Переводчик с четкого

Вообще, это странно — возвращаться в место, где прожил всю жизнь и знаешь каждую урну. И вроде не было-то тебя всего ничего, а вот идешь по родной улице, и типа ты такой бывалый, с довольной улыбочкой отмечаешь старых знакомых: «о, привет, ржавый прут из асфальта, об который я ебнулся с велика во втором классе», или «ух ты, здорово, линялый грибок в песочнице, под которым мы с Юльком хлопнули нашу первую бутылку водки, а потом блевали полночи в крапиву» или «как поживаешь, застывшая лужа в три подъезда, скольким бабулям успела переломать шейку бедра?», а иногда даже с удивлением приветствуешь новеньких: «хо! а тебя, вмерзший под фонарным столбом холодильник, я еще не встречал, добро пожаловать!» Таким вот гордым макаром мы тащимся с Юльком от остановки, загребаем кроссовками мокрый снег и отмечаем, где какой новый ларек или перекопанная дорога. У самого подъезда нас нагоняет дядя Вася. Точнее, сначала нас нагоняет перегар, а потом уже дядя Вася. В нашем детстве дядя Вася был нормальным электриком, и мы за шикарные усы звали его котом Базилием, но теперь дядя Вася — вечно бухой вахтер, а над верхней губой у него остался разве что жалкий обдерганный Гитлер. — Здрасьте, дядьВася! Он долго смотрит на меня, и я даже думаю, может, узнал, но он вдруг вцепляется мне в куртку. — Вот так и вырождается р-р-русская нация, — хрипит он мне в лицо. И добавляет нежно, как ребеночка заворачивает: — Понаехали, черножопые… И кулем падает в снег. Я подбираю его за облезлый курчавый воротник, Юлек — за ноги в мокрых носках, и мы вместе тащим храпящее тело вверх по лестнице. Звоним в дверь. — Принимайте, тетьЛена. Тетя Лена всегда стремается, что мы его таким видим. — Это он устал, уработался… начальник даже тридцатого заставил выйти в смену… Ага, сапоги тоже начальник спиздил? — С наступающим, тетьЛена. Мы вручаем работничка и только теперь замечаем, что у дверей Трески жмется конопатая Валерия, а за стенкой вопит обезумевший Жозик. А, да, ключ. — Здрасьте, Валерия. — Здравствуйте. Можно Лера. — Жека. Юлек. — Жозик? Мы закидываем куртки домой, я кидаю сумку на мою старую кровать, и она делает радостный «вжику-вжику», как соскучившаяся собака. А дальше — коридор, крючок, пушистое сердечко. И вот все втроем мы стоим перед соседней дверью и мысленно готовимся увидеть внутри труп Трески или еще что похуже. Меня запоздало осеняет, что замок за это время могли сто раз сменить, — но нет, ключ ржаво входит куда надо. Стоит двери открыться, как мне в щиколотку, ровно над кроссом, вцепляется взбесившийся степлер. Это охуеть как больно, и я ору как не в себя, а в следующую секунду ко мне присоединяется Юлек. Пока мы дуэтим, чудовище прячется под диваном. И что примечательно: кровь идет у нас, а нежное воркование и пакет вкусняшек достается клыкастой твари. — Жозик, бедненький, как ты тут один? — мурлыкает Лера, потрясая кормом. — Выходи, миленький, у меня тебе что-то есть… Оставив ее разбираться с подкроватным монстром, мы с Юльком рассредотачиваемся: я шурую проверять большую комнату и спальню, он — ванную и кухню. В большой комнате все как было еще при бабке: древние буфеты с вязаными салфетками, раскладной диван и пианино. Я, помню, все удивлялся, почему Треска не сменит эту рухлядь на что-то поновее, а потом случайно увидел у него на столе чек от перевода мамаше. «С хера ли так много?» — «Ванечке на арбузики», — презрительно сказал он мне тогда. Я его, как дурак, спросил: «А на югах что, арбузики не бесплатные?» Он посмотрел на меня, как на полного дебила: «Бесплатные на югах только камни, которые тебе прибой в трусы намоет». Так что неудивительно, что на ремонт хватило только в