Месть и Закон

Двадцать девятая глава

Жизнь Коннора разделилась на два совершенно отличных друг от друга мира. Первый был миром ему привычным – ранним утром он перепроверял тетради со своими записями о последних событиях и новостях, затем кормил ненасытного Дизеля, приводил свой внешний вид в порядок и отправлялся в департамент. В департаменте он занимался последним делом, пересматривал показания свидетелей, записи с допросов, запрашивал информацию патрульных и рабочих андроидов, записи камер видеонаблюдения, результаты экспертиз из лаборатории, сведения из морга. Вечером, покончив с дополнительной работой, которую он должен был выполнять в силу своих обязанностей полицейского андроида, он ехал вместе с лейтенантом Андерсоном к нему домой, где они беседовали, играли в шахматы, смотрели спортивные матчи или обсуждали прошедший день. Но как только он покидал дом напарника, врата второго мира медленно открывались перед его глазами – он садился на вечерний поезд и ехал в Порт Хоуп. Несмотря на скептическое отношение к нему вдовы Лэйдлоу, бабушки мисс Валентайн, каждый его визит сопровождался необычайно тёплым приёмом не только со стороны бывшей коллеги, но и со стороны Бартли и Линды Хольмов. Хольмы были наиприятнейшими людьми: управляющий был весел и остроумен, много говорил и всегда оставался предельно вежливым и обходительным. Восьмисотый заметил, что Бартли не столько хороший собеседник, сколько прекрасный слушатель – в его распоряжении всегда была старинная табачная трубка, которую он раскуривал, садясь в кресло, и в одной позе, положив ногу на ногу, мог просиживать часами, выслушивая каждого, кто заговаривал с ним. И в нём не чувствовалось притворства и желания угодить – он был удивительно прямолинеен, и андроиду это сразу понравилось. Если же он и начинал беседу, то говорил чаще всего о редких вещах из прошлого, большим любителем которого был. Он часто упоминал походы, коими увлекался в своей молодости и целью которых всегда был поиск сокровищ. Свои вещички он называл «окнами в прошлое». Его супруга Линда мало говорила, но со всем соглашалась и почти всё одобряла, очень смешно выговаривая некоторые слова. Она говорила «пфы», вместо «вы», «пфойдите», вместо «войдите», «Пфалентайн», вместо «Валентайн», и всё это так забавно сочеталось с её внешним видом, что у Коннора всякий раз, как он заговаривал с ней, возникала непринуждённая улыбка. Излюбленным её занятием было перекраивание платьев покойной миссис Валентайн, матери Лоры, чтобы платья эти казались не такими старыми и подходили молодой хозяйке дома. Платья её матери имели весьма старомодный вид, и молодой женщине было сложно признать собственное увлечение другой эпохой. Она боялась, что это покажется странным. Всё это происходило оттого, что её постоянно беспокоила собственная бабушка. Арья Лэйдлоу, по наблюдениям Коннора, ни раз упрекала её за чопорность и неуклюжесть – напоминала об осанке, стыдила внучку, если та по какой-то причине не успевала собрать волосы. И постоянно говорила о своей дочери и матери Лоры в чрезвычайно плохом ключе. Она говорила: «Ты вся в свою мать – такая же серая, неуклюжая, просиживаешь в саду и копаешься в грязи, портя руки... и вечно что-то тихо мямлишь», — и Бартли с большим сожалением выговаривал это вслух. Валентайн в мгновение становилась печальной, особенно, когда бабушка упоминала её покойную мать и говорила о ней плохо. Потом она стихала и шла в свою комнату, проводя там часы за игрой на скрипке. К слову, однажды, сделав предположение, что мисс Валентайн играет на музыкальном инструменте и предпочитает классику любой другой музыке, Коннор не ошибся. От Бартли Хольма он узнал, что при всяком расстройстве и упадке сил Лора бралась за скрипку и играла до тех пор, пока на пальцах не оставались глубокие следы от струн. С Лорой Коннор о многом говорил, он обожал беседовать с ней, потому что каждая беседа приравнивалась к прочтению новой книги. Но только от Бартли восьмисотый узнавал подробности их жизни в Англии – «их», потому что, как андроид узнал впоследствии, Хольмы работали в доме у бывшего мужа Валентайн, у Эдварда Диспенсера. В один из холодных весенних вечеров, так и манящих остаться у камина на маленьком диване или в кресле с мягкой подушкой, с чаем и книгой в руках, все собрались в гостиной. Коннор сидел в кресле напротив Бартли Хольма, они говорили о пиктах, племени, населяющем