Две жизни – две личности
6 июня 2023 г., 17:25
Лейтенант Андерсон, развалившись в своём кресле, лениво пролистывал сайты магазинов с барбекю.
Он искал подходящую печку, ведь сезон для поездок на природу был совсем близок, а его печка, как назло, сломалась. Его глаза устало поднялись к андроиду, внутри стало не по себе.
Впервые Хэнк видел Коннора таким растерянным и даже не просто растерянным – напуганным. Восьмисотый, упершись локтями в стол, обхватил голову руками и глядел пустым взглядом в голографический экран терминала.
Андерсону, конечно, было невдомек, что именно происходило в глубинах цифрового разума, и он мог лишь гадать. Впрочем, и сам Коннор при всём своём нынешнем красноречии, которое ему привила сотрудница федерального бюро, не смог бы доходчиво разъяснить разразившуюся бурю мыслей и чувств, перемешавшихся в обрывки каких-то невнятных суждений.
Андроид вновь и вновь прокручивал перед глазами обнаруженные в вещах девятисотого бумаги. Вновь и вновь повторял, что Ричард не может быть убийцей, словно пытался заставить себя поверить в это, но поверить никак не мог.
Одна только мысль о том, что убийца мог оказаться в самом сердце департамента полиции, что всякая система, всякий сотрудник был уязвим перед этим жестоким монстром, одна только мысль о том, что всякая теория, всякий шаг в расследовании был известен убийце наперёд, могла свести с ума.
Восьмисотый судорожно перебирал в памяти каждое слово девятисотого, каждый взгляд, каждое движение: и всё, всё это, будто по умыслу злого гения, приводило Коннора к одному – Ричард устроил кровавую охоту на людей и девиантов. И так углубился в своё безумие, что и сам поверил в то, что он и убийца – совершенно разные личности. Оттого он и был так убедителен.
Всё, что знал о нём Коннор, говорило само за себя: внезапный перевод в морг, повышенный интерес к делу, странные замечания и высказывания, роман с Рейчел Рид, чертежи в его шкафчиках в морге...
— Рейчел... — вдруг прошептал восьмисотый.
Он вскочил с кресла прежде, чем лейтенант успел поинтересоваться причиной его немого ужаса. И побежал в лабораторию, расталкивая бродящих по центральному залу патрульных и детективов. Дверь под его напором чуть не слетела с петель. Он скользил по лестнице вниз, нёсся по коридору к лаборатории, как обезумевший.
Наконец, двери лаборатории. Он резко распахнул их и вступил в светлое и шумное помещение.
Все сотрудники, включая рабочих андроидов, внимательно и с каким-то вялым удивлением посмотрели на него, а затем, как ни в чём не бывало, продолжили заниматься своими делами.
Казалось, его внезапное появление затерялось среди повседневных забот бесконечной череды их серых дней. Взволнованный взгляд карих глаз быстро разыскал обладательницу рыжих волос – Рейчел.
Она, подперев розоватую щёчку рукой, ждала, когда на экран выйдут результаты очередной экспертизы, и крутила цветной браслетик на своём запястье. Заметив Коннора, она оживилась, распушила волосы и приняла куда более открытую и женственную позу.
Восьмисотый подошёл к ней и с минуту молча смотрел, будто бы убеждаясь, что она реальна и ощутима. Её огромные глаза замерли в ожидании, рыжие ресницы хлопали, как веера, казалось, что она никак не может найти места своим губам. Она беспрестанно поджимала их, делая их блестящими, ещё более яркими, ещё более пухлыми, ещё более манящими.
В какой-то момент в голове андроида проскочила мысль: «Какая же она всё-таки глупая». Хотя сама Рейчел была убеждена, что Коннор потерял дар речи от её неотразимого облика.
— Мы можем поговорить наедине? — вполголоса спросил Коннор.