спальне. Комнату Трески я тоже уже знаю. Там все так же, фиолетовые стены с огоньками, кровать с розово-пушистым одеялом, шкаф с открытыми ящиками, из которых вываливаются чулки и трусы во впечатляющем ассортименте. Но отличие есть. В самом центре, там, где раньше стояла кольцевая лампа со штативом для стрима, теперь на гладильной доске красуется блестящая швейная машинка. Треска явно осуществил свою мечту и шьет теперь косплейные костюмы, и главное — шил он и за пять минут до того, как выйти из дома: под иголкой торчит кусок ткани, лампочка горит, все явно оставлено так, чтобы по-быстрому вернуться. Да, Валерия права, вряд ли он отвалил на юга. Тогда какого хрена? — Юлек! Ты что-нибудь нашел? — Неа, — отзывается он. — Только срач везде. И даже выкинуть некуда. На пороге появляется Лера с мирно пригревшимся у нее на руках кошачьим Ктулху. — Я должна была уехать на праздники, у меня родня в Самаре, но в последний момент все отменилось. И я как чувствовала, что со Славой что-то не так, сразу пошла проверить. Что мы будем делать? Я жму плечами. Я что ему, мамка? — Да ничего. Придет, куда денется… — Пошли, Жек, — соглашается Юлек из коридора, — жрать охота. Лера смотрит на него, потом на меня, и веснушки у нее на лице начинают волноваться. — Женя, Юлий, знаете, я вам расскажу… — она мнется, будто собирается объяснять трехлетке, откуда берутся дети. — Только вы не осуждайте, пожалуйста, но дело в том, что Слава… он… Да что там за секреты? Из коридора хмуро выглядывает Юлек, тоже ожидая откровений. Лера совсем краснеет, но смотрит сурово, будто готовясь защищать честь Трески ценой жизни. — Видите ли, у Славы были сложные финансовые обстоятельства, и он… он принял решение… в общем… в общем, он некоторое время занимался вебкамом. Юлек хрюкает, я тоже едва сдерживаюсь, чтобы не заржать. Тоже мне тайна. — Да мы не осужда-а-аем, — тяну я, — финансовые обстоятельства — они такие… Лера явно не ожидала. Смотрит на нас удивленно, прямо даже с уважением, и подходит ближе. — Если что, Слава уже бросил. Ему богатый спонсор заплатил крупную сумму, и получилось заняться тем, о чем он мечтал… Я поглядываю на Юлька, мол, мы теперь богатые спонсоры, ты слышал? Юлек строит гордую рожу. А Лера все продолжает: — Он уже несколько месяцев не делает стримов, но дело в том, что… в общем, ему все равно приходят письма. И вот тут, именно это слово меня хрен знает почему цепляет. — Какие письма? Лера видит, что я не ржу над ней, и быстро заканчивает: — Один человек узнал его настоящее имя и адрес. И который месяц шлет гадости и угрозы. Я предлагала Славе пойти в полицию, но он говорил, что это все шутка. Какая уж тут шутка. Я вспоминаю лицо Трески, когда он говорил, что какой-то мудак узнал его имя, и лицо его тогда было пиздец серьезно. — Где эти письма? На платформе? — Нет, мне кажется, на личной почте. — Никнейм не запомнили? — Запомнила, — Лера смущенно выводит на бумажке: «Ass Reaper». — Это че? — уточняет Юлек. — «Жнец жоп», — объясняю я мрачновато. — Сейчас все узнаем. Я сажусь за письменный стол, открываю ноут. Эти двое толпятся за плечами и нервно дышат. Жозик икает и воняет кормом. Взломать пароль на ноуте у Трески — раз плюнуть. Контрольные вопросы у него — «детское прозвище» и «имя питомца», ну прям поддавки. Жозику лет сто, я вообще подозреваю, что он давно зомби. А прозвище прилепилось к Треске со второго класса, когда Сявик-картавик отказался сидеть с ним за партой: «Не буду я с т’геской вонючей 'гядом сидеть!» Так что тут все просто. Первым же делом в браузере открывается почта. Никаких подозрительных писем не видно, так что я отправляюсь прямиком в папку deleted, и вот там-то и обнаруживается то, что