мы с Юльком оба смотрим. «Сахарная слива» смотрит в ответ, и в лаковой крышечке отражаются наши обалдевшие лица. Юлек дышит через рот. — Хочешь? — спрашиваю я то же, что и полгода назад, только на этот раз я почему-то уверен, что моим зубам ничего не угрожает. Юлек тянется медленно, как будто слива может сдернуть, а когда берет, не открывает. Вместо того, чтобы сделать то, что обычно делают с помадой, он протягивает тюбик мне. И приоткрывает блестящие от моей слюны губы. У меня трещат трусы и член охуевает от того, что происходит. Я снимаю черную крышку, и изнутри на меня мигает красным. Когда я беру Юлька за подбородок, у меня дрожат пальцы. Сначала верхнюю, от одного уголка к другому. За сливой тянется след, уверенный и темный. А потом нижнюю. И честно, это охуеть, что такое. Я будто наношу ему тайные знаки, которые известны только нам и которые навсегда останутся только между нами. Все, готово. Он оборачивается к зеркалу и оценивает работу. Вышло не особо ровно, но от этого еще круче. Вместе с бритым затылком, челюстью-квадратом и баскетбольной шеей — это пиздец как нагло, над этим вообще не тянет стебаться. И не потому что сразу ясно, что он может въебашить, а потому что взгляд у него сейчас: «А что ты мне сделаешь, если мне от себя самого так кайфово?» Как же я хочу целовать его в эти сливовые губы — взять вот так же за подбородок и вдыхать его медленно, затяжками, будто чертову сигарету. Я склоняюсь. Он приоткрывает рот мне навстречу. — Эй там, экстремисты, кончайте наглеть! — Треска пинает дверь, чтобы мы точно услышали. — Жозику нужен лоток, ясно? Говнюк ты все-таки, Жозик… Юлек подрывается, тянет кусок туалетной бумаги, чтобы стереть помаду, но я удерживаю его за руку. — Не-не, Юлька, — я шепчу, и получается как-то пьяно, — не надо. Он тормозит. Прикрывает рот ладонью и говорит из-под нее: — Телефон мой возьми, — и топает в коридор. Хлопает входная дверь, а потом скрежещет наша. Я мечусь в комнату, кидаю Лере «с Новым!», хватаю со стола его телефон и лечу следом. Из ванной мне вслед доносится голос Трески: — Бляха-муха, это Диор за тридцать восемь евро! Не могли что-то попроще извазюкать?.. Пока я добираюсь до квартиры, Юлькин телефон вспыхивает оповещением. Я не смотрю и не проверяю, что там. Сам расскажет, если захочет. В нашей квартире темно, но я не тянусь к выключателю. Все, что мне нужно, я вижу и без света. Юлек стоит в коридоре у стены. И ждет. Меня. Размазанная помада, край черных трусов из-под треников, взгляд этот блядский — это все для меня, и меня распирает от гордости, и одновременно трясет от того, что он мне доверил. От губ у него пахнет сливовым джемом. Я целую, слизываю эту охуенную сладость. А рукой — вниз по боксерской майке, к мягким треникам. Поддеваю резинку, и сразу внутрь, потрогать, как там шелково все обнимает. Это, блядь, просто идеально. Я жамкаю одну и другую половинку, а потом осторожно проверяю, на месте ли дырка. О да, она на месте. У меня в глазах краснеет от фантазий, что с ней можно сделать. Я беру Юлька за руку и тяну в свою комнату. Здесь все по-старому, и только Юлек со стояком новинка. Ну что, комната, не ожидала? Ты, облупленный компьютерный стол, мог бы представить, что однажды я приведу его сюда с трахательной перспективой? А ты, стул с прожженным сиденьем? А ты, двухлетний кусок пиццы? Никто из вас не мог такого и представить, никто из вас в меня не верил, и только ты, родная кровать, не теряла надежды. Кровать согласна, подтверждает это радостным «вжику-вжику». И вот Юлек, потерявший по пути футболку и треники, лежит на моем детском покрывале в клетку. Трусы чернеют на бедрах, как портал в неизведанный космос. Я ложусь рядом. Целую его, слизываю остатки