От последнего слова андроида девушка заметно встрепенулась, на её лице заиграла лукавая улыбка, глаза сверкнули огоньком интереса. Она привстала с кресла, расправила чёрную юбочку, что, словно карандашный грифель, облегала её ножки, и, деловито покачивая бёдрами из стороны в сторону, под жаждущие взгляды молодых работников лаборатории вышла вместе с восьмисотым в коридор.
— Я тебя внимательно слушаю, но должна предупредить, что моё время очень ценно, и если ты потратишь его зря, за тобой должок, — она крутила пуговичку на воротнике своей кофточки и глядела на восьмисотого заискивающим взглядом.
— Рейчел, — понизив голос, начал андроид, — я хочу спросить тебя о том, что было между тобой и Ричардом.
Рейчел заметно помрачнела.
Розоватые пальчики отпустили назойливо поблескивающую пуговичку и сжались в кулачок. Но затем, словно испугавшись секундной своей хмурости, вызванной ещё не остывшими до конца чувствами к некогда любимому, она вновь повеселела и вцепилась в пуговицу с особым значением.
Девушка не желала утруждать себя мыслями о потерянном прошлом – всё это было давно, всё это прошло, и даже если это и было настоящим счастьем, даже если она и чувствовала себя когда-то разбитой, сейчас её любовь сосредотачивалась на Шоне МакКинли и на других не менее привлекательных мужчинах.
Без Ричарда она чувствовала свободу, чувствовала, что всё дозволено. Сильных чувств к кому бы то ни было она с того самого момента не испытывала, а значит, и верность, и ответственность, и вина не сковывали её.
Пока юная девушка не знала – хорошо это или плохо, да это и мало её беспокоило, ведь она знала, что любима, что вызывает восторг, что заставляет мужчин пылать и вожделеть, добиваться её и страдать. Это доставляло ей величайшее удовольствие.
А Ричард... что ж, в её сердце он, несомненно, был особенным, но уже недостаточно важным, чтобы она хоть немного печалилась и тосковала по нему. Она была выше этого, она убеждала себя в том.
— Значит, он рассказал тебе? Интересно! Очень интересно! Я думала, что это будет для всех тайной... Да и разве вы друзья? Ну какие вы друзья? Он же тебя ненавидел... А когда увидел нас вместе? Ха! Я заслуживала того злобного и голодного взгляда, не правда ли?
У Коннора во рту был какой-то мерзковатый и вязкий привкус – ему так казалось, в действительности, впечатления о Рейчел приобретали более ясные формы, приобретали свои отличительные черты: звук, запах, вкус.
— Я узнал не совсем так, Рейчел...
— А разница? Плевать! На всё плевать! Просто знай, что это я его бросила. Я ушла, а не он. Он остался с разбитым сердцем и слезами, наверное, это было очень жалкое зрелище! — в своём желании показаться сильной и важной Рейчел, бывало, переусердствовала и уходила в настоящую жестокость.
Должно быть, это свойство она переняла у брата. Тот тоже не всегда умел вовремя остановиться. И оба, брат и сестра, часто жалели о сказанном в порыве угождения своему достоинству.
— Разве это весело? — без всякого удовольствия произнёс восьмисотый: картина в его голове складывалась маленькими пазлами, и он чувствовал, что совсем близок к разгадке.
— Неважно, ты не поймёшь... Что ты хотел знать?
— Я хотел узнать о самом Ричарде... Каким он был, как себя вёл, чем занимался и что говорил, почему вы расстались и каким он был в тот момент – всё может быть полезно.
— Что же... Он был разным. Всегда разным. Он, как погода: сегодня солнечный и ясный, греет и ласкает тебя светом, а завтра... Ох, завтра превращается в настоящий ураган, бурю, смерч, и сметает всё на своём пути. Он был совершенно неоднозначен и непонятен. Не думаю, что кто-то когда-нибудь сможет понять его и его мысли, тем более, что порой они были жутковаты.
— В каком смысле «жутковаты»?
— Бывало, когда мы катались на машине, в какой-то момент... он начинал медленно вдавливать педаль газа в пол, машина набирала и набирала скорость, а мы были на узкой и извилистой дороге, и мне казалось, что ещё немного и мы сорвёмся...
