Месть и Закон

Двадцать третья глава

Рид, вернувшись с места преступления, сразу спустился в кабинет девятисотого и по-хозяйски уселся за его стол, как можно удобнее устраиваясь в кресле. В двух словах он рассказал Ричарду о произошедшем и обо всех уликах. — Он отлично справляется, — с улыбкой заметил девятисотый. — Убийца? Ну да, чисто сработано… Но ты так говоришь, можно подумать, что ты за него, — бросил Рид. — У него есть свой стиль, да и потом его действия не лишены определённого смысла, в конце концов, он пытается оставлять знаки, пытается говорить с вами, — всё также жёстко улыбаясь, сказал Ричард. — С «вами»? А ты вне круга копов-неудачников? Просвети же, о чём это таком он хочет с нами поговорить? — Не думали, что у его поступков есть причины? Может, он хочет показать вам… — Не хватало нам тут только машин с задетыми чувствами. Ещё скажи, что это какой-нибудь несчастный андик с разбитым сердцем, жаждущий отмщения, ага. С хера ли я должен думать о чувствах сраной кофеварки, если мне и на людей то… Хлопнуть его надо и всё тут, — грубо буркнул Гэвин и махнул на девятисотого рукой. Серые глаза холодно блеснули и скользнули к полу, андроид пожал плечами. Несчастный андик с разбитым сердцем. Похоже на тебя, не так ли? Вот, что он о тебе думает. Рид пробарабанил пальцами по карману, где когда-то лежали любимые сигаретки, и тягостно вздохнул. Ричард иронично усмехнулся. — Сколько уже держишься? — Шестой день пошёл, почти неделя. — Ты как в тюрьме отметки делаешь? — на бледном лице возник оскал. — Иди к чёрту! А хотя… — Гэвин прокрутился в кресле. — Что-то я подустал в последнее время фильмы смотреть и по выставкам шастать… Ты бы знал, как там скучно! Все эти надменные лица, «умные» взгляды, у всех, знаешь, глазки такие пугливые, но они умело прячут их за очками. И вот спрашиваешь, кто намалевал очередные пятна, и все так смотрят, будто я спросил, кто такой Вашингтон. Высокомерные дурни… — Не ходил бы тогда по этим… — Ну так Мэри же надо платья выгулять. Женщины… — Рид закатил глаза и потёр их устало, а потом оживился. — Я с этой правильной жизнью совсем закрутился, да и ты какой-то тихий. У отца Мэри катер есть, я вот думаю, не вырваться ли нам в Кливленд, там в Эри порыбачить можно, ну… Я типа не пробовал ни разу, отцу такое не интересно, а мне вот всегда хотелось на середину выйти и там какую-нибудь хвостатую дрянь выловить. Девятисотый прислушался и проникся неподдельным интересом к предложению бывшего напарника: это, конечно, не яхта и не открытое море, но всё же вода, свобода, скорость… Но у него были ещё кое-какие сомнения. — В Кливленд? К твоему отцу? — Ну а что? С той самой игры в покер мы стали неплохо ладить, знаешь… Ты меня тогда очень выручил. — Да брось. — Так вот, возьмём катер на прицепе к твоей машине, и в Кливленд. — Должно быть, родителей захочет увидеть и… — Ричард нахмурился и бросил к другу пронизывающий взгляд. — Нет, никаких женщин в этой поездке, тем более, — Гэвин поджал губы и неловко ухмыльнулся. — Короче, это было бы глупо с моей стороны, захочет — поедет сама на поезде, а мы к друзьям моего детства заскочим, у них переночуем. Ричард присел на край стола и прищурил хитрые серые глаза, на лице постепенно проступало довольство. В его руках показался небольшой ножик, что заменил классическую монету (её продолжал носить с собой Коннор) и что девятисотый всегда ловко прокручивал меж пальцев и перекидывал из руки в руку. — Вдвоём, значит? — Как в старые добрые, — тут же подхватил Рид и вовремя выдернул руку из-под вонзившегося в стол лезвия ножа. — Может быть, это даже будет интересно… — медленно, уйдя в себя, протянул Ричард: ему тоже нужно было развеяться и поговорить с кем-то, кроме Клариссы. Да и что уж говорить, они с Ридом не выбирались из привычной рутины вместе с того самого момента, как Гэвин стал ездить к Аддерли. Он проводил с ней всё больше времени, а дружба с девятисотым как бы ушла на второй план. Была брошена в старый чулан, где покрылась тонким, но всё же заметным слоем пыли, и приняла одеяние степенно наступающего забвения. Они