Месть и Закон

Валентайн чувствовала, что время вокруг неё ускорилось, что всё продолжает двигаться, что всё продолжает жить, а её серое существование вновь поколебало какое-то значимое событие, в этот раз перестрелка у фабрики. Она осмотрела центральный зал департамента, сейчас он казался каким-то траурным. Свет был будто бы приглушен, за окнами уже стояла кромешная темнота. Сумерки окутывали уставший город, обволакивая своим холодом и лёгкой дымкой, стелившейся вдоль мокрой земли. Сотрудники полиции были особо молчаливы, лица были хмурыми, сосредоточенными, кто-то до сих пор пребывал в состоянии шока. Всё же погибло пять полицейских, пять товарищей потерял каждый из присутствующих, и, конечно, оставшиеся в живых чувствовали некоторую вину и ответственность. Сотрудница ФБР наблюдала, как зал медленно пустеет, как в коридорах гаснет свет, как наступает ночная смена, как оживают бесчувственные истуканы в своих тесных станциях, как они шныряют по залу, выскакивают по какому-нибудь не оглашенному вызову – ведь зачем его оглашать, если информация о всех вызовах поступает прямо андроидам в голову? – на улицу и, садясь в машину, уносятся в неизвестном направлении. Женщине вдруг стало очень одиноко, она и без того испытывала сильную тревогу, а после случившегося совсем превратилась в комок из нервов, и ей необходимо было поговорить с кем-нибудь. Она обратилась к одному из бездействующих PL – он ведь такой же андроид, как и Коннор, так почему бы ему не поговорить с ней, как это делал восьмисотый? Ради своего успокоения она начала говорить о несовершенстве правоохранительных органов при нынешней политической системе, но PL взглянул на неё бездумным взглядом и произнёс какую-то рядовую фразу, не имеющую никакого смысла. Валентайн тяжело вздохнула и уронила голову на руки, вперила глаза в стол. Вдруг позади себя она различила такой знакомый, чуть слышный, мягкий шаг. На душе стало совсем отрадно, она обернулась – на неё улыбчиво глядел восьмисотый. В её страдальческом выражении лица он заметил и страх, и тревогу, и грусть, и усталость, и весь тот вихрь чувств, что так часто крутился в её сознании. Его изумляло то, что он понял эти чувства. Они как будто отпечатались в его собственных мыслях, как будто он мог их пережить. Ему не нужно было больше спрашивать, что она испытывает, теперь он знал наверняка. — Я только из больницы лейтенанта, рад сообщить, что он в полном порядке, склонность к ворчанию вместе с пулей не извлекли, и он на удивление бодр, — стараясь развеселить коллегу, произнёс Коннор, прислонившийся к столу Рида. Ему удалось – острые уголки женских губ вверх, блестящие берилловые глаза внимательно смотрели на него. — Вы любите собак? — вдруг спросил он. Валентайн изумлённо вскинула брови, а потом чуть подумала. — Да, хотя в доме больше предпочитаю кошку, — ответила она. Коннор даже не нашёлся, что ответить поначалу – каково совпадение... — Занятно, я тоже нахожу собак забавными существами, хотя уже больше года содержу дома кота, — во взгляде своей коллеги он прочёл такое же удивление, что и в собственных мыслях. — Это я вот к чему, — он беспокойно поправил галстук, потому что в отражении железного стаканчика с ручками заметил некоторые неровности воротничка рубашки, — я сейчас собираюсь ехать домой к лейтенанту Андерсону, чтобы выгулять его сенбернара. Я подумал, что и вам не помешает немного прогуляться, не будете же вы работать после сегодняшнего? Валентайн как-то по-детски смутилась, на её щеках даже возник еле заметный румянец. — Ну же, соглашайтесь, вы здесь заскучаете с ними, — он бросил равнодушный взгляд к истуканам, всё ещё пытаясь говорить немного задорно, чтобы последняя угрюмость сошла с лица женщины. — Хорошо, ты прав, мне не помешает развеяться, — Валентайн поднялась со своего места, собрала вещи в потертый рюкзак, закинула его на плечо и прошла вместе с андроидом на улицу. В машине Коннор рассказывал сотруднице ФБР про больницу и разговор с лейтенантом (конечно, он не упоминал того, что касалось событий прошлых лет и самой Валентайн). Потом женщина поинтересовалась, как зовут собаку лейтенанта, и Коннор долго рассказывал ей о Сумо, рассказывал о прогулках с этим огромным, но безмерно добрым созданием. Валентайн молча слушала и не могла отрицать, как спокойно ей становится рядом с этим андроидом. Коннор и его коллега приблизились к дому, что принадлежал напарнику. Валентайн осталась ждать