Но этого никогда не происходило, он прекрасно управлялся с вождением и, видимо, любил поиграть со смертью. Иногда он наполнялся такой злостью и ненавистью, что мне становилось страшно. Он нестабилен, это точно, его можно унять ласками и поцелуями, но если он заведётся окончательно...
Впрочем, не хочу об этом. Я часто слышала, как он шёпотом молит кого-то о смерти. Это пугало, но только совсем немножко. Кто из нас не желал хотя бы раз распрощаться с жизнью? А с его страстностью и чуткостью...
— Чуткостью? Ричард... чуткий?
— О... никого более чувственного я не встречала. Он – настоящее сосредоточение чувств и нервов. Достаточно было взглянуть на него, чтобы он вспыхнул! И неважно, чем он загорится: любовью, злостью, творчеством – всё это у него выходит прекрасно, безумно привлекательно...
— Рейчел, давай всё же о его поведении...
— Прости, я заговорилась. Он рисовал, очень много рисовал. Я знала, что у него есть несколько толстых тетрадей со всякими жуткими рисунками...
— Вот опять, ты говоришь «жуткими», но не объясняешь.
— Ладно-ладно, просто не понимаю, зачем тебе эти подробности. Он всегда писал чёрной пастой и только ручками. Линии тонкие, острые, обрывчатые... В рисунке это всегда отдаёт мрачностью, но... в этом и был его шарм. Я понимала, что он многое скрывает от меня, что у него очень много всяких тайн. Страшных, должно быть, но я не спрашивала...
— Почему?
— Зачем? Сам он рассказывать не пытался, а мне не хотелось вдаваться в подробности, ведь мы и так отлично проводили время. На деньги он не скупился, он же богат...
— Богат?
— Конечно, эта его хозяйка, как дракон, сидит на золотых горах и отсыпает ему немного. Она для него вроде мамаши... заботится, воспитывает, подарки дарит... А он дарил их мне.
Мы катались на машине, которую, к слову, тоже ему купила хозяйка, ходили в кино, театр, снимали для себя целый каток, ездили в другие Штаты на выходные... Эх, тогда у меня было столько всяких платьев и костюмов...
Но о чём это я? Ах, да, почему расстались? Почему расстались... — Рейчел опустила голову и тяжело вздохнула. — Да много причин было. Наверное, мы были слишком похожи, чтобы понять друг друга и простить недостатки. Ты ведь не можешь ни осудить, ни простить тех черт характера, которыми обладаешь и сам?
Он был ревнив, порой слишком нежен и робок, порой излишне решителен, излишне аскетичен, излишне страстен. Мы оба, как сказал мне однажды Гэвин, не знали меры... Может быть, поэтому?
Да и... не могла я отказаться от привычной жизни, от светской жизни, богатства, развлечений, ради жизни в каком-нибудь захолустье в полном безденежье, как он того хотел.
И ещё... да, это было самым отталкивающим, что я когда-либо видела...
— О чём ты?
— О шрамах. У него всё тело ими покрыто. В тот день, когда я их увидела, я поняла, почему он не купался со мной, почему не разрешал трогать себя без рубашки и почему всегда ходил с длинным рукавом.
Это уродливо, хотя я его и не виню. Не знаю, что с ним произошло, Гэвин мне так и не рассказал, но мне кажется, что он знает...
— Можешь ещё немного рассказать о жутких рисунках? Что именно он изображал?
— Да всякое выдумывал... Особенно море и крылатых тварей любил.
— Крылатых?
— Да, у него хорошая фантазия, он столько всяких деталей прорисовывал, будто видел всё это перед своими собственными глазами, будто черпал все эти фантазии из какого-то особенного...
— Мира?
— Ага, вроде того. Всё время искал свой идеал, какое-то умиротворение, какой-то покой, но это всё, конечно, оставалось лишь фантазией, такой, в которой пытаешься укрыться, когда плохо.
— Насколько плохо ему могло быть?