нужно: пятьдесят семь удаленных писем, все подписанные этим уродом. Там и правда всякое говно — но тупое какое-то, как из фильма. «Я знаю, где ты живешь, сучка», «Жди меня в гости, шлюшка», «Получил мой подарок?» — все на чистом русском. И да, он знает и настоящее имя Трески, и адрес. — Ты сможешь его найти? — озабоченно спрашивает Юлек. — Если он умудрился вытянуть личные данные Трески, у самого у него все наверняка под защитой. Попробуем найти на платформе. Я кликаю на приложение, всплывает профиль Трески. В уголке пометка: deactivated. В списке забаненных у него больше сотни извращенцев, и один — тот самый Ass Reaper с тупым клоуном на аватарке. Профиль почти пустой, ни информации, ни сохраненок, все чисто, не прикопаться. — И че делать? Я напряженно думаю: все не так уж просто. Может быть, что мудак этот ни при чем? Что Треска у мамаши на пляже, или на съезде эльфов в Китае, или поскользнулся на льду и лежит без памяти в больничке? Очень даже. А может Треска сидеть сейчас, привязанный свихнувшимся сталкером к батарее? Ну, наверное, тоже может. В любом случае, этот гандон отравляет нашему другу жизнь, а значит, найти и проучить его — благородное дело. А еще он пока наша единственная реальная зацепка. И это нужно проработать. Юлек склоняется ближе. — Че делать-то, Жек? Ну допустим, у меня есть идейка, но она тебе, Юлечка, вообще не понравится. Но первым делом надо спровадить свидетелей. На мое счастье, Лера и сама начинает собираться. — Мне нужно на смену, у меня дежурство. Сегодня короткая, через пару часов смогу вернуться. — Не торопись, мы пока все тут прошуруем. — Спасибо вам огромное, мальчики, вы единственные, кто… — Она решительно перехватывает попытку Жозика сдернуть на улицу и вталкивает его в квартиру. — Если что, обязательно пишите. Я дожидаюсь, чтобы лязгнула дверь, и шлепаю себя по коленям. — Короче, Юлек, я вот что подумал. Вряд ли Треска указал адрес прямо в личных данных, а значит, этот урод тупо узнал его. Вышел на платформу, увидел и понял: опа, да это же знакомый пацан, — и решил прикольнуться. Ну или и в самом деле свихнулся, не знаю. Но выход у нас один. — Да, — решительно кивает он, — звонить дяде Рудику. Платиновый самолетный сэндвич у меня в желудке делает обратный разворот и фоллит золотой кофе. Не-не, для отрезанных пальцев еще рановато. — Пока мы не узнаем, кто это, к дяде Рудику лучше не соваться. Да и, бляха, письма эти могут вообще ни при чем быть, на Треску, может, сосулька упала. Нет, сначала надо все проверить. И я придумал, как это сделать. Мы заведем фейковый профиль, напишем этому уроду и разведем его на номер телефона, а там я попробую пробить цифры. Ясно? — Ясно, — бодро соглашается Юлек, пока что не чувствуя подставы. — Ты тогда сделаешь профиль? — Я-то сделаю… — я чешу в затылке, тщательно подбирая каждое слово. — Но, короче, смотри. Там нужны фотки. И такие, чтобы в его вкусе. Юлек все еще не втыкает. — Ну так их дохуя в интернете… — Он, по-твоему, не пробьет по стокам? Не, надо чтоб не заподозрил. Настоящие. Вот теперь Юлькины брови наконец начинают сближаться, а челюсть выдвигаться вперед, как забрало. — И чо, бля? — И то, бля. Я, что ли, в его вкусе? — А я?! — Из нас двоих кто ближе к Треске, Светлобритая Белоснежка или Понаехал-Черножопый? Слушай, Юлек, ну для дела же надо. Вон возьмем что-нибудь из шкафа, я сделаю пару фоток и все. Ну? Юлек сопит. — Я бл… ты еб… да хул… — от стресса он не может закончить ни одного мата. В глазах мигает аварийка и экстренно переводит: «Кто открыл ебучие антресоли?! Сейчас как пизданет!..» Юлек пыхтит. Юлек издает много всяких звуков, а потом встает и топает к шторам. Стоит там и явно трясется за