его на дорожке к крыльцу, а он поднялся по ступенькам. Остановившись перед дверью, восьмисотый прислушался. Простодушная улыбка возникла на его лице, когда до слуха донёсся тяжёлый топот собачьих лап, а затем и радостный скулёж под дверью. Андроид открыл дверь, тут же выставляя руки вперёд, ибо хорошо знал, как приветствует гостей питомец лейтенанта. Он ещё не успел закрыть дверь, как на его плечи легли две большие пушистые лапы, а перед лицом возникла собачья морда, выражающая неподдельное счастье. Это был огромный сенбернар, на его шерсти виднелись характерные черно-коричневые пятна по всей спине, голове и хвосту. На шее поблескивал своей серебряной пряжкой широкий кожаный ошейник с металлическим кольцом для поводка. Восьмисотый присел на колени, чтобы лучший друг человека не сшиб его с ног, начал гладить его и чесать за ухом. Сумо довольно замахал хвостом, постукивая им по полу громче, чем парадные барабаны на главных площадях города в дни костюмированных праздников. — Твой хозяин немного отдохнёт в другом месте, дружок, — Коннор ласково поглядел на собаку, — А ты, наверное, хочешь гулять? При слове «гулять» – как, наверное, и подобает всякой порядочной собаке – Сумо закружился на месте и подбежал к входной двери, всеми способами указывая на свои обычные желания. Андроид взял поводок с кофейного столика в гостиной и, пристегнув его к ошейнику собаки, вышел на улицу. Еле ощутимый дождь простучал по крыше дома, тяжёлые капли скатились по скатам вниз, а затем журча в стоках побежали по желобам в плитке около дома, растекаясь на дороге и скрываясь меж решёток сточных люков. Коннор поднял взор к ночному небу, затянутому светлыми облаками. Капли медленно падали на лицо, стекая на плечи и по пиджаку на землю. Воздух стал значительно холоднее, его нельзя было уже назвать свежим, он был почти леденящим. Хрупкие после зимы ветки деревьев, что ещё не успели обзавестись молодыми почками, шатались из стороны в сторону от малейшего дуновения ветра. Валентайн натянула на голову широкий капюшон своей серо-зелёной куртки с тройным воротником и мило улыбнулась, заметив на крыльце большую собаку, играющуюся с каплями дождя. Пёс радостно закрутился у её ног и стал довольно скулить, когда она начала чесать его за ушами и шеей. Коннор наблюдал за ней – совершенно обычный человек, когда счастлива. Никакой мрачности и таинственности, самая обычная женщина. Из широкого капюшона выбивалась длинная тёмная коса, тоненький кончик закрутился в пружинку. Белоснежные в ночной темноте руки наконец оторвались от мягкой шерсти пса и спрятались в карманы куртки. Коннор и Валентайн направились вдоль улицы. Сенбернар то и дело забегал на чьи-то лужайки, но андроид немедленно притягивал его к себе, боясь, что пёс распорядится чужими лужайками в своих отнюдь не добросовестных делах. Восьмисотый вёл его в парк «Пингри», только там собака могла беспечно носиться по газону, что ещё не был таковым, ведь молодая травка только начинала пробиваться из холодной земли. Не больше четверти часа понадобилось, чтобы оказаться в ближайшем парке, там андроид спустил Сумо с поводка, и тот, немного покружившись рядом с другом хозяина, побежал по своим делам на небольшую полянку. Коннор и Валентайн медленно опустились на лавочку, наблюдая за псом. Это было хорошее место, чтобы поразмышлять. Тихо. Прохладно. Воздух лёгкий и приятный, особенно для «лёгких» машины. Он взглянул на сотрудницу ФБР – на лице вновь застыла печаль, какое-то беспокойство, сожаление. Она заламывала пальцы и сжимала их сильно-сильно, до покраснения. — Я вовсе не считаю, что погибшие люди – неоправданные смерти, — вдруг тихо сказала она, виновато подняв глаза к восьмисотому. — Мне правда жаль этих людей, я не хотела их смерти, но я была бессильна в этом, — затараторила она и... будто говорила вовсе не о том, что случилось на фабрике. — Да что вы? Я вовсе не обвинял. Глупо, конечно, извините, — коротко отозвался Коннор, и глаза его нерешительно заскользили из стороны в сторону. Валентайн тяжело вздохнула и стала глядеть своими мокрыми глазами в сторону гуляющего по лужайке пса. Бедная женщина. Он словно ощутил её печаль. Она обнимала свои плечи и заметно дрожала. Коннор быстро сообразил, что это вовсе не от холода, что это из-за произошедшего накануне. Именно по этой причине он позвал её прогуляться, именно для того, чтобы ей легче было перенести случившееся. — Пока я шёл по больничным