— Я же сказала, что не интересовалась. При всей своей чувственности он был чрезвычайно скрытен. У него всегда была ещё одна жизнь, неизвестная мне. Я довольствовалась тем, что это его «раздвоение» спасает меня от надобности копаться в его проблемах и «лечить» их. Я же не психолог.
— Это уж точно... — протянул Коннор и задумался о том, что, быть может, жертва в этой истории отнюдь не Рейчел.
— Что?
— Да так, ничего. А что за «хозяйка»? — спохватился андроид, и глаза его блеснули нетерпением.
Рейчел прищурилась и вытянула губки, изобразив задумчивую гримасу.
— Как же её звали... Лили? Нет, точно не Лили... Эмма или Эмили... Да, как-то так. И фамилия такая, как у автора старых комиксов про супергероев... Точно помню эту ассоциацию... — Рейчел сжала виски пальцами и зажмурила глаза. — Марстон! Точно! Марстон, Эмма или Эмили.
Восьмисотый довольно кивнул – поиском Эммы или Эмили Марстон он займётся позже. Новая информация забурлила в его голове, и ему казалось, что каждое озвученное девушкой слово проносится по его крови известными только ему одному символами.
Впервые за эти месяцы он нащупал хоть какую-то нитку. Пускай она и была эфемерна, он мог рассчитывать на то, что она выведет его к истине, покажет, откуда взялось Зло.
Дело о двух жутких убийствах могло быть раскрыто. Достаточно было разобраться с личностью девятисотого – или, быть может, у него вовсе не одна личность?
* * *
Коннор уже как два часа сидел за столом в своём кабинете на 18-ой улице и глядел потерянным взглядом в пустующий белый лист записной книжки. Дизель, как обычно, взобрался по его спине, положил мордочку на голову андроида и свесил свои большие и пушистые рыжие лапы. — Диагностика Киберлайф... Диагностика... Что за глупость? Он не имеет ничего общего с Киберлайф. Программа, может, и имеет ключ защиты и невидима для специалистов компании, но его эмоциональную нестабильность и шрамы, если верить Рейчел, они ведь не могли не заметить! Нет, однозначно, это какая-то уловка... Диагностик длиною в несколько дней не бывает, в это мог поверить капитан Фаулер, но точно не я, — Коннор записал на чистой странице слово «диагностика» и вновь отложил ручку. — Дальше... дальше моя находка в морге, — он выписал список всего, что обнаружил с детальным описанием каждого рисунка, каждого символа и пометки. — Да, и на последнем листе фраза, по смыслу совпадающая с тем, о чём говорил Руперт перед отключением. Коннор поднял глаза к пустому белому потолку. Окон в этой комнате не было, и единственным источником света была настольная лампа, работающая на энергии, которую сам восьмисотый и вырабатывал, крутя приделанную к основанию лампы ручку (его собственное приспособление, чтобы экономить на электричестве). Безликий и пустой потолок. Мёртвый и унылый дом. Андроид тряхнул головой, а вместе с тем и кота. Бубенчик на ошейнике сурового рыжего зверя тихо брякнул. Дизель недовольно загудел. — Я не могу разговаривать сам с собой, мне нужно обсудить всё это с кем-то, — всплеснув руками, сказал Коннор и поднялся с кресла. Кресло это в один прекрасный день ему привёз Хэнк, после того, как узнал, что андроид работает, сидя на табурете. И кресло напомнило Коннору о напарнике. — Нет, говорить об этом лейтенанту ещё рано... Что, если я ошибаюсь, как тогда, с девиацией? Последствия будут непоправимы, а судя по рассказу Рейчел, у Ричарда и без меня не самая сладкая жизнь... Обвинить его в убийстве было бы последней подлостью. Впрочем, если он убийца, то о какой именно подлости идёт речь? — восьмисотый встал посреди кабинета. — Нет, решительно, мне поможет с этим разобраться только мисс Валентайн. Лицо андроида залила голубая краска. Может, он