Месть и Закон

Утро Коннор встретил в комнате, которую ему определил Бартли Хольм и которую так любезно прибрала Линда. Эта комната была соседней с комнатой мисс Валентайн. Светлые стены, кровать, платяной шкаф и большой рабочий стол из дерева. Коннор распахнул окна и впустил в спальню свежий воздух весеннего утра, этакое предзнаменование дневного тепла и солнца. По небу разлились рассветные краски. Из департамента пришло очередное дело, и на протяжении следующих четырех часов восьмисотый курировал действия одного из PC500, которого и назначили в напарники лейтенанту Андерсону. После этого лейтенант Андерсон, с которым Коннор всё это время был на связи, дал ему отмашку, и андроид отсоединился от истукана. На часах пробило десять утра. Восьмисотый подошёл к окну и, оперевшись руками о подоконник, выглянул в сад. Мисс Валентайн сажала деревце, аккуратно рыхля землю и удобряя её. Коннор всмотрелся – она сажала маленькое миртовое дерево, его подарок. — Доброе утро, мисс Валентайн! — крикнул он, забавно перевесевшись через подоконник. Женщина обернулась и ответила ему радостной улыбкой, приподняв поля шляпы. Была в ней замечательная черта – при всём её жизненном опыте, при всём уме и общительности, она не утратила дразнящую сознание девичью стеснительность. — Думаю, что с работой на некоторое время покончено, вы, — Коннор поправил галстук и собрался с духом, — не желаете немного прогуляться по округе? У меня есть к вам чрезвычайно важный разговор, мне нужен ваш совет. Валентайн взглянула на него с немым интересом. — Раз разговор такой важный, то конечно, — ответила она, посадила саженец и прикопала его землёй. — Бартли, — обратилась она к управляющему, что подкрашивал оконные рамы с другой стороны дома, — закончи, пожалуйста, с этим деревцем, нам с Коннором надо поговорить. Бартли в знак уважения снял шляпу, что защищала от солнца, и тепло улыбнулся. Восьмисотый вышел на улицу и вместе со своей обожаемой спутницей отправился в сторону деревни. По одну сторону тянулись бескрайние золотые и зелёные поля, над которыми парили ястребы, а по другую – лес, такой же непроглядный и таинственный. Где-то далеко, в полях, слышался звон коровьих и лошадиных колокольчиков, там располагалось несколько маленьких ранчо. Воздух тут был совсем другим, андроид такого не знал раньше. Он, создание города, его вечный раб и служитель, его охранник, привык к примесям всяких газов, пыли, грязи, а здесь... Настоящая благодать: богатые насыщенностью ароматы зелени, цветов, полей, какой-то непередаваемой свежестью, чистотой, почти что целебной. Он вновь ощутил, как его пластиковое тело, совокупность железных деталей, таких же бездушных как и старые фабрики, коими упичкан Детройт, как он, порождение кашляющего смогом города далёк от неё, от прекрасного создания природы. — Здесь очень хорошо, мэм, — заметил он немного изумлённо. Постепенно он приобретал свойственную таким вот деревенькам размеренную речь, приучался к неторопливой и спокойной мысли, к лёгкости и покою. — Теперь ты понимаешь, почему мне так претит Детройт и работа там, — улыбнувшись, произнесла женщина. Здесь она была совсем другой. Здесь она была изящной, привлекательно томной, завораживающей своей грацией. Она была одним целым с этим чудным окружением, с этим лесом, с небом, солнцем и воздухом. — Я бы не хотел говорить о работе, но... — Обстоятельства вынуждают, — устало вздохнув, с пониманием подхватила Валентайн. — И тем не менее, мне будет интересно узнать, как далеко вы продвинулись в расследовании. — Если бы, но я, кажется, стал несколько ближе к разгадке... И Коннор рассказал женщине о случайной находке в морге, о всех записях и рисунках. О том, что поведала ему Рейчел Рид, о всех своих подозрениях и всех опасениях. Закончив, восьмисотый смотрел на женщину с тревогой. Смотрел так, словно бы мог прочесть её мысли, словно для общения им нужен был один лишь взгляд. Валентайн