когда-то северо-восточную часть Шотландии, об их языке. Разговор пошёл с вопроса о том, откуда же произошло и что значило само название племени. Линда Хольм сидела на диванчике перед камином и делала новую заколку для густых и длинных волос Арьи, а сама Лэйдлоу присматривала за ней и поглаживала чёрно-белую кошку, мурлыкающую на коленях. Кошка спрыгнула на пол, прошлась по тонкому неприметному ковру грациозной рысцой и заняла место на коленях андроида. Лора, одной рукой опирающаяся на две подушки в углу диванчика, а второй придерживающая книгу, подняла к нему глаза и заслышав тему разговора произнесла: «Пришел король шотландский, Безжалостный к врагам, Погнал он бедных пиктов К скалистым берегам». Она выставила руку вперёд так, словно держала меч, а сама сидела на боевом коне. Лицо её стало удивительно серьёзным, напыщенным. А потом она рассмеялась. Коннор посмотрел на неё с немым интересом – она часто упоминала балладу Стивенсона, что, впрочем, было мало удивительно, ведь баллада была отлично сложена, мелодична и интересна своим коротким, но поучительным сюжетом, содержащим какую-то особенную, жестокую и в то же время правдивую мудрость, которую так любила Валентайн. Порой она умела дурачиться, чем вызывала неодобрение бабушки. Коннор не мог не улыбнуться её шалости. Когда ночь вступила в свои владения, все разошлись по своим комнатам. На часах было около двенадцати, и андроид остался наедине с потрескивающими в камине дотлевающими углями. Он, обычно ждущий раннего утра, когда Лора просыпалась и выходила к нему, чтобы побыть немного в саду и пройтись до станции, решился пойти к ней сейчас. Он подошёл к двери её комнаты и прислушался – всё было тихо, но в щели между полом и дверью пробивался желтоватый свет, значит, она не спала. Восьмисотый подождал немного, чтобы убедиться, что оба Хольма спят, и легонько постучал в дверь. Тишина. Он постучал ещё раз, но и в этот раз никто не откликнулся. — Мисс Валентайн, это я, Коннор, я хотел поговорить с вами... Это довольно важно, — вполголоса сказал Коннор и приложил ухо к двери – тишина. Он хотел узнать, как обстоят дела с её ночными кошмарами и не стало ли ей лучше, когда она оказалась дома. Он нахмурился и накренил голову. — Я могу войти, мисс Ва... — восьмисотый тронул ручку двери, и та легко поддалась, он вошёл в комнату. Это была уютная средняя спальня: стены со светлыми обоями в мелкий цветочный узор, белый потолок, пол из маленьких досок тёмного дерева, большой и высокий платяной шкаф, книжный стеллаж, туалетный столик с маленьким табуретом, широкая кровать, застеленная белым одеялом, но... Лоры нигде не было. Внимание андроида привлёк ночной светильник на тумбочке у кровати, он подошёл ближе – окно было приоткрыто на еле заметную щелку. Восьмисотый потянул раму вверх и выглянул на улицу: под окнами молодой женщины росли густые кусты белой и голубой гортензии, а меж кустов была небольшая тропинка, совсем незаметная для невнимательного глаза. Коннор перекинул ноги через широкий подоконник и легко спустился на землю. Воздух был прохладный, ветер путался в волосах и обдувал щёки. Зелёная листва деревьев мягко шелестела. Лепестки спящих цветов изредка срывались с закрытых бутончиков и кружились, падая на влажную траву. В кустах шумели сверчки, над головой сияли звёзды. От единственного окна воздух, окутанный дымкой, казался желтоватым, но чем глубже в сад заднего двора уходил Коннор, тем темнее становилось вокруг. Шёл он по наитию, чувствуя под ногами более протоптанные участки. Среди высоких зелёных кустов и кустов персиковых роз образовался своеобразный проход, как естественная природная арка, розы оплели ветвь старого дерева и создали путь к волшебному, сказочному миру... Лора сидела на маленькой скамье в гуще розовых кустов и глядела сквозь разрывы резной листвы, где проглядывало чёрное, усыпанное звёздами небо. — Когда я была маленькой, у нас с мамой тоже было такое место. Мы уходили в сад ночью и наблюдали за звёздами, любовались светлячками в траве. Она рассказывала мне старые сказки и баллады, — зелёные глаза заблестели в темноте. Коннор глядел на неё с непередаваемым сожалением. Он медленно приблизился к ней и сел на другом краю скамьи. — Она тоже разбиралась в звёздном небе? — спросил он, устремив взор ввысь. — Да, она хорошо знала небо. Бабушка, отец, друзья семьи считали её... посредственностью, но она была такой миролюбивой, такой добродушной, такой заботливой, — голос женщины дрогнул, в это мгновение она казалась Коннору такой крохотной и слабой, такой беззащитной и одинокой, что он не сдержал тоскливого вздоха, диод загорелся красным. — Мисс Валентайн, — сердечно прошептал он, повернувшись к ней, — не мучайте себя. Прошу, расскажите мне о прошлом. Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя... — Одиноко? Все люди чувствует себя одиноко, это естественно. Нам никогда не найти того, кто смог бы понять нас до конца... — Я не хочу, чтобы вы считали, что вы одна, — не дал ей закончить андроид. — Хотя бы на секунду позабудьте о своей философии. Позабудьте о естественности и безысходности, с которой вы смирились. Вы полны гораздо более достойных чувств, дайте им волю... Женские руки обняли его спину. Острый подбородок лёг на его плечо, её грудь прижималась к его груди. И он чувствовал, какими медленными ударами отдаётся живое сердце, как стучит кровь в её теле, как её жар, её внутреннее, казалось, неисчерпаемое здоровье обдаёт его живительной силой. Как аромат тёмных волос, лежащих небрежными волнами на её выточенных плечах, бьет в искусственные лёгкие, пробуждая в нём самые нежные чувства. Для Лоры это стало отдушиной, облегчением. Казалось, обнимешь его так, прислушаешься к странному шелестению его механизмов и все проблемы, все тревоги и страхи рассеются. Теперь объятия стали прекрасным способом почувствовать того, кто дорог, и показать свои собственные чувства. Объятия более не казались лицемерным обычаем для незнакомых и далёких друг для друга людей, но... так было только с ним. — ...почувствуйте себя свободной от всяческих предрассудков, — договорил он и обнял её в ответ. — Вы мне очень дороги, мисс Валентайн. Вы много значите в моём цифровом «сознании», как вы выражаетесь... Вы много значите в моей душе, — проникновенно сказал он. — Я хочу помочь. Хочу, чтобы вы были счастливы, потому что вы этого заслуживаете. — Я не заслуживаю, Коннор. Я не заслуживаю, и если бы ты знал... — Так позвольте мне узнать вас. Дайте мне возможность узнать, какой вы были, узнать о вашей семье, о вашей жизни в Англии. — Но это так мучительно! — Всякое лечение мучительно, вы знаете это, — Коннор немного отстранился от неё и заглянул в морскую гладь любимых глаз. — Но всякое молчание ещё мучительнее. Оно вечно. Она долго смотрела ему в глаза и думала о чём-то своём. А он вдруг, впервые за всё это время, подумал о том, как она целует. Подумал, как эти красивые карминовые губы прикоснутся к его холодным губам и обожгут их своим внутренним теплом. В его голове всё это представлялось в самых подробных деталях. Вот они оказываются совсем рядом. Он медленно приближает руку к её щеке и совсем нежно проводит по волосам над ушком. А потом смотрит в глаза. Продолжительно. Не стесняясь. И в его глазах она видит все чувства, что он питает к ней уже долгое-долгое время. Она видит, как долго он томился. Видит всю привязанность и преданность её существу и всё понимает. Понимает без слов, потому что они знают друг друга слишком хорошо. Потому что их мысли становятся похожими. Потому что его глаза говорят гораздо больше, чем он способен выразить словами. И она тянется к нему, тянется всем своим существом. Он аккуратно, чтобы не повредить, сжимает её в руках и прикладывается к её губам своими. И этот поцелуй совсем недолгий. Ведь... так это происходит у людей? Так они обмениваются чувствами? Ему куда проще было бы выписать строки кода, отвечающего в его программе за любовь к ней... Тело пронзил странный импульс, по спине прошёл холод, кожа казалась горящей. Коннор даже испугался на мгновение – вдруг сбой? А если не сбой, то что за чувство, что за ощущение открыло новые символы программного кода? Ему стало как-то стыдно, он ощутил себя виноватым за то, что представлял. «Она друг, она самый дорогой друг», — твердил он мысленно, заставляя себя свыкнуться с этой мыслью, принять её, усвоить урок, но... глаза сами собой описывали угловатые формы её фигуры. И на пальцах застывало призрачное ощущение, иллюзия прикосновения к ней. Самая сладостная иллюзия из всех возможных. — Ты прав, как всегда, — мягко сказала Лора и вздохнула, опустив глаза к траве, из которой вылетали жёлтые и зелёные светлячки, маленькими фонариками мелькающие в темноте. От звучания её голоса Коннор пришёл в себя. — А всё же... — промолвила