пришёл к этому выводу только оттого, что хотел поскорее увидеть её? Он хорошо помнил, что она пообещала рассказать о прошлом и о семье. Для них обоих это было очень важно – Коннору бы это дало возможность лучше понять её и помочь, а ей... Её откровение могло спасти от чувства вины и одиночества, он был уверен. Да и разве не она одна из лучших в ФБР? Но эти их спешные разговоры по ночам и утром никуда не годились. Коннору нужно было придумать что-то, что позволило бы ему приезжать к ней ранним утром и оставаться до самого вечера. В какой-то момент андроид даже пожалел, что четырёхдневных диагностик не существует. Однако, был и тот, на кого Коннор всегда мог положиться и кто умел «законно» обходить закон.* * *
— Погоди, сынок, дай-ка понять, чего именно ты хочешь? — осушив большой стакан кофе, уточнил лейтенант Андерсон. Его тяжёлая рука упала на спину валяющегося на диване Сумо. Глянцевая чёрная пластинка с аукциона крутилась в проигрывателе под стеклянной крышкой, словно впитавшей в себя все цвета комнаты, и по гостиной расходились завораживающие отзвуки старого доброго блюза. — Мне нужно, чтобы утро и день были свободны. Думаю, что мне хватит недели, — объяснил андроид. Он ходил перед камином и хмуро о чём-то думал. — Боюсь поинтересоваться, зачем тебе это? — лейтенант Андерсон проследил за ним взглядом и заметил, как ровный строй его шага сбился. Коннор посмотрел на него беспомощно. — Ну уж нет, Коннор, я должен знать, ради чего помогаю. — Почему вы не можете просто мне помочь? Просто потому что это я? — О! Как ты загнул... Нет, дело тут в другом. Я бы помог, я и помогу, но хочу знать, ради чего ты сам нарушаешь привычный тебе распорядок и изменяешь приверженности своему делу. Ты мне весь мозг проел тем, что не будешь нарушать закон, не будешь отлынивать, не будешь врать, а теперь... Должно было произойти нечто сверхъестественное, чтобы ты нарушил эти свои «пунктики». — Это тоже ради работы, я уверен, что стал ближе к развязке, уверен, что... — Хрен с твоей работой, Коннор, будь честным и ответь, зачем именно тебе свободные дни? Восьмисотый взволнованно походил от стены к стене под улыбающимся взглядом напарника и наконец упал в кресло перед ним, шумно вздохнул, закрыл глаза рукой и тихо-тихо, почти неслышно ответил: — Мне нужно увидеть её, нужно поговорить. Я хочу быть рядом с ней, — Коннор молча смотрел на мужчину и ждал, но чего именно – сам не знал. Хэнк улыбнулся и откинулся на спинку дивана, уронив руку на голову уснувшего сенбернара. — Валентайн, значит, — коротко сказал он и добавил: — А зачем тебе её видеть, Коннор? — Я... — восьмисотый тут же осекся. — Мне нужно обсудить с ней одну свою догадку, потому что эта догадка напрямую относится и к ней самой. — Вот те на! Я ему говорю, что ради работы нарушать свои принципы он бы не стал, а он – снова про работу! Хватит увиливать, Коннор, будь уже честным со мной и с самим собой. Неужели так сложно признать, что... — Да, я люблю её, — резко отрезал андроид и поднял глаза к напарнику. Хэнк провёл рукой по лбу и усмехнулся. На его лице заиграло незнакомое восьмисотому счастье, такое искреннее, чистое, такое необъятное и настоящее. Отцовское счастье. — Вот теперь я готов помочь, Коннор, потому что твоя цель стала куда более достойной и куда более человеческой. Коннор всплеснул руками. — Это цель, которой я никогда не достигну. — В том-то и интерес, сынок, в том-то и заключается интерес мужчины к женщине. Мы добиваемся, они противятся, любят, но им положено противиться, ведь именно это делает их такими значимыми для нас, — Андерсон хрипло засмеялся и довольно вздохнул. — Когда ты придёшь сюда, чтобы найти поддержку