печально вздохнула. По её лицу пробежала тень сложных размышлений, на лбу проступили две задумчивые складочки, она нахмурилась. — Мне жаль его, — наконец сказала она, когда вокруг них стала выстраиваться деревня Порт Хоуп: маленькие домики, широкий тротуар, медленное движение всего живого. — Мне тоже, — понимающе кивнув, поддержал Коннор, — но все его беды исходили из его собственного выбора, хотя... его нестабильность могла стать последствием внедрения новой программы. — Он не виноват в том, что стал подопытным кроликом. — Подопытным? О чём вы? — Ты не думал, что такую сложную программу нужно было испытать? И ведь ни единожды. А так как носители этих программ только ты и девятисотый, логичным будет предположить, что на нём испытывали все её функции. Кроме того, шрамы, о которых упомянула Рейчел, и его неприкрытая ненависть к тебе... Ты никогда не думал, из чего она проистекает? Коннор напряжённо сморщился и потер лоб рукой. — Да, я не... Я думал только о расследовании, хотя стоило задуматься и о самом Ричарде. Когда я пришёл к нему, чтобы узнать о программе больше, мы долго говорили. Он сказал мне одну вещь, это смутило меня, — андроид отвёл взгляд и как-то отрешённо произнёс: «Где ты был, когда мог помочь?» – вот, что он сказал мне перед тем, как выставить за дверь. Я до сих пор чувствую себя странно. Не знаю, как это описать, я... — Чувствуешь себя виноватым, — договорила за него женщина. Коннор заглянул в её глаза и медленно закивал, поразившись, как легко она поняла его. — Как будто я мог что-то сделать для него и не сделал. Чувствую, что был нужен ему, но не оказался рядом. Совестно из-за этого. Ощущение, словно мы оба оказались бессильными перед чем-то или кем-то очень могущественным.       А про опыты я не задумывался. Хотя, думаю, что создатель программы и его хозяйка – один и тот же человек. Однако Рейчел не помнит настоящего имени. Она назвала лишь «Эмили» или «Эмма Марстон». Но вы понимаете, подобных имён и фамилий сотни... — Я бы хотела помочь, но, увы, я совсем не сведуща в программировании и создании подобных технологий. Хотя на твоём месте, я бы искала в высших кругах, такие люди всегда имеют множество связей. — В высших кругах? Я думал, что в современном обществе все равн... — Прошу тебя, Коннор, — снисходительно улыбнувшись, протянула Валентайн, — пора бы уже понять, что всегда будут высшие «сословия, касты, классы, круги». Неважно, какое название придумают для этого, всегда есть и будет тот, кто управляет, и тот, кто подчиняется. Всегда есть те, в чьих руках сосредоточены все блага, и те, кто еле сводит концы с концами. Коннор отрицательно замотал головой. — Если бы люди не принимали этот факт... — Ничего бы не изменилось, Коннор, — женщина хотела коснуться его плеча, но тут же осеклась, опустила руку и отвела взгляд в сторону. — Я понимаю, что ты не приемлешь существования естественного неравенства и что тебе трудно понять механизмы, руководящие нашим обществом, но со временем... Со временем придёт осознание, что природу не победить. Она прописана в нас, она внутри. Мы часть её, а она часть нас, и чтобы понять это, достаточно научиться чувствовать. Восьмисотый долго смотрел на неё и молчал. «Но я уже чувствую, я уже вижу прошлое в вас, я вижу истоки», — восклицал он мысленно, но силой своей сдержанности принужден был молчать. Он ещё раз утвердился в мысли, что для неё он только лишь ребёнок. Совсем несмышлёный и наивный. — Прости, если я расстроила тебя, — опустив взгляд, неуверенно сказала Валентайн, — ты говоришь верные вещи, правда, я люблю... — её голос дрогнул, глаза на мгновение испуганно скользнули к его лицу и снова спрятались под каштановыми ресницами. — Мне нравятся твои взгляды, они справедливы, как и ты сам, но они никогда не станут чертой человеческого общества. Я знаю, что ты хочешь для всех добра, это чудесно, но... — она печально вздохнула. — Но это невозможно. — Но моё стремление