коридорам, я услышал часть беседы между двумя молодыми людьми, — с ноткой интриги начал он, зная, как раззадоривает женщину всякая интересная тема для разговора. — Один из них сказал другому, что «нынче люди ничем ни глупее тех, что были в прошлом, просто сейчас есть интернет, и нам отлично видно, как много в мире глупых людей»... Что вы думаете об этом? Чуткие зелёные глаза оторвались от земли и медленно поднялись к лицу андроида. — Я думаю, что это сущий бред, — тут же ответила сотрудница ФБР, заметно просветлев. Коннор довольно улыбнулся. Как мало нужно было знать ее, чтобы заметить, насколько любимо ей было говорить обо всём, говорить много, в красках, говорить долго, целиком истощая тему, и, конечно, сейчас, даже под сильным впечатлением от страшной перестрелки, она не изменяла своей привычке. — Именно то обстоятельство, что мы видим повсеместную глупость, тянет нас на дно. Это происходит оттого, что мы привыкаем к этой глупости, что глупость становится для нас обыденностью, нормальным явлением в обществе. Глупость более не порицается, она теперь скрыта под маской «иного мнения», ведь благодаря трудам наших свободолюбивых демократов, у каждой собаки теперь есть своё мнение, которое она вещает во всеуслышание. — Не любите демократов? («и людей» – добавил Коннор мысленно) — Они вызывают во мне скорее сочувствие... хотя и для нелюбви место найдётся. Дело в том, что меня очень беспокоит нынешнее общество, беспокоит его развязность и свободолюбие – неоправданное, глупое, скорее даже детское, когда мы рвёмся не к физической свободе, а свободе от моральных принципов, свободе от правил. К сожалению, люди никогда не знали меры, и в этом мнимом прогрессе они тоже не видят меры... Но я говорила о людях, правда? — Да, вы говорили, что глупость множится нынче и именно оттого, что мы привыкаем к этой глупости, — заметил андроид, с интересом глядящий на неё. Валентайн очень нравилось беседовать с ним. Он обладал прекрасным свойством – внимательно следить за её речью и в любой момент легко подхватывать тему. Она чувствовала в нём неподдельный интерес. — Увы, из-за того, что глупости много и мы её наблюдаем, она, как болезнь, становится необыкновенно заразной. Да и что уж говорить? Разве глупость не легче остального? Она позволяет ни в чём себя не ограничивать, она освобождает от ответственности, она позволяет забыть о морали. — И неужели нет избавления от этого? — спрашивал андроид. Валентайн подумала с минуту. — Думаю, для этого нужна общая, четко сформулированная идеология. Люди должны знать, кто они и ради чего живут, должны знать о своих обязанностях, об ответственности, всё-таки от этого целиком зависит жизнь общества, здоровье этого общества, как нравственное, так и физическое. Коннор улыбнулся и раскрыл над собой и женщиной большой чёрный зонт – слишком крупные капли спадали с деревьев. — Я мало сведущ в политике, но мне кажется, что ваши взгляды слишком консервативны, так обычно выражается лейтенант Андерсон, когда члены республиканской партии пытаются... он это называет «закрутить гайки». — И у тебя сложилось плохое мнение о консерватизме? — вконец оживилась и воспрянула духом Валентайн, и заговорила, чуть развернувшись к андроиду. — Ни плохое и ни хорошее, я бы сказал. Коннор слышал о политике ежедневно. С Хэнком они часто заходили в бар Джимми, а там нередки были всякие пьяные дебаты о жизни общества. Конечно, в основном рассуждения были смешанными и необоснованными, но обрывки долетали и до Коннора, тот не особо был заинтересован в подобном обсуждении. — Видишь ли, — спокойно начала Лора, обуздав волну накативших эмоций и жара, с каким она готова была рассуждать, но обычно мгновенно подавляла в себе первое побуждение, чтобы не показаться собеседникам слишком увлечённой, слишком чувствительной, слишком эмоциональной. Это, к сожалению, камень преткновения всех расчётливых, но часто поддающихся чувствам людей: им приходится следить за своими порывами, чтобы те не привели к краху их высказываний, — многие осуждают консерватизм за его ограниченность, люди хотят творить историю, а не следовать по протоптанным уже дорогам. И я ничего против таких взглядов не имею, это своего рода антиномия к взглядам консерваторов, и я бы не сказала, что какая-либо из идей не имеет права на существование.       