сливы, а рукой тянусь вниз, вокруг сосков и по прессу, как через все баскетбольное поле до самой корзины. Через гладкость трусов выпуклости ощущаются ярче, особенно когда головка, как сейчас, натягивает ткань до предела. Юлек охрененно горячий, и это явно не оттого, что жахают адские батареи. Ладонь сама спускается по трусам ниже, туда, где в разрезе ткани можно потрогать кожу. Дырочка небольшая, но мне как раз хватает. Пиздец, как там гладко, палец так и скользит, особенно по клубничной смазке. Я все наглаживаю Юльке трусы, а сам прижимаюсь к уху. В голове мечется одна-единственная мысль, и держать ее в себе уже невозможно. — Ты охуенный… Юлек молчит. Глаза у него закрыты, и по лицу не понятно, что он услышал, только выдыхает он вдруг громче обычного, с небольшой такой хрипотцой, как наждачкой, и это такой пиздатый звук, что на моем болте окончательно срывает резьбу и больше нет сил держаться. Трусы летят на люстру, и я, как оголодавшая псина, набрасываюсь Юльку на член. Юлек шипит и раскидывает ноги. Член дрожит у меня во рту, очко сжимается вокруг пальцев, я сосу, как в последний раз в жизни. Юлек хрипит и аж складывается пополам, когда кончает мне в горло. Ядрено так, с двойной пенкой. И прикиньте, его, похоже, так переколбасило, что у него даже почти не опадает. Так что я еще не отдышался, а он уже тянет с меня футболку. Только я выныриваю из-под ворота, как он целует меня — смешно так, в губы, в нос, в веки, как душем. Это щекотно, и я ржу, а он опрокидывает меня на одеяло. Сдирает джинсы и боксеры, и явно намеревается взять в рот, но меня и так вот-вот распидорасит. Так что я поворачиваюсь, подставляя ему жопу. Я сейчас до кругов перед глазами хочу быть оттраханным Юлькой. Юлечка, дай мне, пожалуйста, твою крепкую толстую палку. Ласково шуршит пакетик смазки, воняет клубникой. В ожидании у меня каменеют все мышцы. Но как только он внутри, меня расслабляет. Да-да, вот так давай, Юлечка, по самые яйца… Самый кайф подступает, когда он наваливается сверху, распластывает меня по кровати. Я еле дышу под его весом. Мне так пиздато, что мог бы кончить просто поерзав на члене, но вот так сейчас слишком хорошо, хочется, чтоб подольше. А Юлек вдруг прихватывает губами край моего уха. И выдыхает: — Ты охуенный… Бля, Юлек, это запрещенный приемчик! Я тяну полузадушенное: «С-сука…», а он только кусает мне мочку. Тянет бедра назад и вдруг резко обратно. Моя старая детская кровать радостно отзывается: «вжи-ку». А потом сразу снова: «вжи-ку». У меня нет сил дергаться, я просто лежу, и они вдвоем теперь пилят меня этим горячим темпом: «вжи-ку… вжи-ку…». Я жую подушку, чтобы не стонать, а они убыстряются в бодрое «вжи-ку-вжи-ку-вжи-ку», а там вообще жгут напалмом: «вжикувжикувжикувжикувжикувжику» — пока меня окончательно не взрывает, как и фейерверки под балконом. А, да, там фейерверки. Ну, кажись, с Новым годом… Мы лежим рядом, а из-за шторы весело-разноцветно полыхает. От Юлька пахнет знакомым потом и совсем немного сахарной сливой. Я все боюсь, не начнет ли он стрематься того, что было, но я поворачиваюсь, а он задумчиво так смотрит в потолок. Точнее, туда, где с люстры картинно свисают трусы с оборкой. Я толкаю его ногой, он толкает обратно. «Ты норм?» — «Я норм». Душевно так поговорили. За окном все пуляют, кто-то пьяно орет, где-то надрывается телик. Сейчас бы по пиву — у нас в холодильнике как раз томится пара банок. У Юлька вспыхивает телефон. Мне пиздец любопытно, но я не спрашиваю. Но по тому, как он мнется и то и дело растопыривает пальцы на ногах, ясно, что он сейчас расскажет. Я мысленно готовлюсь к любому, самому всратому объяснению, но правда все равно застает меня врасплох. — Жека. Я тут это… — он втягивает