для признания, я буду здесь, сынок. Я буду здесь. Восьмисотый смотрел на напарника продолжительное время, и край его губ скользнул вверх, но затем андроид мотнул головой и вполголоса сказал: — Если бы я был человеком – я бы боролся, если бы она была не одинока – я бы боролся, если бы ей не нужна была помощь – я бы непременно сделал шаг навстречу, но... — Коннор улыбнулся, опустив глаза. — Мне не нужно обладать ею, чтобы любить её, и не нужно, чтобы она любила меня, чтобы быть ей преданным. Я просто хочу быть рядом, вот и всё. — О... великодушно, конечно, но ты погубишь себя. — Уверен, что справлюсь. Коннор устремил взгляд к окну, за которым в сон погружались дома, окна темнели, жёлтые огни угасали, улица стихала, а в зелени деревьев поселился ветер. — Поймите, что вынудить её повторить печальный опыт прошлого — для меня самое страшное. Она состояла в браке. Похоронила мужа. И я не хочу... Не хочу вторгаться в её жизнь для того, чтобы воспользоваться её слабостью, одиночеством, уязвимостью, и стать единственным избавлением от всего этого. Легко сказать, что любишь, когда любить больше некого. Хэнк удивлённо глядел на андроида. Когда-то этот педантичный робот казался ему ходячим и говорящим сборником правил и законов, о которых он напоминал ежесекундно и с особенной назойливостью. Когда-то он был до глупости наивен и прост. Говорил о работе и самых простых вещах своей обычной и простой речью. Когда-то в его взгляде было одно равнодушие и упрёк, а теперь Андерсон видел перед собой живое, чувствующее, мыслящее и любящее создание. Восьмисотый с момента первого их знакомства, несомненно, вырос: его суждения стали полны, сам он стал серьёзнее и решительнее, сам образ мыслей стал иным. И этот Коннор нравился лейтенанту куда больше прежнего. — Да, сынок, ты прав, это будет правильно, — Хэнк протянул руку через стол и хлопнул андроида по плечу. — А всё же... что будем делать с твоим вопросом? Коннор задумался, пока раскладывал шахматные фигуры на доске. — Слушай, а я не могу... не обессудь, выкупить тебя у Киберлайф? — вдруг спросил Андерсон. — Это бы сразу всё упростило, я бы сам договаривался с Джеффри о твоём отсутствии, мы бы могли проводить время на выходных... — Лейтенант, мне жаль, но я не коммерческая модель, отчасти я государственная собственность, а потому меня нельзя выкупить, хотя этот расклад был бы самым благоприятным. — В таком случае, остаётся одно, — серьёзно начал Хэнк. — Что же? — Я сам договорюсь с Джеффри о твоём временном отсутствии в департаменте. Будешь каждый день присылать отчёты по делам, которые я буду тебе отправлять, и свою ежедневную работу тоже выполнять будешь каждый день, чтобы никаких претензий потом не было. Всё должно быть, как раньше, та же эффективность, потому что я знаю Фаулера уже больше тридцати лет, и для него очень важны статистики, результаты, слава... — Это отличная идея, лейтенант! Кроме того, я могу синхронизировать базовое хранилище своей памяти с одним из андроидов PC500, которого вам назначат в напарники, и пользоваться теми данными, которые он соберёт. Я почти что буду рядом с вами на местах преступлений, просто говорить мы с вами будем через гарнитур. — Хочешь, чтобы я сунул в ухо эту мелкую дрянь? — Вы же не хотите общаться с истуканом? — Ладно, уговорил, ещё одного тебя из 2038 я не стерплю. — И я о том же! Подождите, что?.. — Значит, решено, завтра же обсужу с ним этот момент. — Но как вы объясните причину? — Не нужно ему знать причину. Когда друзья просят тебя о чём-то, твоё дело помочь. Раз человек обратился за помощью именно к тебе, значит, он ценит тебя, доверяет тебе и надеется на тебя. — Я запомню это, лейтенант.