Дело в другом: прославляя демократию, как тебе угодно, люди обычно славят истинное лицо политики, её настоящий не скованный границами облик, они прославляют свободу личности, права человека, индивидуализм для них – предел мечтаний. Либерализм отказывается от ветхих традиций, старых устоев, законов, морали и идеалов, следуя новым течениям, как бы отказывающимся от религии и веры как таковой. Демократы, будучи людьми учёными, свободолюбивыми идеалистами, отдают дань политике и её законам, подчиняются ей, уважают её, живут по её правилам, при этом следуя в шаг со временем. Они так думают.       Они заблуждаются. Что есть человек без Бога? Подумаем: это скопление атомов, образующих организм и все его составляющие. Без Бога нет души, нет духа, нет ничего. Человек — животное, человек просто организм, подобный остальным организмам, населяющим землю. О последователях Дарвина я упоминать не буду, больно мною нелюбима теория эволюции.       Итак, говоря о человеке, как о наборе атомов, мы возвращаемся к теме политики. И во мне всегда возникает резонный вопрос: зачем скоплению атомов нужны законы? Почему атомы должны подчиняться кому-то или чему-то? Что сдерживает человека от беспредела, грабежей, насилия, убийств? Мораль? Что такое мораль для простого тела?       Люди учёные обычно говорят в таких случаях: «Ваша вера ничего не стоит, если только она сдерживает вас от плохого поступка, и грош вам цена, если всё, что вас останавливает, это страх перед адом». Коннор внимательно слушал её изложение мыслей. Он наблюдал за спокойным взглядом молодой женщины, за движениями её рук, сопровождающими каждое новое слово. Прислушивался к мелодичному голосу, что не дрожал, не прерывался, а лился из её уст уверенным потоком рассуждений. Никогда он ещё не слышал от людей подобных мыслей, и это было для него новым и поразительно влекущим. Кто бы мог подумать, что размышления о политике, философии человеческого существа и Боге могут быть такими занимательными? Быть может, дело было в самой собеседнице. Они одновременно почувствовали позыв к прогулке, поднялись со скамьи, восьмисотый подозвал Сумо, Валентайн же продолжала: — А что, собственно, есть «плохо» и «хорошо» для молекул? При таком вопросе люди смущаются. Разве образцом добра не является Бог? Разве не он мерило?       Ну, допустим, Библия – прихоть человеческого ума, допустим, что когда-то давно собралась кучка гениев прошлого и решила подчинить своим законам всё человечество. Но если это писали простые люди, такие же, как и те, что теперь этим законам следуют, то почему же мы должны им подчиняться? Отчего я не могу написать свод собственных законов? Почему человек, будучи животным, как считают учёные, обязан следовать некой морали, если у природы совсем иные законы? Помнится, «выживает сильнейший» – единственная мораль между всеми живыми существами, кроме... человека. Почему так?       Да и кроме того, почему бы нам не написать новую мораль, выдав то за новое течение? Почему бы не надругаться над памятниками прошлого, ведь надругательством это не будет, это ведь только предубеждения заядлых консерваторов. Что было, то было, не так ли? Я боюсь показаться непоследовательной, но вернусь к теме идеологий, консерватизма и либерализма.       Вот, мы приходим к выводу, что консерватизм – есть истинный основоположник законов и морали, которым должен следовать каждый человек, как создание Бога, которого большинство ныне отрицает. Я не говорю о чопорном консерватизме, сдерживающем взаимоотношения между мужчиной и женщиной, некоторые старые устои, что, кстати, и сами иногда отдаляются от той или иной религии, они действительно подлежат переосмыслению.       Я за то, чтобы находить идеальное равновесие между свободами личности, что позволяют ей цвести и плодоносить прекрасными творениями, и ограничениями не только современным законом, что может измениться по велению людей с властью, но и моральным ценностям, не прошлого, но истинного, правильного. Только тогда власть и власть имущие не смогут манипулировать мнением большинства, не смогут толкать в массы выгодные им идеи, не смогут ввести людей в заблуждение.       Для того нам и нужны традиции, нужен порядок, и в обществе, где сосуществует огромное количество разнообразных личностей, конечно, будет социальное неравенство и ценность одной личности в глазах государства ослабнет. Демократы приводят это, как довод против республиканцев, мол, неравенство и пренебрежение человеческой свободой и жизнью в целом, ради общего порядка. Да разве в современной демократии не так? Разве либералы сохраняют социальное равенство? Да где же оно, покажите мне?       