свои яйца. И вдруг случается странное. Жозик, эта мстительная кровожадная тварюга, вылезает из-за шторы, вышагивает по подоконнику и садится у Юлька под локтем. Смотрит на него подслеповатым глазом, а потом открывает пасть и делает низкое такое: «Мря-а-а-аур». Юлек смотрит в ответ. И вот они молчат и смотрят. Что за доверительный базар у них, мужик с мужиком, типа, «не в яйцах счастье», я не знаю, в кошачьем я так себе переводчик, но Юлек, постояв еще чуток и подвигав челюстью, вдруг рывком стягивает толстовку. — Ладно, хули, — говорит он с азартной злостью. — Что там в его вкусе? Вот это охуеть. Вот это он молодец. Ну и Жозику прям от души спасибо. Я разворачиваю ноут, кликаю профиль Sexy_meow, смотрю фотки и пытаюсь понять, чем Треска цепляет. Вроде все просто, и позы откровеннее некуда, и прикид в стиле «бантик и три нитки», но честно, не это главное. А главное — взгляд. Он такой, знаете, прямо в камеру — наглый и в то же время податливый. То бишь, «я охуенный и меня мало кто достоин, но ты тоже охуенный, и поэтому я прямо сейчас хочу подставить тебе жопу». И это цепляет, да так, что рука сама тянется не просто нажать сердечко, но еще кликнуть на прайват, а там дать и телефон, и номер банковского счета. Вот такое нам и надо. Вот такое явно у любого урода во вкусе. Проблема в одном: Юлек сейчас, если по чесноку, во вкусе разве что полицейской сводки. Я прямо чувствую, как с каждой фоткой у него сильнее напрягаются булки. Нет, так дело не пойдет. Надо расслабить. — Слушай, иди там поройся в холодильнике, может, есть чем запить твой стресс. Я пока посмотрю, что нам подойдет из шмоток. Юлек оборачивается на шкаф, как на надвигающееся цунами, и кивает. — Ты выбирай. О, зацените, как он мне доверяет. Пока он звенит на кухне, я нагребаю из ящиков зачетный наборчик: стринги и чулки, все в нежно-снежно-белом. Представляю Юлька в этом и понимаю, что будет, конечно, шикардос, но чего-то не хватает. Накачанный верх слишком брутален для нашей задачи, надо прикрыть. Так что я копаюсь еще, пока не выуживаю из вороха шмотья белую хрень… как объяснить, белая тряпка такая короткая кружевная на тонких лямках, фиг поймешь, где перед, где зад, оно вообще без выпуклостей, только с одной стороны ленточки — но по функции как раз то что нужно. — Бля, тут только текила, и то на два пальца, — ворчит Юлек под хлопанье холодильника. — Будешь? Нет уж. Я, Юлечка, хочу запомнить до последней детали все, что сегодня случится. — Я у нас режиссер, режиссеру нужна твердая рука и ясные мысли. А вот модели как раз можно. Я шлепаю на кухню и смотрю, как он лакает остатки текилы прямо из бутылки. Майку он уже снял, стоит в одних спортивках. Вы можете представить, что еще немного, и на их месте будут стринги? Я все еще слабо. — Ладно, что там, — обтеревшись, он кивает на шмотки. Я демонстрирую ассортимент. — Трусы вот тут. Кажись, этот треугольник — перед, а веревка в жопе. — Ну, вижу. Еще что? — Чулки как надевать, помнишь? — Да это как с великом, один раз научился — хер забудешь. — Так, вот последнее. Это хз что, наденешь сверху. — Какой стороной-то? — Откуда я знаю? — Так ты же типа режиссер, не? Вот сука. — Надевай остальное, я пока погуглю. Юлек, смирившись, берет все и уходит в ванную. Шебуршится там и кроет всех тихим матом, чем-то звенит, шлепает и долго-долго льет воду. Я ему не мешаю. Пока он готовится, читаю, как надевается «женская сорочка типа бейби-долл», а потом кликаю на платформе кнопку «Создать новый профиль». Заполнив инфу, я еще долго сижу и туплю над ником. Наконец меня осеняет идея, и я вывожу в строке аккуратные буквы: Gaechka. Довольный, я иду колдовать над кольцевой лампой, но тут из коридора