говорили на работе, но вне работы виделись всё меньше, а порой, когда наступали выходные, и вовсе не виделись целыми днями. Но если Ричард знал, где эти дни пропадает Рид, то Рид совершенно не имел понятия о том, как его мрачный и молчаливый друг проводит свободное время, и это незнание постепенно начинало ему надоедать. Он заметил необычное изменение, произошедшее в андроиде пару недель назад и длящееся по сей день, и не мог не интересоваться причинами этой перемены, хотя и признавал, что перемена произошла к лучшему. — Тогда я выбью у Фаулера пару отпускных дней, и мы рванем ночью в Кливленд, а на утро поедем на озеро. — Тогда я к твоим услугам, — голосом самого Рида ответил Ричард, улыбнулся своей хищной улыбкой и проводил напарника до двери. — Я встретил одну девушку… — вполголоса произнёс он и посмотрел на Гэвина с едва показавшейся робкой улыбкой. Рид удивлённо раскрыл рот и выпучил глаза. — Ты! Не шутишь? — Нет, но я расскажу об этом, когда поедем на озеро, — совсем тихо добавил девятисотый, потому что в коридоре послышались чьи-то лёгкие и быстрые шаги, удаляющиеся от его кабинета. Он встревоженно поглядел в сторону шума, но уже не мог понять, кому принадлежал этот шаг, хотя он и казался безмерно знакомым. Рид, поражённый до глубины души и не обративший никакого внимания на чьи-то торопливые шаги, прошёл по коридору к первой лестнице, затем дальше ко второй, где располагался архив, и вышел в маленький переход между центральным залом и спуском в архив. Тут он столкнулся с Рейчел. Девушка выронила какие-то бумаги, Гэвин механически стал их подбирать, присев вместе с сестрой на корточки. Он поднял к ней всё ещё удивлённый взгляд и обнаружил в её глазах ровно такое же удивление. Она была вся красная, тяжело дышала, вздёрнутой носик её дёргался, ноздри раздувались — она, казалось, была в бешенстве, но старалась изо всех сил скрыть это. — Чего это с тобой? — отойдя от замешательства спросил Рид и протянул сестре стопку с бумагами. — Ничего, — сквозь зубы прошипела Рейчел, злобно взглянула на брата, обхватила бумаги и выбежала из коридора. — Обидел кто? — ей вслед крикнул Гэвин, но дверь за ней уже захлопнулась. — Вот дура.

* * *

По длинному тёмному коридору, свет которого был сосредоточен лишь в двух тонких диодных линиях, тянущихся вдоль плинтусов, Коннор дошёл до кабинета сероглазого двойника и размеренно постучал в дверь. Небольшая пауза. Тишина. Звук шагов, и вот перед восьмисотым стоял Ричард в обычном своём чёрно-белом пиджаке со взглядом, скрытым за ширмой надменности и презрения, с ироничной улыбкой на тёмных губах, с острыми скулами, что сосредоточили в себе всю возможную тень и делали его облик ещё более колким. Они снова встретились здесь, в этом странном кабинете, наполненном удивительными предметами декора. Вентилятор на потолке вновь двигался медленно и со скрипом, рассекая длинными лопастями пыльный воздух. Запах пряности хлынул в ноздри, внезапно возникший код посыпался высокой башенкой, и в памяти Коннора образовался новый сектор. Он вспомнил то, что случилось накануне сбоя, вспомнил, откуда взялся этот сбой, а потом сложил два плюс два. — Зачем пожаловал? — сразу спросил Ричард, прикрывая за андроидом дверь и прислоняясь к этой же двери спиной — волнение одолевало его: он боялся, что именно Коннор проходил в ту минуту по коридору и именно он услышал слова о некой «девушке». Но Коннор казался целиком расположенным к мирной беседе, что не несла за собой никаких разочарований, а, наоборот, должна была изменить что-то, что, казалось, так крепко утвердилось между ними. Он был настроен положить конец этой беспричинной вражде, вечно мешающей двум андроидам сосуществовать мирно. — Я хотел поговорить с тобой о том дне, когда со мной случился сбой и я временно потерял контроль над системой, — начал Коннор, тоже немного взволнованный предстоящим разговором. Он как-то нерешительно делал шаг то к одной стене, то к другой, протягивал руку к столу девятисотого и проводил по холодной древесине пальцами, а потом, натыкаясь на какой-нибудь незначительный предмет, сразу