Нет никакого социального равенства, это утопическая идея марксизма и анархизма, но и то, и другое, я считаю, утопии. Когда это мы стали полагаться на утопические произведения, как на образец подходящий обществу идеологии? В природе существует естественное неравенство, стоит признать это. Валентайн завершила своё изречение и шла следующие несколько минут в полной тишине. Коннор тоже молчал, он одновременно горел целым множеством мыслей, но ни одной не мог озвучить и попросту молчал, не находя подходящих слов. Он был удивлён всеми её доводами. Был ли он согласен? Было ли ему что возразить? И то и другое – возможно, но одно ясно точно, он был восхищён этим человеком. «Какая чуткая речь и ясность ума, будто я слушаю не слова, а читаю Её мысли. Так быстро и доходчиво она формулирует каждое новое обоснование, тезис за тезисом, дальше простые обоснования. Это совсем расходится с тем образом верующих людей, что устоялся в обществе, и с тем самым образом, на который вечно ругается лейтенант.       Обычно, людей, почитающих и верящих в своего Создателя, называют фанатиками, слепцами, сказочниками или необразованными представителями низших слоёв, впрочем, именно такими они мне всегда и казались.       Но разве необразованный человек способен так мыслить и так говорить? Разве сказочник полагается на логику? Слепец видит истину? А фанатик способен найти среди своей идеологии уязвимости и предметы, что должны подвергнуться преобразованиям? Решительно нет”, — скромно размышлял восьмисотый, мерно шагая рядом со своей собеседницей. Моросящий до этого дождь прекратился. Последние капли, павшие с высоких клёнов, пробарабанили по чёрному зонту со светлой ручкой, выделанной из бамбука. Коннор закрыл его и теперь держал в руке. Воздух был свеж и прохладен, небо всё такое же тёмное, но предвещающее рождение нового дня. Сумо носился от одного дерева к другому, иногда валяясь на мокрой земле, затем сильно отряхиваясь и фыркая, он хватал какую-нибудь длинную искривлённую ветку и тащил её с довольным видом временному своему хозяину. Андроид легко бросал палку назад, и счастливый пёс нёсся на всех своих четырёх вслед за ней. Молодая женщина глубоко вдохнула весеннюю свежесть и уже чувствующееся цветение некоторых первоцветов, вроде форзиции, которую она приметила вдоль одной из парковых дорожек и рассматривала теперь с большим вниманием. Она быстро поднимала глаза на андроида, но тёмные глаза тут же, может, по случайности, перехватывали её взгляд, и она отворачивалась, словно ведомая непреодолимой силой, что не позволяла смотреть восьмисотому в глаза долгое время. А Коннор в полном умиротворении наслаждался обществом этой молодой (после её необъяснимой разгоряченности во время длинного монолога, он уже никак не мог выбросить из головы это мягкое «молодая женщина»), ещё слабо ему знакомой особы. Иногда чуть наклонив голову, он рассматривал её наружность, ища детали, что могли бы дать новую информацию об её образе жизни или характере. По правде сказать, он уже и не знал, отчего так стремится узнать её: желания изучить её как образец нового типа личности в нём уже не было. Да и разве он мог так отнестись к человеку, что соблаговолил прогуляться с ним ради простой беседы? Можно было бы подумать, что дело в её простодушии, но отнюдь: женщина не отличалась доверием к окружающим по очень весомым причинам, тянущимся из самой её юности. Травмы часто служат долгим клеймом на сердце, заставляя отказываться или попросту бояться тех благ, того счастья и радости, к которым люди с открытым сердцем стремились раньше. Маленький ребёнок, однажды прикоснувшись к огню по неведению, больше никогда не повторит своей ошибки намеренно. Так и Валентайн, однажды погрузившись в радости жизни, отдалась её тёплому течению, и в конце пути была охвачена горем. Теперь противилась судьбе до последнего, отказываясь от большинства человеческих радостей, она пыталась уберечь себя от новых ошибок. И новые знакомства вносили в её жизнь отнюдь не приятные впечатления, она всегда становилась тревожнее, особенно, если в её душу пытались проникнуть, добраться до её тайн, до прошлого, которое она берегла больше своей жизни. Но с восьмисотым вышло совсем иначе. Вернее, поначалу она была так же беспокойна и даже раздражена его любознательностью, но теперь, когда они в полном уединении