доносится жалобное: — Хуйня какая-то, Жека, оно не лезет. Юлек шлепает к двери, повернувшись ко мне спиной, — и на пару секунд я выпадаю из реальности. Потому что помнить, как выглядят эти крепкие баскетбольные ляжки в чулках — одно дело, а видеть их своими глазами — совсем другое. Вот чулки, гладкие и ласково-белые, идут от щиколоток, обнимают колени, поднимаются выше, игриво сгущаясь на мышцах, и заканчиваются озорным кружевом. А над ними светятся Юлькины королевские полупопия, разделенные веревочкой стрингов, стыдливо ныряющей в самую ложбинку. Это такое залипательное зрелище, что я не сразу вспоминаю, зачем меня звали. А Юлек, между тем, вопросительно бугрит спину, натянув кружевную мотню по плечи и завязнув. — Ну как бы вы с Треской слегонца разной плечевой категории, — объясняю я. — Ща все устроим. Хорошо, что сзади есть завязочки. Приходится ослабить их чуть не вдвое, чтобы плечи этого чертового раздвижного шкафа пролезли в дырку, а потом как следует стянуть снова. Похоже, я от нервов перестарался, потому что Юлек аж крякает, пока я завязываю бантик. — Ну, готов? Юлек не торопится обернуться. То чулки поддернет, то стринги поправит. Гроза на плечах и дорога на спине то и дело напрягаются под белыми лямками бейби-долл. Но не стоять же вечность? Прежде чем решиться, он предупреждает: — Короче, Жек, я че сказать хочу. Будешь ржать — получишь. Мда, похоже, я и в самом деле нанес ему травму, когда сказал, что черные трусы — это шутка. Приходится делать самый честный голос: — Да ты че, я ж не чмо стебаться, ты же для дела. Он верит. Медленно поворачивается и стоит, кусая изнутри щеку. Я смотрю на все это, на белые чулки, кружево и стринги, и по первости охуеваю. Юлек красивый, как гребаный бритоголовый ангел. Хмурый ангел, который стратегически прикрывается ладошкой и бубнит, пыхтя красными щеками: — Че-то это, как-то все… я как лох, бля. Я пытаюсь его успокоить: — Ты помнишь, какие бабки нам в прошлый раз за это платили? Есть такие, которые от этого кайфуют. Нам нужно-то пару фоток. Не кипишуй давай, а вставай в позу. Юлек смотрит на кровать, покрытую шкурой убитого единорога, на розовые подушки и икеевскую живность, и со вздохом забирается в это антипацанское царство. Не глядя на меня, садится выжидательно на колени. — Ну, бляха, че делать-то? Я держу телефон наготове, а во рту пиздец пересохло. Я смотрю на Юлька, как он сидит, чешет за ухом и ждет инструкций, и в голове вдруг всплывает спокойное и уверенное: «Hello, boys…» Мурашки обсыпают загривок. До меня вдруг доходит: это же я сейчас Профессор. Я сейчас буду говорить ему, что делать, а он будет слушаться — показывать то, что попрошу, и вставать так, как мне надо. От одной этой мысли член вздергивается так, будто сейчас отделится от меня, как от ненужной второй ступени, и упиздует в открытый, блядь, космос. — Ну… — палец такой мокрый, что кнопка не работает с первого раза. — Давай, избушка, повернись к лесу передом, ко мне задом. Юлек послушно разворачивается, а я пока вспоминаю фотки Трески. Как у него там было? — Возьми себя за жопу и обернись, типа: «Не подскажете, как пройти в библиотеку?». Юлек выполняет инструкцию и смотрит в камеру взглядом, который весит, как мешок асбеста. Будто я в очереди быканул, и он вычисляет, которым кулаком мне лучше вмазать. — Подружелюбнее можешь? — В смысле? — Ну типа улыбайся. Юлек тянет губы — и у-у-у, пиздец, этому веселому маньяку прямой путь во «Внимание, розыск!». — Не, давай по-другому. — Я сверяюсь с профилем Трески. — На кровать, короче, ложись, задом кверху, и на меня смотри. Прогнись еще в пояснице. И задери кружавчик. Юлек кривится, но делает что надо. Жопа в таком ракурсе