сделает толику людей счастливыми, а они, в свою очередь, сделают счастливыми своих близких и друзей, и так целой цепочкой, как с электричеством. Мне казалось, что всё должно исходить от нас самих, всё начинается с нас. — И быстро прерывается законами, формирующимися на протяжении столетий, — как-то резко прервала его Валентайн. — Но мы отвлеклись от темы... — Вы так говорите, потому что в вашем прошлом были люди, которые отнеслись к вам плохо, которые вынудили вас подозревать во всяком угрозу. Потому вы так эгоистичны по отношению к другим, — потупив взгляд, наконец решился сказать Коннор. — Вам кажется, что если вам не помогли, значит, и другие не заслуживают помощи, значит общество устроено так, что кому-то всё, а кому-то ничего. Но вместо того, чтобы исправить это впечатление, вы продолжаете его укреплять, в то время как я пытаюсь доказать вам обратное. Валентайн поначалу хотела возмутиться. Андроид видел, как участился её пульс и как в каком-то сдерживаемом бешенстве вздымался грудь. Казалось, вот-вот она вспылит, но ничего такого не случилось. Гнев растворился в её глазах также быстро, как и вспыхнул, и его заменил только молчаливый стыд. Молодая женщина ощущала себя ребёнком, отчитываемым родителем, взрослым человеком, гораздо больше смыслящим в жизни. — Поэтому вы сочувствуете Ричарду, вы его понимаете, — спустя пару минут молчания продолжил Коннор. — Но вы ведь не позволите себе озлобиться? Не позволите своим чувствам окончательно ожесточиться? Это было бы слишком просто для такого человека, как вы. В вас я всегда видел потенциал. Валентайн посмотрела на него с недоверием и стала заламывать пальцы. — Не позволю... — вполголоса повторила она и спрятала руки в карманы широких брюк. — Но ты должен знать, что я поддалась не сразу. Меня изменила череда неприятных событий. Они капали тяжёлыми, мучительно едкими каплями и разъедали всё хорошее, что было во мне, — разочаровавшись в себе, объяснила женщина. — Не всё, — серьёзно взглянув на подругу, заверил восьмисотый, — отнюдь не всё. Это разве что немного вас подкосило, но никак не сломало. Вы слишком сильная для этого. Валентайн признательно кивнула и бросила к андроиду продолжительный взгляд, в котором смешались все её чувства. — Ты просил совета, я скажу так... — она немного помедлила. — Однажды мы уже поторопились, сделали поспешные выводы насчёт девятисотого и ошиблись. Полагаю, лучшим решением будет понаблюдать за ним, проследить, узнать, где он живёт и чем, с кем общается, чем занимается, куда ездит... Получше рассмотреть дело, мельчайшие детали, то, что, казалось, не играло роли. Надо ещё раз поговорить со свидетелями, пересмотреть показания, видео с камер. Ты всё же собираешься обвинить его в убийстве... — Но у меня неопровержимые доказательства. — Насколько неопровержимые? Парочка рисунков и записи по делу не доказательства, этого недостаточно для суда, ты знаешь. И потом, какая у него связь с жертвами? — У него с ними нет связи, но сами жертвы принадлежали к сообществу Белого мотылька, а на этом уже завязан мотив. Что если он помешался на почве неудавшегося романа с Рейчел Рид и теперь мстит? Женщина замотала головой. — Всё это только догадки, почему бы ему тогда не убить саму Рейчел? Зачем мстить другим людям? Да ещё и таким странным способом. Каким бы помешавшимся он не был, каким бы он не был нестабильным или изменчивым, это ещё не делает его убийцей. — Я боюсь, как бы Рейчел не стала следующей. На мне лежит некоторая ответственность за это дело, и мне совестно сидеть сложа руки. Я должен найти убийцу. — Это правда, — размеренно протянула Валентайн, — но это не значит, что нужно хвататься за всё подряд и обвинять тех, кто находится рядом с тобой. Тебе надо немного... освежить на всё взгляд. Отдохни тут, в Порт Хоуп, от всех этих нескончаемых раздумий, а потом берись за дело с удвоенными рвением и силой, как ты умеешь, — она обворожительно улыбнулась.