ступали по тихим аллеям, её сердце не мучилось волнением, разум не горел подозрениями, мысли не путались и не крутились вокруг одной только работы. Сотруднице ФБР стало так непередаваемо хорошо, как не было последние несколько лет. Удивительно, как быстро её душа переменилась под вниманием и добрым отношением со стороны. Ничего внутри неё не щетинилось, не скалилось, не желало укрыться в тёмном уголке собственного страха. Это казалось ей чем-то удивительным, непостижимым. Как андроиду это удалось? Как он так быстро сумел расположить её к себе? А может, она потихоньку сходит с ума от своего одиночества и вечного страха, потому уже не сознаёт того, что делает. Она вообще довольно часто задумывалась о собственной вменяемости, хотя это были необоснованные ничем мысли, она полагала, что рано или поздно, её сознание потеряет грань между реальным миром и миром ночных кошмаров. Постоянная тревога, своего рода обсессия, пробуждали в ней зачатки паранойи, и ей везде виделась опасность, как если бы каждый человек, живущий на свете, желал ей зла. — Вы придерживаетесь мнения какого-то авторитета среди консерваторов, полагаю? — внезапно спросил Коннор, возвращаясь к теме консерватизма и отвлекая сотрудницу ФБР от её мыслей. — Конечно, — молодая женщина отвела задумчивый взгляд, — было бы глупо рассуждать о предпочитаемой идеологии, не зная её родоначальников. Мне нравятся высказывания Бёрка, они передают и мою точку зрения, и в принципе олицетворяют, как мне кажется, истинный образ консерватизма.       Хорошо помню его мысль об идее наследия и сохранения традиций, он писал, что «идея наследия обеспечивает неоспоримый принцип сохранения, как и неоспоримый принцип передачи, совсем не исключая принципа совершенствования». Как мне кажется, в этом и есть правильный, нужный обществу консерватизм. И я не совсем понимаю, почему большинство людей, в основном, самодовольные причастники современной демократии, награждают прекрасную идею штампом старомодности и боязни нового?       Разве плохо то, что консерватизм отрицает революции? Он тем не менее за реформы и преобразования с сохранением традиций, с сохранением памяти о предках, о том, как именно сложилось современное общество, консерватизм учит нас обращаться к истории, чтобы не допустить однажды совершённых ошибок.       И как писал сам Бёрк, «кто не оглядывается на предков, не думает о потомках», — они гуляли уже более часа, и она заметила небольшую лавочку под совсем ещё молоденькими японскими клёнами со светло-серыми изящными стволами. — Присядем? — Если пожелаете, — андроид поправил пиджак и устроился рядом с молодой женщиной, держа теперь зонт, как трость. Сумо, уже несколько измотавшийся своей беззаботной беготнёй, залез под лавочку и лёг прямо у ног своих спутников, прислонившись своей большой пушистой головой к женской ножке. — Он очаровательный, — ласково произнесла она, глядя на сенбернара. — И правда очаровательный, — повторил за ней Коннор, не отрывая внимательных глаз от тонкостей женского лица и аккуратных рук. Её бледность завораживала, она была, что лепесток белой розы, совсем нежный и хрупкий, но стоило за ним потянуться, как острые шипы впивались в руку, оставляя тоненькие царапинки и ранки. «Царапинки... точно, я ведь видел царапинки на её запястьях и пальцах, быть может, они получены не на работе? Что, если это следы от роз или других растений? У неё есть сад? Розы высаживают в садах... за исключением, конечно, домашних...», — мысленно рассуждал он, глядя то на женские руки, то отводя глаза к небу, хорошо проглядываемому за голыми ветвями деревьев. — Как ваша рука? — с тонкой ноткой заботливости поинтересовался он, вспоминая о её ранах у фабрики. Валентайн с удивлением посмотрела на него своими выразительными яркими глазами, кажущимися такими живыми, одухотворёнными, что у андроида без его ведома вырвался сдавленный вздох. — Ах, это, — она перевела взгляд к всё ещё перемотанной (но уже свежей тканевой повязкой) кисти и пошевелила тонкими пальцами, — я уже забыла об этом обстоятельстве, беспокоиться не о чем, всё хорошо. Она поразилась этому странному порыву заботы со стороны бесчувственного неживого существа, как отзывались об андроиде все да и он сам. Его добрые тёмные глаза горели искренностью, и молодой женщине даже стало не по себе. Её бледные щёки порозовели, и кончики пальцев покрылись смущённым багрянцем. Это последнее, что она хорошо помнила в ночь