прямо как на блюде, зрелище охереть какое, но в остальном он деревянный, лежит на розовом ворсе, как полено с внезапными глазами. Наученный горьким опытом, улыбаться я не предлагаю. Нет, нужно что-то еще. Давайте-ка попробуем создать атмосферу. Я выключаю верхний свет, оставляя только крошечную гирлянду над кроватью. Теперь в комнате ебать как волшебно, а с накачанным голым задом посреди одеяла — прямо сказка для взрослых. Юлек затравленно оглядывается и передергивает плечами, будто у него мурашки. — А че это, зачем? — Да ниче, темнота — друг молодежи. Может, она тебя чуток расслабит, если текила не справляется. — Я поднимаю экран и командую: — Теперь вот что. Сядь на пятки, и колени разведи. Ага. Одну руку на затылок, а другой оттяни лямку трусов. Во, и смотри теперь на меня так игриво. Ащщ, вот это вообще жара. Когда Юлек закидывает руку за голову, мышцы проступают из-под кружева отовсюду, как крем из надкусанной булочки. А на коже бедра у него — след от оттянутой лямки, и это тоже хочется зализать или хотя бы потрогать. У меня, конечно, на все это бетонный стояк, но член, как назло, защемило трусами и трет не по-детски. В джинсах не так заметно, но мозг, вообще-то, уже трещит от того, как ему хочется вздрочнуть и почесаться. А Юльке самому чо как? Я пытаюсь рассмотреть, но он, ебучий баскетбольный стратег, прикрывается то коленом, то ночнушкой, каждый раз ни хера не понятно. Я пару раз тыкаю на кнопку. Ух, вот это были бы зачетные кадры… если бы не свирепая рожа. — Лоб расправь, че такой мутный. — Иди нахуй. Юлек играет бровями, но они никак не хотят расходиться, так и прилипли. Я повторяю: — Расправь, говорю. — Я стараюсь! — шипит Юлек. Ерзает, теребит трусы, чешет сосок под кружевом. — Попробуй сам сидеть в этой поебени, у меня все трет, и еще веревка в жопе, кто, блядь, это все придумал?! Ясно, что кадров лучше не добиться. Я пролистываю в телефоне, что получилось. Все, что ниже подбородка — бомба, все, что выше — уголовка. Остается только одно… — Ладно. Спиной ко мне давай повернись и руки вверх подними, типа ты потягиваешься. И не оборачивайся, будешь, короче, загадкой. Он выполняет. Поворачивается спиной и тянется лениво, типа, он проснулся новогодним утром и вот-вот пойдет ставить кашу. Свет гирлянды жахает во все выпуклости на мышцах, гроза и дорога перечеркнуты белым, а из-под кромки бейби-долл выпирают героические полупопия, уложенные на пятки в чулках, как оливье на праздничную тарелку. И, короче, даже со спины это все смотрится так круто, что можно сразу в гейский вариант плейбоя. Я делаю пару фоток, а потом, раз он не смотрит, сую руку в джинсы, чтобы поправить стояк, упирающийся в резинку трусов — я, походу, натер на нем мозоли. И именно сейчас Юлек срочно решает обернуться: — Так нормаль… Он замирает, и я замираю. Он хмурый, а я с рукой на члене. И это пиздец тупо. Думаю заржать, чтобы разрядить обстановку, но он вдруг спрашивает, строго так, как заставшая врасплох училка: — У тебя стоит, что ли? Не врать же. — Ну, стоит… — С хуя ли? Дебил ты, Юлечка. Ну как тебе объяснить? Вот есть труселя, специально сделанные, чтобы наводить на мысли о сексе, а есть охрененное тело, на которое я дрочу с десятого класса, и если то и другое соединить, то почему у меня не должно искрить в яйцах? Это как дать оладушки, намазать их сгущенкой, а потом спрашивать: «А с хуя ли тебе вкусно?» Да я же просто живой, Юлька! Живой, и у меня есть член, которому вообще похуй, в каком отделе куплено то, что так затейливо обнимает тебе жопу. — Потому что… — шутки однажды мне уже подпортили карму, так что я ляпаю правду. — Потому что, Юлек, это заебись как красиво. Он хмурится, типа, ждет, что