же отрывал руку и быстро отстранялся от стола. — С того дня многое переменилось во мне. Ричард насторожился и сосредоточил внимательный взгляд на восьмисотом, грудь его с тяжестью вздымалась, он не отрывался от двери и всё думал, чего именно Коннор ждёт от него. — Радоваться мне или грустить? — с привычной иронией отвечал Ричард, защищаясь от охватившего его волнения. — Раз ты здесь, значит, Киберлайф не обнаружили значительных ошибок и не видят в тебе угрозы, так для чего… — Это не была случайность. Это не сбой, это прямое вмешательство. Забавно, но запах твоих благоуханий освежил мою память. Я обвинял тебя в девиации, а ты напал на меня. Да, напал, — убеждая самого себя, повторил Коннор. — Что за устройство ты соединил с моим ядром? Это носитель для… программы? Коннор боялся получить ответ. Это был гадкий поступок — поселить в нём этот «вирус» без его ведома и всякого желания, но… Без этого он бы никогда не смог понять людей так тонко, а это уже явное преимущество перед другими андроидами и польза для взаимодействия с людьми. Неизвестно было, что лучше — девиация или незнакомая программа. Девиация — это хаос, отсутствие контроля, смена приоритетов, эгоизм. Программа — для чего она предназначена? Какова конечная цель? Не отнимет ли она контроль у разума восьмисотого, не сделает ли его опасным для окружающих людей? Он набрал в грудь воздуха, взбодрился и продолжил:  — Ошибкой было бы приходить сюда, если бы я не был уверен в тебе и в нашем с тобой сходстве. Однако я уверен, Ричард, я говорю открыто — я стал испытывать чувства и эмоции. Девятисотый поперхнулся от неожиданности: странным было слышать от потомка бесчувственного терминатора такое признание. Удивительным было то, что Коннор произносил это не под пытками или угрозой чьей-нибудь жизни, а по собственному желанию. Ричард усомнился в действенности своего плана. Насколько всё идёт по сценарию? Киберлайф ошибки не обнаружили, сам он не особо терзается возникшими чувствами… Вся надежда была лишь на сухость и замкнутость Валентайн, которая, судя по тем данным, которые девятисотый не так давно нарыл, мало того, что принадлежала к последователям англиканской церкви, так ещё и ни одного романа не закрутила с момента развода с первым своим мужем. А ведь в академии ФБР достаточно предлогов, да и самих претендентов, которые уж всяко лучше бестолкового несмышлёного робота, который не знает ничего, кроме своей работы. — Как звали создателя программы, Ричард? Как эта программа попала к тебе и почему ты передал её мне? Если это действительно программа, — более уверенно заявил Коннор, поправив рукава рубашки. — Ты прав, эта программа была создана для того, чтобы приблизить андроида к образу человека, к человеческой природе, дать машине чувства и эмоции, свойственные людям, — игнорируя вопросы Коннора, ответил Ричард. — Кодовое имя «AM-5», если интересно. Скажу также и то, что она подходит не каждому, что для неё был выбран один единственный носитель… И этот носитель — ты, — Ричард отпрянул от двери, прошёл по тёмной японской циновке и с самым серьёзным выражением лица сел за свой стол, положив суховатые руки перед собой. — Теперь ты доволен? Можешь отпраздновать факт своей «исключительности». Коннор был изумлён, и изумлению этому не было предела. На его лице держалась детская чистая улыбка, он весь сиял, а в глазах сосредоточилось несчётное количество мыслей, теорий, формул, что вихрями крутились меж струящегося программного кода. Диод мерцал ярким алым цветом, передавая этим цветом всю сложность размышлений восьмисотого. — Изумительно! Просто изумительно! Так вот, для чего были те тесты в Киберлайф! Вот, для чего меня ежедневно мучали допросами и анализами! Вот, для чего несметные диагностики! Почему же ты раньше молчал? Ричард, ведь ты тоже обладатель этой программы! Так мы же с тобой… Мы — уникальны! — И несчастны в сравнении с обычными андроидами, — мрачно произнёс Ричард, его кожа приобретала привычную матовую серость. Коннор опешил. — Что же это значит? Как это «несчастны»? Столько возможностей, столько мечтаний, столько