* * *

Над деревней Порт Хоуп растянулось чистое голубое небо. Было удивительно солнечно. Воздух постепенно заполняла духота, такая густая теплота, предшествующая грозе. И действительно, от горизонта медленно плыли тёмные свинцовые тучи, и где-то далеко слышалось эхо от грома. Коннор и мисс Валентайн брели по дороге вдоль леса, под ногами – ковёр из еловых иголок, земля мягкая, податливая, а аромат ясный и свежий. — Я родилась на Юго-западе Англии, в городке Уэллс. Он располагается в графстве Сомерсет и единственное, чем он известен, это кафедральный готический собор, — начала свой рассказ Лора. — Может быть, ты что-то слышал о Уэллсе? — Это самый маленький город Великобритании после Сент-Дэйвидса, — андроид оглядел Порт-Хоуп, виднеющийся с небольшого холма, на который они поднялись, следуя по дороге, что тянулась вдоль леса. — Это место похоже на вашу родину… Поэтому вы поселила бабушку здесь? — Верно, — Лора печально поджала губы, — но, увы, ни один штат не сравнится с красотой Уэллса…. — на минуту Лора снова перенеслась на свою родину, где солнце теплее, люди добрее, а время недвижимо. Коннор продолжал наблюдать молча, не прерывая раздумья молодой женщины, он шёл рядом, изредка осматриваясь по сторонам. — Прости, я задумалась, — наконец прервала тишину Лора. — Родители, я и бабушка жили в небольшом доме, на окраине. Я попробую описать тебе свою родину, и возможно, но только возможно, ты ощутишь тот воздух, те порывы ветра, дарующие свободу, которую я там ощущала.       Зелёные свежие луга, окантованные молоденькими кипарисами. Аккуратные газоны, окружённые каменными изгородями. Старинные дома, оплетенные лозой виноградника. Дубы, которые почитали ещё кельты. Перистые тучи, скрывающие сияющие солнце. Традиции, законы и семейные ценности. Вот какой он – Уэллс. — Кажется, это чудесное место. Сколько лет вы там провели? — Двадцать три года. — Вы в Детройте всего три года? — удивленно спросил восьмисотый. — Хорошо считаешь, — иронично заметила женщина, — почти четыре, а что тебя удивляет? — Ваш акцент, вернее, его отсутсвие, у британцев есть свой особый акцент. — Я временно стерла историю своей жизни, а значит и акцент тоже, но, как видишь, я помню свои корни, — Лора намеренно произнесла фразу с чистой английской манерой. Глаза андроида блеснули наивной детской радостью. — Вы никогда не перестанете удивлять меня. — Итак, моя семья жила вполне достойно, нам не приходилось в чём-то себе отказывать. Отец был местным банкиром, его работа полностью содержала меня, мою мать и бабушку.       Моя мать была человеком малодушным, полностью отдавшимся своей семье. Замуж она вышла очень рано, брак с отцом был выгоден её семье, а в Уэллсе придерживались старых взглядов.       Это была блестящая партия, которую, к слову, сыграла моя бабушка, когда силы ещё были с ней. — «Когда силы ещё были с ней»... что заставило их покинуть? — поинтересовался андроид. — Её сразил паралич, так что оставшуюся жизнь и до сих пор она проводит в инвалидном кресле, как ты мог заметить. — Однако, судьба не справедлива… — Справедлива, как никогда! — со странным торжеством воскликнула Лора. — Эта женщина, раньше такая властная, такая сильная, державшая в своих руках всю семью, была настоящей бестией. Бестией, совершенно неспособной на любовь, за исключением, разве что, к своему первому сыну. Моя мать очень много от неё натерпелась.       Именно она сделала из моей матушки то беспомощное и робкое создание, каким я её знала всю жизнь. Бабушку сковал паралич, навеки отнявший у неё возможность двигаться и говорить.       В этом живом трупе жили только глаза, зелёные, изумрудные глаза, единственное, что указывало на душу этого человека… Если она у неё была, конечно. — Вы унаследовали бабушкины глаза. Лора вопросительно взглянула на андроида. — В смысле цвет! Я про цвет! — осознав смысл своих слов, воскликнул Коннор. Валентайн всмотрелась в карие глаза андроида, медленно идущего рядом. Андроид-детектив, так заинтересовавшийся её историей. Как давно она говорила с кем-то так открыто? Должно быть, тогда, когда её мать ещё была при ней, а ведь это было очень давно... И правда, Коннор был уже не просто другом, он был семьёй. Она чувствовала к нему полное доверие, чувствовала, что на него всегда можно положиться. Но из чего проистекало такое доверие, никогда до конца не понимала. Кроме того, она не понимала его самого. Он внимателен, вежлив, добр, честен. Он обращается с ней очень мягко и порой смотрит с безраздельной нежностью. Она не