четверга. Когда пришло время вернуться домой, восьмисотый предложил проводить её, но она отказалась. Причина уже была не столько в недоверии и нежелании раскрывать своего места жительства. Нет, Лора об этом уже не думала, андроид больше не настораживал её, и причин для каких-либо подозрений у неё не было. Причина таилась в гораздо более неприятном для неё чувстве — в стыде. Женщине попросту было стыдно за облик места, что она с трудом называла домом. Ей совсем не хотелось, чтобы андроид видел понурый вид придорожного мотеля, что одним своим цветом любого заставил бы отвернуться в презрении. Потому на Черчилль стрит она вернулась одна. Оказавшись в своём номере, Валентайн ощутила сильную усталость, во всяком случае, расставшись с Коннором у ворот парка, её душа испытывала странную тяжесть, и все свои ощущения она приурочила именно к усталости. Опускаясь на постель, она обычно думала о кошмарах, что ждали её во сне, но сейчас, укутавшись лёгким одеялом, она плавно закрыла глаза и стала думать о новой встрече с восьмисотым. Разум её закипел, она ворочалась с боку на бок, периодически вздрагивая от являющихся ей образов прошлого, затем открывала глаза и глядела на еле виднеющийся через открытые жалюзи мутного окна полумесяц. Его серебряное свечение напоминало ей свечение бирюзового диода на виске её сегодняшнего спутника, и думая о нём, она ощущала, как душу окутывает спокойствие, как будто за эти недели она успела по-настоящему привязаться к андроиду. Хотя... кем он был? Валентайн знала о нём так мало, что полюбить черты его «характера» было невозможным. Но её душа, не тронутая ни единым пороком сознания, в первый же день полюбила это необычное создание, как полюбила когда-то солнечный свет, как полюбила аромат летних цветов, как полюбила что-то, что является неотъемлемой частью человеческой жизни, но при том изо дня в день радует глаз. Душа, как нечто отдалённое от бренного тела, находила прекрасным один только взгляд карих глаз, душа, как скопление света, отыскивала свет и в сущности машины. Душа, как то, чем является новорождённый человек, как олицетворение невинности и девственности, беспамятно влюблялась в каждого человека, будь он неприятен внешне или больше, чем просто красив. Душе было неважно какова жизнь человека, богат он или беден, одинок или окружён друзьями. Душа умела любить и любила, как бы угрюмый разум не противился этой слепой доброте и открытости. Лора быстро осознала, что желает говорить с андроидом чаще, чем того позволяет работа, она обнаружила в себе явное желание рассказать ему обо всём, что трогало её душу, научить его чему-то, что машине нельзя было постигнуть самостоятельно, погрузить Коннора в духовный мир людей, рассказав обо всех тайнах человеческого духа. Карминовые губы исказились в тёплой улыбке, Валентайн сжала краюшек одеяла и приятно поёжилась. «Интересно, какую позицию он займёт, узнав обо всех тонкостях политических идеологий? Станет ли последователем ярых индивидуалистов или увлечётся консерватизмом, как и я? А может, будет истинным марксистом? Ему бы пошло... А как отнесётся к моей вере? Что он думает о Боге? Как видит сотворение мира? Что скажет о прощении и раскаянии? Он — суровое лицо закона, способное, однако, любоваться красотой природы, какой он в скрытых своих помыслах?» — Лору так сильно занимали все эти вопросы, что не замечая для самой себя, без доли страха пред ужасающими её разум снами, она погрузилась в лёгкую дремоту, всё более отдаваясь сновидениям. Среди глубокого сна, в её голове зазвучали отголоски какой-то мелодии, полный образ которой она никак не могла уловить, словно бы это было что-то неосязаемое, как лучи света, скользящие по глади воды и проникающие в её глубины, растворяясь в синей толще. Но мелодия эта казалась чем-то родным, чем-то, что она долгое время искала, скитаясь среди уже написанных кем-то симфоний, но никак не могла достичь. А эта мелодия принадлежит ей, это звуки её мыслей, её чувств, и она всё ещё не предстаёт пред Лорой в истинном обличии, не показывается целиком, словно бы прячется в густом тумане, а молодая женщина никак не может разглядеть её, и нет конца этому злосчастному туману, он как на зло окутал весь её разум и вынудил мучаться в желании добраться до ангельски звучащей мелодии. И всё же, это было гораздо лучше прошлого её кошмара, и наверное, будь она в сознании, она непременно бы обрадовалась своему временному просвету здорового сна.