чувств. — И ни одно из этих чувств не приведёт тебя к счастью, ибо ты испытываешь человеческие чувства, не будучи человеком. Ты можешь любить, но никогда не будешь любим, а если испытаешь взаимность — тем хуже для тебя будет расставание, которое непременно случится. И когда ты придёшь в отчаяние и спросишь: «Почему я несчастен?» — единственным ответом будет обладание этой самой «уникальностью», — серые глаза поднялись к глазам ещё пылающим радостью. На мгновение мир, раскрывшийся всей своей грандиозностью перед Коннором, померк. Он увидел всю печаль и всю боль, что долгое время копились в сознании девятисотого, он слышал голос, вырывавшийся из глубины страдающего существа. Он увидел себя в будущем, и он ужаснулся этому видению. Но слишком долго в нём гнездился лёгкий романтизм, заимствованный им у мисс Валентайн, слишком часто он одухотворял чувство любви к одной прекрасной женщине, слишком усердно познавал прекрасный, чувственный, необыкновенный мир духовности вместе с ней, чтобы теперь от всего этого отвернуться. RK800 никогда не сдавался. Не сдастся и теперь. — Чувства никогда не станут выше самого меня. Разум останется верен порядку, а порядок расставит всё на свои места, — Коннор подтянул галстук и с важным видом взглянул на своего двойника. — Едва ли страх или огорчение остановят меня. Ричард смотрел на восьмисотого не без изумления. Что, если он прав? Что, если нельзя давать волю унынию? Что, если там впереди ещё много новых свершений... Ричард поднялся из-за стола и подошёл к восьмисотому. — Никогда бы не подумал, что ты станешь таким… Свободолюбивым? — Свобода заключается в выборе, в возможности выбрать, но мой выбор предопределён, он всегда будет в пользу людей. Девятисотый вздохнул и качнул головой. — Разве это выбор? Ты всё та же машина, только с чувствами, в чём же смысл, если всё так предсказуемо? — Что же? Разве обладание силой и умом не налагает ответственность? Нельзя пользоваться преимуществом, тем более, нельзя пользоваться способностями, с которыми можно созерцать и созидать, для достижения эгоистических целей. — Выходит, что она была права, ты совсем другой, — сказал Ричард с нескрываемой завистью — это чувство было слишком крепко в нём, ненависть к Коннору жила в нём полтора года, и никакое временное «потепление» и искра уважения не могли изгладить этого едкого чувства в разуме Ричарда. Он отлично помнил каждый шрам, каждый опыт, каждый крик в той лаборатории, чтобы всё это обесценить, забыть свои мучения и подать руку тому, кто был всему причиной. Он был слишком слаб, чтобы простить, слишком завистлив, чтобы полюбить, слишком зол, чтобы принять помощь. Он так и не смог принять Коннора, как брата, как равного себе, хотя восьмисотый был бы рад ему, как брату. — Кто «она»? — спросил Коннор, но Ричард уже погрузился в тёмное облако размышлений и поддался накатившим жутким воспоминаниям из прошлой его жизни. — Теперь, когда ты знаешь всё, нет смысла говорить лишнего. Довольствуйся счастьем, которого так хочешь, а меня оставь, я более не желаю возвращаться к этому разговору, — девятисотый окончательно помрачнел и закрылся в себе. Коннор отчётливо видел это, но не был способен излечить того, кто презирал его до глубины души. — Ричард, я хотел покончить с нашим недопониманием… — С ним никогда не будет покончено, мы слишком разные, и из-за этого различия я достаточно выстрадал, чтобы теперь стать понимающим. Где ты был, когда мог помочь? — вдруг с чувством произнёс Ричард и тут же осекся. Он подтолкнул восьмисотого к двери и взглянул на него хмуро. — Не приходи сюда больше за этим, мы только коллеги, не друзья, ясно? — Ясно, — опустив глаза, проговорил Коннор и печально поджал губы. — Хоть я и не знаю, за что ты ненавидишь меня, но, должно быть, твои причины достаточно основательны… Но я никогда не желал никому зла, и если я сделал что-то… — Уходи, Коннор, — строго прервал его Ричард, серые глаза злобно вонзились в лицо восьмисотого. Дверь захлопнулась перед лицом ошарашенного Коннора. По другую сторону тёмная тень прижалась к двери и сползла на пол.