женщина, — ты теряешь время со мной. Андроид улыбнулся и тоже засмотрелся на светлячков. «Если бы мне представился выбор, я бы снова и снова терял своё время вместе с вами», — пронеслось в его голове, но он так ничего и не сказал. — Почему ваша бабушка так строга к вам? — спросил он, прервав тишину. — Она хочет, чтобы я была счастлива, чтобы получила то, что не получила она в юности. Только как осчастливить меня не знает. Ей остаётся только «учить» меня и пытаться наладить мою жизнь. Она очень деятельна по натуре, любит руководить и держать всё под контролем, любит быть в курсе всех событий, любит, когда с ней считаются. Но теперь ей трудно.       Представь, у тебя отняли твоё тело, твою силу, энергию, голос, и всё, что ты можешь делать – это бесшумно двигать губами и молча наблюдать за пробегающей мимо жизнью. Её характер ожесточился в старости, хотя и раньше она не была мягка... Ей слишком рано пришлось стать взрослой, — Валентайн отвела мечтательный взгляд и улыбнулась краешком губ. — Видишь ли, Коннор, почти всякой женщине хочется быть в меру нежной, слабой, чувствительной и ласковой, но, оказываясь один на один с реальным миром, нам всем приходится обрастать прочной чешуёй и ожесточаться в характере, чтобы принять роль, которую на нас возлагают обстоятельства. Восьмисотый подумал с минуту. — А что нужно, чтобы чешуя смягчилась? — наивно спросил он, вытянув голову и с интересом поглядел на молодую женщину. Зелёные глаза медленно поднялись к нему, каштановые ресницы прикрыли их лишь на мгновение и вновь распахнулись, пропуская его в сотни других миров. — Наверное, то, что позволит быть женщиной, позволит быть действительно слабым полом... — Когда вы разбили окно и прыгнули со второго этажа детройтской фабрики, у меня и в мыслях не было, что вы – слабый пол, — шутливо заметил Коннор. Лора опустила глаза. — В том-то и дело, мне бы совсем не хотелось делать этого. Не хотелось бы быть такой... — она всплеснула руками. — А какой бы вам хотелось быть? — Такой, какой я была в юности, — ответила женщина и смущённо потянула округлый и воздушный рукав серой рубашки, обнаружив оголившуюся руку, где виднелись сотни ярких веснушек. — Открытой, доверчивой, мягкой, лёгкой и весёлой, способной на быструю и крепкую дружбу, хрупкой и нежной, способной любить... — она запнулась. — Я не знал ту мисс Валентайн... — не глядя на женщину, начал андроид. — ...но я знаю Лору Валентайн из Детройта и нахожу её невероятно приятным человеком. Человеком, гораздо более сильным, смелым и умным. Человеком, что способен преодолеть любые невзгоды и сохранить притом самые добрые человеческие чувства. Я знаю ту мисс Валентайн, которая способна быть открытой, которая может быть таким другом, о котором можно только мечтать, — с торжеством закончил Коннор и уверенно взял женскую руку в свою. — Я знаю вас. Лора смотрела на него так, как смотрела в ночь, когда они остались в департаменте одни и он выручил её, когда это было так необходимо. Эта благородная признательность, чистая, в чём-то даже детская благодарность... и чувство, которого она не знала раньше, но которое впервые захватило всё её существо, когда он взял её руку и накрыл своими. — Мне с тобой так спокойно, — вдруг призналась она и впервые не отняла руки из чужих рук. В ту ночь она пообещала рассказать восьмисотому о том, о чём её заставлял молчать страх. В ту ночь она решила, что куда лучше будет на ничтожное мгновение ощутить себя свободной от чувства вины, представ перед законом в лице восьмисотого, чем всю оставшуюся жизнь мучаться и существовать в жалких попытках забыть о прошлом, живя в страхе, одиночестве и никчемной ненависти ко всем. Они беседовали о чём-то неважном, и когда речь случайно зашла о языках, которые знал восьмисотый, Лора попросила научить её латыни, и Коннор, само собой, согласился. Он сгорал от мечтательных представлений того дня, когда они сядут на лужайке, в тени одного из деревьев в её саду, возьмут книгу на латыни, и он сможет научить её чему-то очень важному. Он представлял, как женское плечо коснётся его плеча. Как пальцы неловко столкнутся на одной из страниц. Как её проницательные умные глаза будут глядеть на него, следить за каждым его словом. Всё это было сказочной фантазией, но он таил надежду, что эта фантазия воплотится в жизнь. Расстались они только утром. Коннор вернулся в Детройт на раннем поезде.