* * *

Коннор почти сразу покинул парк, когда расстался с молодой женщиной, больше его здесь ничего не держало, да и Сумо выглядел сильно усталым. Пёс плёлся за андроидом, поджав хвост: для него эта длительная прогулка была слишком утомительной. Эта «странная» прогулка длилась всего каких-то три часа, и сейчас было как раз три часа ночи. До утреннего рассвета оставалось чуть больше двух часов, темнота, казалось, покрывала не только небо, но и землю, и стволы деревьев, и спящих на них птиц, всё спало под мраком ночи, но мрак этот не был пугающим. Он хранил в себе свойственную таинственность. Восьмисотый вернул Сумо домой, накормил его и отправился к восемнадцатой улице. Лицо его оставалось неизменно холодным, даже серым отчасти. Он брёл мимо одиноких домов, огороженных тёмными заборами, проходил под высокими каштанами, угрожающе раскинувшими свои тяжёлые ветви, бросал хмурые взгляды себе под ноги и поджимал губы в немом размышлении. Вдруг он остановился, резко обернулся назад, вглядываясь во всепоглощающую ночную тень. Глаза его загорелись странным огоньком, а щёки покрылись бледно-голубым румянцем. Его хмурое лицо изменилось в улыбке, брови легко поднялись, теперь изображая доброе выражение лица. Тёмные, как сами каштаны, глаза обратились к небу, и замечая звёзды, начали светиться радостью. Тогда он прокрутился на месте, будто в танце, шумно вздохнул и зашагал вперёд гораздо легче прежнего. Странные чувства кипели в его программе, он ощущал внезапное волнение, затем так же внезапно наступало полное спокойствие и умиротворение, его глаза переставали сверкать, и мягко поглядывали на волны реки Детройт, чей блеск виднелся с набережной. На мгновение Коннор задумывался о работе, но лицо его скривилось в отвращении, и он снова мысленно возвращался к прогулке с мисс Валентайн. Он обдумывал каждое её слово с удвоенным интересом, и ощутил в себе уверенное желание узнать всё о политике и существующих идеологиях. Как ей удалось втянуть его в это? Но казалось, что сотрудница ФБР высказывает мысли целых поколений, и это звучало так торжественно, так значимо, что он, будучи охваченным любовью к человеческому обществу, не мог не заразиться её внутренней силой и энергией, двигающими её к таким красочным, но в то же время точным высказываниям. Что ещё она знала? Что могла ему рассказать? Эта приятная неизвестность влекла с необъяснимой силой. Для него вдруг открылся целый неизведанный мир, полный самых необычных и важных в жизни человека явлений. Почему он раньше воротил нос от политических споров? Это же невероятно увлекательно! Должно быть, существует огромное множество мнений, сталкиваясь, они образуют новые идеи и мысли, а те в свою очередь, вступают в новое столкновение с первыми. И так много умнейших людей выражают свои помышления посредством книг и очерков, что, наверное, до безумия занимательно читать. И всё это, он раньше пропускал, как что-то скучное и неважное, как же глуп он был! Коннор возмутился собственным невежеством. И, конечно, что ему было рассказать этой разносторонней особе? Он, при всех своих возможностях и пальцем не пошевелил, чтобы хоть на шаг быть ближе к её природной проницательности, он ничего не сделал, чтобы быть хоть чем-то близким ясности её ума. Она же, будучи человеком, потратила много времени, чтобы разобраться во всём сущем и отыскать душевный отклик в тех вещах, о которых теперь рассказывала с упоением. Мои познания скудны и ничтожны. Понятное дело, что <i>Она не захочет больше и часа со мной провести, это же, очевидно, пустая трата времени. Я просто пустышка, и это при всех способностях, коими меня наделили люди. Люди, которым каждое умение и знание даётся долгими часами упорного труда и сосредоточенного учения. </i> Восьмисотый дошёл до крыльца своего дома, но заходить пока не решался, уличная прохлада, такая приятная его внутренней системе, что вечно греется и накаляется, пробуждала в нём разные мысли и возвращала к разговору на прогулке. Нет, решительно, надо действовать. Надо наконец-то взяться за глубокое изучение законов, по которым живут люди, чьего общества мне никогда не достичь, но чьё общество всегда будет меня восхищать. Стоит попытаться быть равным ей, чтобы больше не молчать так глупо, не задавать неподходящих вопросов и не смотреть на Неё в исступлении. Он быстро перескочил через три ступеньки и скрылся за графитовой дверью с жёлтой полосой свечения.