раз замечала это, но в памяти не было ни одного человека, кто смотрел бы также, и она никак не могла понять, что значит этот тёплый взгляд. А вместе с тем она знала, что интересна ему, что интерес этот подлинный, что он искренне рад выслушать, что бы она ни рассказала, но почему? Чем обусловлен этот интерес? Разве она изменилась с того момента, как выпустилась из академии? Разве не была той же Лорой Валентайн, которую недолюбливали коллеги? Так чем же он отличается от них? Не может же этот интерес быть естественным, таким, какой может возникнуть у мужчины к женщине? Лора внутренне содрогнулась. А что если может? Что если его интерес обусловлен… По усыпанной веснушками коже пробежали мурашки. Валентайн резко взглянула на андроида, который всё ещё был смущён собственными же словами, нёсшими двойной смысл. — Коннор, — тихо и как-то нарочно размеренно обратилась Валентайн. Восьмисотый тут же повернулся, внимательно поглядел на собеседницу. — Ты говорил, что новая программа дала тебе возможность испытывать чувства и эмоции… Весь человеческий спектр? — с нетерпением спросила она. — Да, совершенно идентичный человеческому, — без колебаний ответил андроид, не подозревавший истинный умысел вопроса. — Без каких-либо исключений? — уже более взволнованным голосом говорила она. Коннор нахмурился. — Без них, а что, собственно, вас так заинтересовало? — удивился он. — Просто… мне кажется… вернее, я заметила, что… Слова молодой женщины, словно по велению судьбы, были прерваны ослепляющей вспышкой сиреневой молнии, прорезавшей плотный стальной щит туч, быстро затянувших небосклон. За молнией последовал сильный раскат грома, сотрясающий всё небо. Оно ещё больше начало напоминать пенистые гребни волн глубокого тёмного океана во время начавшегося шторма. Вмиг плотная стена воды, поначалу обрушившаяся на Порт-Хоуп, двинулась в сторону леса. — Быстрей, надо возвращаться, — произнесла Валентайн, уверенно зашагавшая в сторону деревни. Диод на виске Коннора загорелся жёлтым, затем снова сменяясь на голубой. — Стойте, — произнёс он, но до женщины его слова не донеслись из-за шума дождя, что уже добрался и до них, поэтому восьмисотому пришлось перехватить Лору за руку. Валентайн обернулась, внимательно глядя на андроида и на руку, так нежно взявшуюся за её запястье. Капельки воды, касаясь кожи андроида, подсвечивались. Собираясь в узкие дорожки, падали на серый пиджак. Каштановые волосы насквозь промокли и потемнели, стали почти смоляными. Время замедлилось. Капли еле двигались, гулко ударялись о его плечи, всё замерло. На мгновение Лора впервые по-настоящему засмотрелась на андроида, отчаянно пытавшегося что-то обьяснить – это рассудок помутился от духоты и холода, или он и вправду так красив? Это сияние в глазах – сотни новых миров. Линии лица. Тени, обнажающие особенную строгость. Губы, как две чудесные волны, тёплые волны, способные свести и без того слабое создание с ума. Очаровательная прядь волос, спадавшая на лоб. И всё вокруг изменилось, на мгновение всё стало таким же прекрасным, как и он сам, всё предвещало счастье, всё казалось таким мягким, таким нежным... Он продолжал обращаться к ней, но молодая женщина ничего уже не замечала. Её взгляд медленно спустился от глаз восьмисотого к его бледным губам. По коже снова пробежала дрожь, спину обдало холодом, и Валентайн уже не знала, то ли это из-за ливня, то ли из-за внезапной трепетной теплоты, окутавшей всё тело. Секундное оцепенение прервал Коннор, он аккуратно взял её за плечи, направляя в сторону тропинки, проходящей меж скрипящих от ветра кедров. В конце просвета с тропинкой виднелось очертание какого-то здания. — Куда ты меня ведёшь? — вдруг, прийдя в себя, с дрожью в голосе спросила Лора. — В укрытие от дождя. Кажется, начинается ураган, вы можете промокнуть насквозь, а до ближайшего здания Порт-Хоуп полчаса быстрого шага. За это время под таким сильным ливнем и при таком ветре человек успевает схватить простуду, или что ещё хуже – пневмонию. Так что идите за мной, хорошо? — убеждаясь, что на этот раз женщина его слушает, произнёс Коннор, ведя Лору в сторону заброшенного здания. — Точно, это же старая недостроенная церковь… — словно опьяненная холодом, медленно проговорила дрожащим голосом Валентайн. — Церковь? — раздосадованно протянул андроид, когда они уже приблизились к сгнившей двери старой каменной церквушки. — Мне не положено входить в религиозные архитектурные сооружения, — твердо заметил он, открывая перед Лорой дверь. — Перестань, не будешь