* * *

Коннор весь день просидел за просмотром видеозаписей с камер наблюдения на улицах, окружающих церковь Святой Анны и жилое помещение для служителей церкви. Детектив Рид в допросной поговорил с родственниками Андре Дюпона, лейтенант Андерсон обзвонил всех друзей Андре, поговорил с коллегами. Коннор допросил всех андроидов, что были на складе при церкви. Ничего, что дало бы новые зацепки. Коннор всё ещё с опаской подглядывал в сторону камер временного заключения, где помимо простых нарушителей лежало тело WB200 (или Руперта), которое вот-вот должны были забрать люди из Киберлайф, потому что команды программистов из института, куда полиция обращалась за помощью, выудить из отключённого девианта ничего не смогли. Восьмисотый думал самому попробовать подключиться к системе девианта и попробовать реактивировать его, чтобы было проще изъять хоть какие-то данные, но это было очень рискованно. Он поговорил об этом с лейтенантом Андерсоном, но тот сразу разубедил его в этой идее и почти что запретил подходить к девианту, потому что «не дай Бог с тобой что-то случится, сынок» — последнее добавление «сынок» наверняка пресекло всякое желание Коннора геройствовать. Он впервые подумал не о долге перед законом и не о своих обязанностях полицейского андроида, а о близком человеке, которому был нужен. Этой чувственностью и постепенным пониманием своего напарника он был обязан мисс Валентайн, которая нередко старалась обьяснить восьмисотому суть родительских чувств, обьяснить извечное желание человека обрести семью и заботиться о ком-то. Вообще, она очень уважительно относилась ко всему, что было связано с семьёй и родителями, и всегда переполнялась особым трепетом, когда Коннор рассказывал о сложившихся отношениях с напарником. Восьмисотый знал, что она тоскует по своей семье и ничего не может поделать со своими чувствами, а потому старался быть ей хорошим другом. Возвращаясь к событиям этого дня, в мыслях своих андроид нашёл, что безмерно скучает по своей подруге и больше всего на свете желает увидеть её, услышать её голос и смущённый смех. За время её отсутствия он успел свыкнуться со своей влюблённостью и даже направить её в правильное русло — он занялся созданием механической и полностью подвижной модели солнечной системы, и в это дело смог завлечь даже лейтенанта Андерсона, что поначалу относился к подобным занятиям со скепсисом. Это их сблизило. Денно и нощно они мастерили модель, разговаривая о том и о сём, и в этот самый вечер, когда с работой было покончено, и Хэнк довольно попивал чай, устроившись на мягком ковре в гостиной андроида, и скручивал очередные шестерни, Коннор решился рассказать о новой программе. В этот день он вообще был полон всякой решимости, и, наверное, если бы он мог видеть мисс Валентайн перед собой, он непременно признался бы ей в своих чувствах (хотя мысли о таком его пугали и заставляли ноги дрожать). — Лейтенант, — обратился к мужчине Коннор, когда на плечи его лёг пушистый и тяжёлый Дизель, растянувшийся, как зимний воротник. — Мы много с вами говорили о девиантах, андроидах, людях, чувствах и эмоциях, о свободе и равенстве между моим миром и вашим, и вы часто осуждали меня за мою бесчувственность и приверженность своему предназначению… Андерсон поднял на андроида немного удивлённый взгляд, но продолжал мастерить деталь для вращения Сатурна по схеме, начерченной Коннором. — Если ты держишь на меня обиду, то знай, что моё мнение о тебе давно уже изменилось, — мягко сказал мужчина и с теплотой взглянул на восьмисотого. — Я понимаю, — флегматично заметил андроид. — Но я должен рассказать вам о причинах перемены во мне, той самой перемены, что изменила ваше ко мне отношение. Хэнк взглянул на него с каким-то