носом. — Я решил, короче, учить английский. А? Чего, блядь? Он отдает мне телефон — там приложуха, на экране вопросы: «Can I have a cup of coffee?», и перевод, и возможность прослушать. Так вот откуда все эти «канай» и «хавать». — Ты во сне это бубнишь, ты знаешь? Он дергает плечом. — Мне двенадцать раз в день приходят напоминалки, чтоб повторять слова, в башке уже места нету. Я все пытаюсь примирить в голове Юлька и английский, и пока выходит туговато. — Нахуя тебе? Юлек ковыряет пальцем потертость в моем одеяле. — Палыч говорит, без языка никак, особенно спортсмену. Ты вот, если что, в любой жопе мира сможешь работать со своим английским, а я? А вдруг меня завтра, как Ведрова, придут рекрутить из Канады, я чо? «Ху из вэ, твоя моя не понимэ?» Ну и все, гудбай, Канада. Не, Жек, мне точно надо… Ни хуя себе у него планы. И вообще, «ни хуя себе» — девиз сегодняшнего дня, походу. Я лежу и все думаю, было ли у меня еще такое в жизни, чтобы так же многократно ебашило от пиздеца до счастья. — А чо молчал-то? — Да я… — Он усиленно трет бровь, на лице так и проступает работа мысли. — Да просто… ты, короче, так шаришь, а я же вообще лох… Ну мне стало как-то… стремно, что ли, не знаю… Я подумал, я сначала хоть немного научусь, а потом как сбацаю тебе что-нибудь такое… Ну, чтоб ты охуел. О, я охуел, Юлечка, даже не сомневайся. Я так и хочу ему сказать, но вдруг понимаю: знаете, что самое пиздатое? Честно, это даже не английский, и даже не его планы, а то, что его слова сейчас — это… это же перевод! Он мог бы сказать «да хз» или классическое «иди нахуй», но вместо этого он мне переводит! Прямо ртом, прямо сам, и это такой взлом системы, что у меня чуток коротит между ушами. И е-мое, даже соринка в глаз попала. — Ну давай, что ли, — говорю я, прочистив горло, — бацай. Юлек набирает в грудь воздух. — «Ай…», — он сомневается. — Бляха, как там это… «ай лав… йу…» У меня аж уши оттопыриваются — это уж как-то совсем радужно-единорожно, но Юлек тут же исправляется: — …э-э, то есть, «йор»… Короче, Жека, «ай лав йор… пельмени». Я ржу. — Я тоже лав йор каша, Юлька. Он хмыкает, довольный. Мы лежим рядом, слушая фейерверки. — Питерские пацаны, кстати, зовут на старый новый год. Пойдем? — Пойдем, — сонно тянет Юлек. «Бум — шррррх! — взрывается в темноте за окном. — Бум — шррррх!» «Ура-а!..» «С Новым годом!..» Я прикрываю глаза, а в голове неторопливо плывут труселя, которые я видел еще в Питере в секс-шопе. Те красные, сеткой — ууу, пиздец горячие, прямо по-блядски. А с юбочкой! «Юлечка в юбочке»… Неизведанный цвет ее, кстати, я погуглил, — лавандовый. Смотреться будет охрененно. А еще я там видел кучу этих бейби-доллов, и чулки всех цветов, и эти, как их, мать их, корсетов… Я мысленно перебираю весь магазинный ассортимент, и с каждой сменой Юлькиного гардероба чувствую, как улыбка у меня становится все больше крокодильей. Фейерверки наконец стихают. Юлек, пока что не подозревающий о моих коварных планах, внезапно оживает. — Мы чо как, — он зевает, — по пиву? — По пиву, — соглашаюсь я. — Симпсонов хочешь? — Хочу. Только это, на английском включи, с субтитрами. Буду, короче, тренироваться в переводе… Пока он шлепает к холодильнику, я достаю ноут, забираюсь под одеяло и открываю сайт. И все это время меня штырит. Потому что когда из двоих переводчик один — это как пытаться усидеть на одном полужопии: терпимо, но шатко и неизбежно заебешься. А вот когда переводчики оба — это целый, охуенный, стабильный жопец. С ним вообще ничего не страшно. Так что наше седалище сейчас вполне себе гармонично. Тем более, раз на кухне нас дожидается новый пакет каши. И кстати, организовать ее завтра надо будет в постель. Так и скажу Юльку. Новый год же, ептыть.