я заржу: «Ага, попался, чмошник!», но я молчу. Я вообще серьезен. И тогда он дергает подбородком. — Докажи. У меня чуть телефон не летит на пол. — Чего? Штаны, что ли, снимать? Юлек дергает плечом, мол, снимай. — Да иди ты нахуй, — говорю я. Но у него что-то такое в глазах, что руки сами дергают молнию на ширинке. И вот я стою напротив него, с парусной яхтой, блядь, в трусах, и тычу рукой, типа, еще есть вопросы? Юлек явно доволен тем, что видит. Плюс, похоже, текила наконец догоняет его и открывает какие-то внутренние шлюзы, потому что он вдруг смотрит на меня как-то странно. Вообще по-другому. Так, что хочется сказать: воу-воу, Гаечка, полегче. Но я ничего, конечно, не говорю, потому что для нашего дела именно это и нужно. Пожевав губу, он кивает на телефон. — Давай, короче, последнюю. Что он задумал? Я навожу камеру, и в экране видно, как Юлек встает на колени. Чуток вздергивает кружевной подол и сжимает в кулаке, выставляя напоказ белый треугольник, натянутый крупнокалиберным таким членом. Отсвечивая суровыми плечами из-под тонких лямок, он вскидывает голову и вдруг смотрит — прямо на меня. И… блядь… это просто бинго. Тот самый взгляд — наглый и в то же время податливый. Тот самый, который «я охуенный и меня мало кто достоин, но ты тоже охуенный, и поэтому я прямо сейчас хочу подставить тебе жопу». И говорит он это мне, да так убедительно, что я верю. Кадр выходит идеальный, мне даже не нужно делать бэкапы. Я просто жамкаю пальцем, но потом еще чуток держу телефон, потому что мне очень хочется запомнить, какой Юлек бывает. Незнакомый. Охуенный. — Готово? — спрашивает он, и у него какой-то низкий, будто чуть липкий голос. У меня от него поджимаются яйца. — Готово. Мне теперь надо пойти включить свет, а Юльку — снимать шмотки, но ни один из нас не двигается. И знаете, я мало секу во всяких розовых пони, но, судя по фильмам, сейчас у нас именно это. За окном плюхаются снежинки, гирлянда мягко моргает, высвечивая Юльке то прозрачное ухо, то сосок, то губы. Слышно, как к соседям сверху пришли гости, и от глухих шагов и бубнящих голосов только сильнее чувствуется, как между нами тихо. Мы как обдолбанные, таращимся друг на друга: «С тобой тоже эта ебанина происходит?» Юлек вдруг сжимает губы, а потом откидывается на пятки. — Ну, снимай. — А? — я туплю, я вроде уже снял все, что надо. Но Юлек только вытягивает свою километровую ногу в белом чулке и шевелит пальцами. — Че стоишь-то, режиссер, снимай давай, раз закончил. И откидывается назад, на ладони. У вас бывает ощущение, что мир вдруг раз — и схлопнулся за пределами вашего дома? Что там, за окном, ни хера нет, и даже в вашей квартире, в комнате, за границей круга, освещенного гирляндой, одна большая нихуевина, потому что остальных сожрали зомби. А раз никого нет, то хули париться, что делаем мы, два последних четких пацанчика на планете? Так что когда я сажусь у кровати и тянусь к его сорок пятого размера лапе в женском чулке, мне так кайфово, что в трусах коротит и сверкает, — и мне вообще не стыдно. Я в жизни ни с кого не снимал чулки. Треники, боксеры, плавки — все было, однажды стягивал даже ростовой костюм свинки Пеппы, но чулки — ни разу. Всегда думал, это не мой профиль. А теперь — смотрите, потихоньку тереблю кружево по кромке, чувствую, как у Юлька при каждом вдохе дрожит живот, и чтобы вы понимали, как это охуенно, — если бы меня спросили, что лучше, это или член в жопе, я не смог сразу бы ответить. Ноги в чулках гладкие, хоть на коньках катайся. Я провожу пальцами от щиколотки вверх до колена, а там по бедру всей ладонью. Это так тепло и приятно, что в горле щекотно. И я знаю, что Юльку тоже нравится, потому что лицо