же ты стоять на улице всё это время, — с усмешкой ответила женщина, проходя в ветхое здание. — Мне ничего не будет, в отличие от вас, — Коннор быстро скинул свой пиджак с плеч, по гладкой, не пропускающей влагу ткани тут же стекли все капли. — Снимите пальто и возьмите это, — строго указал он, не оставляя подруге возможности отказаться. Коннор остался на улице, провожая теплым взглядом уходящую в глубь здания женщину. Лора осмотрела постаревшие каменные стены, некогда похожие на белоснежный мрамор, а теперь имеющие серовато-зелёный оттенок. На полу пылились обломки черепицы и отсохших фресок с расписных потолков. Валентайн подошла ближе к алтарю церквушки. Над алтарём возвышалась колокольня, сквозь стены и крышу которой проникали легкие капли дождя. Сквозь разбитые временем доски пророс высокий дуб, устремивший свои молодые ветви к окнам башни. Когда ветер задевал ветки, они шатались из стороны в сторону, чуть задевая старый колокол, от чего в церкви то и дело раздавался еле слышимый глухой звон. Он сливался со свистом ветра, проникающего в трубы повреждённого органа в восточном нефе, оттого издающего мелодичные напевы, и с дребезжанием выцветших витражей. Лора с изумлением оглядывала окружающую её красоту. Возможно, некоторым людям вся картина показалась бы довольно удручающей и жалкой: некогда величавая постройка пала под ударами времени и силой природы. Однако Валентайн видела в открывшемся перед ней неописуемую гармонию. Церковь – место особенное, где всегда чувствовался божий дух, стала прибежищем лесных обитателей и слилась в одно целое с природой. Кажется, теперь это здание имело мало общего с человеком. Оттого оно казалось совершенно необыкновенным, неподдающимся всяческим правилам. Оно было особенным. Здесь жил Дух, который люди давно позабыли, но который не позабыл людей. Зелёные глаза скользнули вдоль высоких узких окон, изображающих разные библейские события. Витражи были столь красивы, что Валентайн невольно ахнула от восхищения. Где-то у крыши послышался шорох, но Лора была заворожена необычайно тонкой работой мастеров, трудящихся над аркатурным поясом, чтобы заметить это. Затем взгляд её увлёкся разглядыванием уцелевших частей фрески на куполе. Среди столбцов аркатуры раздался птичий крик. Маленькая краснопёрая птица, зовущаяся красным кардиналом, выскочила из тёмного пространства меж столбиков и, облетев восточный неф, уселась на старом витражном фонаре, тревожно посматривая в сторону незнакомки. Валентайн невольно улыбнулась, наблюдая за красивым пернатым. Вдруг прозвучал треск. Позади женщины осыпалась штукатурка. За ней вниз полетели мелкие кусочки каменной арки. Столбцы от самого входа начинали рассыпаться и падать. Прямо над Лорой треснул один, медленно накреняясь и готовясь вот-вот сорваться. Валентайн успела только обернуться. Когда каменная деталь окончательно отломилась, на талию легла уверенная рука, тут же оттянувшая женщину от упавшего со страшным грохотом и разбившегося вдребезги столбца. Чья-то кисть ловко развернула Лору, которая с ужасом закрыла глаза, мысленно распрощавшись с собственной жизнью. Перед напуганной до смерти Валентайн, снова стоял андроид. Повисла трепетная тишина, нарушаемая разве что тяжёлым дыханием Лоры и таким же шумным дыханием восьмисотого, не спускавшего с неё взволнованного взгляда. В голове Коннора эхом отдавался звук разбившейся детали. Тириумный насос впервые колотился с бешеной скоростью. По коже прошёл электрический разряд. Медленно он приобрёл несколько другой характер, когда андроид ощутил горячее дыхание женщины – она была настолько близко, что андроид мог чувствовать, как бьется её сердце. И в Конноре вспыхнуло новое чувство, которого он раньше не знал и которое не мог охарактеризовать до сих пор. Оно быстро завладело телом и превратило все его существо в скопление до жути чувствительных нервных окончаний. От малейшего движения, от слабого прикосновения к женской талии становилось приятно, почти до боли приятно. И всю кожу жгло, и казалось, только её ласка сможет унять это жжение. Восьмисотый испугался осознанного желания, что так внезапно покорило бледный мир его никчемного подобия фантазий. Он хотел отстраниться, чтобы сдержать волну накатившего нетерпения, но ноги онемели и будто приросли к полу. Всё, что он мог, это бессильно шумно вздохнуть. — Вы не ранены? — с трудом прошептали пересохшие губы. — Нет, — прошептал в ответ такой же заворожённый голос. Затуманенный взгляд бархатных зелёных глаз стыдливо опустился к