внутренним беспокойством — он думал, что андроид признается в девиации, что вот-вот произнесёт «я девиант», и что с этого самого момента всё и изменится. Вся их жизнь каким-то особым образом перевернётся, и всё будет по-другому. В его голове перемена в Конноре и его девиация означали перемену во всём мире, в умах людей, мгновенную революцию, равенство андроидов и людей, и эти представления радовали и пугали его одновременно. По коже прошла слабая дрожь, да, всё это время он мечтал о девиации восьмисотого, но теперь, когда тот, казалось, готовился признаться в этом, Андерсон ощущал какое-то предубеждение, быть может, страх перед неизвестностью. Но Коннор не заговорил о девиации, он начал издалека, что немного успокоило лейтенанта. Коннор начал с того момента, когда спустился в кабинет Ричарда, не упоминая истинных причин. Он говорил размеренно и почти каждую свою фразу сопровождал паузой, анализируя малейшие изменения в физических показателях напарника. Наконец, дело дошло до упоминая «сбоя» — лейтенант Андерсон насторожился, а Коннор продолжал говорить спокойно, не повышая и не понижая голоса, используя самые доверительные интонации. Он описал внезапное возникновение цветного зрения, описал свои впечатления и мысли, рассказал о диагностиках и проверках в Киберлайф, а потом заговорил о чувствах… — Со временем я стал понимать, что мои реакции на те или иные события изменились, что я не просто даю оценку какому-то происшествию, я переживаю это на себе. Я испытываю эмоции, что окутывают всё тело, вызывают импульсы, сокращения, дрожь и холод, а также спокойствие и тепло. Я начинал замечать особую связь между моим сознанием и моим телом.       Я начал понимать людей и их чувства, потому что теперь знал, каково это, потому что был способен пережить это, представить, смоделировать и прочувствовать. На протяжении всего этого времени я боялся мысли, что это девиация, что скоро я совсем потеряю контроль над собой, но этого не происходило. И даже тогда, на фабрике, я был спокоен, я мог сосредоточиться на выполнении долга, а не на собственных чувствах, хотя ощущал страх.       Я научился управлять этими чувствами, хоть самые сильные из них всё ещё берут верх над моим самообладанием, я точно знаю, что остался верен себе, своим принципам и закону.       Сегодня же я узнал (он не стал упоминать Ричарда, потому что не хотел навредить ему, теперь он чувствовал перед девятисотым вину, хотя и не знал, в чём именно виноват), что в моей системе зародилась новая программа, переписавшая базовый код, подарившая мне возможность испытывать всё, что испытывают люди.       Я не девиант, но и не обычный андроид, каким был раньше. Я изменился. Коннор облегченно вздохнул и посмотрел на Хэнка со спокойствием обречённого, он как бы отдавал себя на суд в лице напарника, протягивал ватные руки к наручникам и говорил: «я виновен». Тёмные глаза наполнились необыкновенным достоинством, самоотверженностью, он действительно был готов отказаться от свободы, от жизни, если бы произошедшее с ним было преступлением, и он дал право решения самому близкому другу. Андерсон переживал неизвестные андроиду тяжёлые мысли — он знал, что все его надежды на перемены прямо сейчас сокрушаются под вечной убежденностью восьмисотого в верховенстве закона и разума над чувствами и свободой. Он знал также и то, что Коннор, несмотря на возникшие чувства, никогда не станет свободным от своих принципов, никогда не оставит долг, ради слабостей и увлечений, но… Должно быть, именно такого Коннора он и любил? Именно таким Коннором он и гордился. Они крепко обнялись. Хэнк сжимал андроида так, словно встретил давно утерянную часть себя, а Коннор впервые испытывал чувства ребёнка, обретшего чудесного родителя.