у него… короче, раньше я у него такое видел только во время игры: на нем уверенное, сосредоточенное счастье. И щеки горят, как в температуру под сорок. Сейчас я подцеплю пальцем кружавчик и потяну вниз, и не рывком, а так, подольше. Под чулком будет кожа цвета сгущенки, и можно по ней губами. А еще же стринги — ууу, блядь, веревку эту подцепить языком прямо из ложбинки… А «женская сорочка типа бейби-долл»? Лямочкой можно так вжух с плеча, и чтобы татухи, и бицепс, и сосок стоячий, и гусиная кожа… Я смотрю на Юлька, представляя все это, а он — на меня, и он, похоже, думает о том же, потому что член его делает такой явный брямс! в белом треугольнике стрингов. Звонок в дверь подбрасывает нас до люстры. Вместо нашей армагеддонной тишины сразу слышно, как у соседей надрывается телик, за окном рычит забуксовавшая машина, на кухне воет оголодавший Жозик. Мы подрываемся, как подстреленные. Не глядя друг на друга, мы мечемся по комнате загнанными хомяками, уничтожаем улики — Юлек даже в прямом смысле слова: пока он стягивает с себя шмотки за дверцей шкафа, там все трещит и рвется — и отправляемся открывать двери. Точнее, я отправляюсь, а Юлек, уже в трениках и толстовке, утыкается в телефон. Надо проверить, как он. — Пельмени поставить? Он, походу, даже не слышит. Раньше хоть было что переводить, а молчание хрен напереводишь. Но ничего, ничего, сейчас примет тарелку моих пельменей перорально — и оттает, войдет в норму. Звонят снова, и я таки дохожу до двери. Лера с мороза, пахнет лекарствами и маршруткой. — Как там… со Славой? Я мнусь. — Работаем… Теперь она мнется. — Уже поздно, вы, наверное, голодные. Я видела в холодильнике сосиски. — Да мы сами… — Нет-нет, мне не трудно… Не признаваться же, что нам сегодня прописана пельменетерапия. Приходится смириться. Я отправляюсь добивать профиль. Верчу последнюю фотку Юлька в приложухе, у Трески прямо на рабочем столе такая, делаю пару фильтров, чуток сбавляю тестостерона, замазываю татухи — и вот Гаечка готова. Ее и не узнать, тем более с этим блядским взглядом. Разыскав нашего урода, я посылаю смайлик. Попутно до меня доходит, что на аватарке у него — клоун с альбома «Короля и шута». Дебил. Мы такое слушали еще в первом классе, когда с Юльком, Поней, Сявиком-картавиком и Жориком-мажориком угорали по такому. Этот-то все еще не вырос? Пока я тружусь, Лера гремит на кухне посудой, попутно интересуясь у Жозика, не он ли проебал помойное ведро. Разве что говорит она не «проебал», а «запрятал». И так вот и получается, что на ужин у нас сосиски и макароны. И это… это вкусно. Но это не пельмени. Я сижу, ем, ржу над рассказами про вытащенный из кошачьих желудков новогодний дождик, а внутри как-то… кипишую. Я как доктор, которому не дали замерить температуру по палате. И в животе у меня все в таких же непонятках, как и в черепушке. Там не то что дождик, там из-за мрачно-непереводимого молчания Юлька колется целая гребаная елка. Уже совсем поздно, мы идем спать к себе. В коридоре я делаю последнюю попытку: — Мы че как? По пиву? Юлек тормозит перед дверью в свою комнату. Стоит, будто думает, а потом бубнит: — Да я это… я в говно, короче. После пары глотков текилы? Ну-ну. Я бухаю дверью. Моя старая кровать делает радостное «вжику-вжику», когда я заваливаюсь на нее с ноутом. Я еще долго валяюсь, копаюсь с рабочим кодом и слушаю, как Юлек за стенкой говорит во сне. Он последнее время постоянно что-то бормочет. Все жрать просит, или гонит кого-то, бубнит то «хавать», то «канай отсюда», но ни хера не понятно. Ровно в полночь мой телефон зажигается сообщениями. Первое — от Арсенчика: «Ну что, надумал?» А второе с платформы. «Привет, Гаечка. А ты в моем вкусе».