земле. Понять чувства впервые влюблённого андроида было нетрудно, а вот понять чувства взрослой, однажды замужней женщины, что прошла через множество испытаний, пережила потерю близких и расставание с родным домом – куда труднее. Тем более, что женщина эта не меньше неопытного и не знающего себя андроида испытывала неописуемое влечение к нему. Все мысли переполняло смущение, стыд, отрицание, но каждую клеточку тела тянуло к нему, к такому знакомому и родному созданию... На лице Коннора заиграли солнечные лучи, проникнувшие в церковь сквозь стёкла главного витража. На его груди сосредоточились зелёные, красные, желтые и синие огни, легонько прыгающие из стороны в сторону. Воздух вокруг них стал видимым сосредоточением желтого света, пробившего тучи. — Ты всё-таки зашёл в церковь… — мягко улыбаясь, произнесла женщина. — По статистике всегда есть шанс возникновения маловероятных событий, — шутливо пробормотал Коннор и поднял глаза к сводам каменной церкви. — Вы вынудили меня нарушить закон... — Я в долгу перед тобой, — от всего сердца сказала Валентайн и обняла восьмисотого. — Ради меня никто раньше ничем не жертвовал, Коннор. Андроид удивлённо глядел на вжимающееся в его грудь очаровательное создание, и любовь к ней, к прекрасной мисс Валентайн, превращалась в обожание. В слепое боготворение. Он тихонько обнял её в ответ. — Вас знобит, мисс, нам пора идти домой... Лора распахнула глаза и взглянула на него с каким-то странным выражением. Он не мог проникнуть во все её мысли, но если бы мог, изумился бы услышанному. «Мой дом рядом с тобой», — пронеслось в голове молодой женщины, когда жар подступающей простуды охватил её разум.

* * *

— Мистер Хольм, нас застал ливень, у неё жар, позаботьтесь о ней, прошу, — объяснил Коннор, введший уставшую и промокшую Валентайн в прихожую. — Всё сделаем! — тут же воскликнул управляющий и с интересом поглядел на опьяненные женские глаза, что блестели и не отрывались от восьмисотого. Бартли снисходительно улыбнулся, позвал жену и серьёзно сказал: — Линда, приготовь для дорогой Лоры горячую ванну, я займусь бульоном, а вы, куманёк (такое обращение он использовал исключительно для Коннора), растопите камин. Линда сразу же принялась за дело, с осуждением фыркнула, тронув горячий женский лоб, и поскорее отвела её в ванную комнату. Бартли скрылся на кухне и постепенно в доме завёлся аромат наивкуснейшего куриного бульона. Коннор прошёл в гостиную, где в своём неизменном, но стоило признать, весьма красивом кресле сидела вдова Лэйдлоу. Тот самый «живой труп, где живы только лишь глаза», и также неизменно с кошкой Шанти на руках. Изборожденная серебром седины коса пожилой женщины простиралась почти до ног, и густоте её волос могла позавидовать любая юная леди, а в переплетении, у самой головы, всегда была приколота красивейшая заколка или гребешок – обязательный атрибут почётной вдовы. Она с каким-то подозрением наблюдала за андроидом, занимающимся розжигом камина, и порой переводила взгляд к ванной комнате. Быть может, в глубине души беспокоясь за судьбу внучки. Коннор понял, что по-своему жалеет её черствость и холодность, что, наверное, быть такой сильной, держать всё под своим контролем, вплоть до собственных чувств – очень тяжело. Наверняка это приносило страдание, но она, как и её внучка, подавляла всякую печаль внутри. Действительно сильная порода. Порода, быть может, истинного человеческого облика. Однако Коннор любил другое. Для него идеалом были чувства, что испытывала любимая женщина, для него идеалом был её образ, её мысли, её речь, её чувства и её внешний облик. Она казалась вечной. Она была как книга, в которой собрана история мира, все человеческие судьбы, рассветы и закаты, войны и рождения цивилизаций. В её глубоком взгляде можно было потеряться, столь неисчерпаем он был. Восьмисотый поднял взгляд к портрету молодых ещё Валентайнов, родителей Лоры, но ни в глазах отца, ни в глазах матери он не мог найти того, что любил в избраннице сердца. Она совсем другая, она лучше. Когда мистер Хольм принёс поднос с бульоном и поставил всё это на кофейный столик гостиной, тут же отправившись за чаем, миссис Хольм уже несла в руках тёплое одеяло, следуя за вышедшей из ванной Лорой. Молодая женщина села на диванчик, рядом с Коннором, и он сразу же ощутил запах сирени, ароматом которой пропитались её влажные волнистые волосы. А когда повернулся, никак не мог отвести взгляд от веснушек на носу, щеках и руках, и от мягкого, немного смущённого выражения на её лице. Какой