* * *

Тем не менее, надо сказать, что Коннор не был бы собой, если бы, даже будучи влюблённым и очарованным, не продолжал бы искать ответы на интересующие его вопросы. Кем был создатель новой программы? Как он смог создать это? Как программа попала к Ричарду и почему Ричард так ненавидел эту программу и Коннора? Почему гениальный создатель выбрал именно их двоих? И в чём заключалась конечная цель его создания? Ответы на все эти вопросы мог знать только Ричард, а потому, оказавшись в департаменте, восьмисотый сразу отправился к подземному этажу. На удивление Коннора, когда он постучал в кабинет, ему никто не открыл. И за дверью ничего не шелохнулось. Даже извечно шумящего звука вентилятора не было. Андроид решил, что его двойник занимается новым телом в морге, и сразу, по длинному серому коридору, освещенному двумя светодиодными линиями, прошёл в «Царство мёртвых». За работой он обнаружил лишь второго судмедэксперта, Вайолет. Она каждые два дня сменяла девятисотого, но по расписанию, которое отлично помнил Коннор. Помнил он потому, что в дни, когда Ричард присутствовал в департаменте, Коннор всегда пересекался в коридоре с детективом Ридом. Тот упрямо толкал его плечом, будто коридор был слишком мал для них двоих, так вот, по этому самому расписанию, сегодня на работу должен был выйти Ричард. — Простите, — обратился к работающей женщине Коннор, — вы не подскажите, что случилось с Ричардом? Вайолет поправила чёрную врачебную шапочку на голове и брезгливо поморщилась. — Со злобным дружком Рида? — Вроде того, — восьмисотый неловко улыбнулся. — Капитан Фаулер сказал, что его отправили на диагностику в Киберлайф. Как думаешь, Коннор, выбьют там из него дурь? Коннор молча передернул плечами и заскользил взглядом по стеллажам и столам морга. — Если тебе нужны какие-то его бумаги, посмотри за тем столом, — женщина указала на стол, заваленный высокими стопками папок и документов, и две белые железные тумбочки под этим столом. — Я могу ошибаться, но вроде как он сохраняет копии дел по телам, подписывает даты и имена и хранит папки в одном из шкафчиков тумбочек. Поищи, — Вайолет вновь приступила к работе и больше не обращала внимания на андроида. Недолго думая, восьмисотый прошёл к столу с тумбочками и стал заглядывать в шкафчики. Он не знал, что именно ищет, но надеялся найти хоть что-то полезное в личных вещах девятисотого. Быстро пробегая глазами по всяким безделушкам, тетрадям с записями, стикерам с именами и датами, он выцепил из всего этого имя Ребекки Гонзалес и Андре Дюпона. Достал обе папки и положил их на стол. Содержимое было мало удивительным. Как понял Коннор, Ричард, быть может, по старой привычке или из личного интереса, составлял копию рабочего дела и собирал в нём все данные и улики. Здесь были и показания свидетелей и родственников, и номера телефонов, и адреса с именами, и номера машин всех, кто хоть каким-то образом был причастен к убийству или убитому, и результаты лабораторных экспертиз, и... По коже восьмисотого вдруг прошёлся холодок. Вместе с фотографиями жутких кровавых лабиринтов в папке Ребекки Гонзалес оказалось огромное количество набросков этих самых лабиринтов... И других. Похожих, но других. Вместе с этими набросками были наброски различных пород тутового шелкопряда, точная характеристика отличительных черт, метод создания нитей, условия содержания бабочек. Дальше очень много видов швов, детальное описание назначения каждого способа. И вместе с этим анатомическая схема с обведёнными на человеческом теле сухожилиями и мышцами. Теми самыми, которые убийца перерезал своим жертвам, чтобы лишить их движения. И в конце последнего наброска надпись. «На крыльях мотылька в мир, заключённый между двумя другими». Коннор в ужасе отшатнулся от стола.