же красивой она была, когда под глазами не скапливались признаки усталости, когда кожа сияла и румянилась, когда губы сверкали ярким кармином, а волосы были распущены и небрежными кудрями спадали на плечи. Лора закуталась в одеяло и принялась за бульон, сготовленный управляющим. Бартли Хольм хотел было остаться вместе с женой и вдовой Лэйдлоу у камина, но пораздумав, под разными предлогами сумел увести обеих: жену занял походом в магазин, а старую вдову вечерней прогулкой. Коннор и мисс Валентайн остались одни. — Всё ещё мёрзнете? — поинтересовался андроид, искоса поглядывая в сторону женщины. — Да, до сих пор трясёт, — ответила Валентайн, покончив с бульоном и взяв в руки чашечку горячего чая. — Вы, должно быть, сильно испугались там, в церкви? Лора закивала и пригубила чай, её знобило и трясло, а щёки постоянно рябели. Было и стыдно, и как-то трепетно, и непонятно. Восьмисотый с нежностью наблюдал за ней, проверял физические показатели, отслеживал температуру и пульс – ничего страшного не было. Он взял край одеяла, в которое завернулась молодая женщина и придвинулся к ней, Лора в то же мгновение ощутила тепло, исходившее от его плеча, и инстинктивно придвинулась в ответ. — Так лучше? — поинтересовался андроид, всё с той же мягкостью глядящий на подругу. — Гораздо, — робко произнесла Валентайн. Она противилась мысли, что с ним очень хорошо. Что с ним она чувствует защиту и уверенность. Что с ним можно не бояться чувств и слабости, потому что ей никогда не воспользуются. Что рядом с ним так легко и приятно было быть женщиной, настоящей чувственной женщиной. А если она полюбит? Ведь он андроид, куда чувство приведёт её? К пустоте, к расставанию, к прощанию. В груди кольнуло, и Лора вздрогнула. «К расставанию», — мысленно повторила она и загрустила. Коннор наблюдал за ней и был на тонкой-тонкой грани – он чувствовал то же, что и она. Не его разум, но сердце смутно догадывалось о причине её грусти. Его это мучило уже давно, а до неё доходило лишь сейчас. Да, видно, Ричард был прав, когда говорил, что программа с чувствами приносит лишь разочарование: чувствовать, любить, обожать, но никогда не добиться взаимности... Но Коннор был верен себе. Не ради любви к мисс Валентайн он говорил с ней и проводил с ней время, главным было – помочь ей, сделать её счастливой. Он снова воспрянул духом. — Продолжите рассказ о своём прошлом? — спросил он, повременив. Лора кивнула и поставила чашечку на стол. И тёмные глаза андроида, и зелёные глаза молодой женщины устремились к пламени, жар которого отделяло стекло, однако не мешающее наблюдать за волнением красных язычков и искр. — Я в своём детстве ни о чём не беспокоилась, у меня было любимое дело – игра на скрипке, и сильное стремление – обучение в консерватории, а затем работа в оркестре Лондонского театра.       Однако, несмотря на твердость в своём решении, на любовь к собственному делу и силу стремления, было два обстоятельства, подтолкнувших меня к роману с человеком, с которым меня бы никогда не свела судьба: моя бабушка и мой отец.       Первая повлияла напрямую, второй – косвенно. И как это говорится, вода камень точит, а я оказалась на пути у двух бурных рек совершенно одна и не сумела ничего им противопоставить.       Моя бабушка всегда была для меня бóльшим авторитетом, чем моя мать. Её характер доминировал, порой даже над моим отцом, что уж говорить о дедушке, который скончался в глубоком моём детстве.        «Выйти замуж нужно правильно» – говорила она мне, когда я проводила дни на своём балкончике с книгой в руках, – «Ты должна разбираться в финансах, как твой отец, это понадобится тебе куда больше, чем ему, несмотря на то, что он банкир. Запомни, ты должна найти мужчину, способного обеспечить тебя и твоих детей, и кроме того, дать им хорошие данные».       Тогда я спрашивала её о любви между супругами, но она заверяла меня, что никакой крепкой любви сложиться не может, ведь все мы люди разные и всех интересует исключительно собственное «Я». Поэтому и я должна заботиться только о себе самой, а после о своих детях.       Это целиком разнилось с моим пониманием любви, но в тот момент я решила, что если бабушка сумела хорошо устроиться и чувствует себя счастливо в нынешнем своём положении, то, быть может, она права.       На самом деле бабушка вышла замуж за жестокого и чрезмерно требовательного человека, хоть и богатого. От первого брака у неё остался сын. Она оставила его на попечительство отца, вернулась в Англию и вышла замуж за моего деда, дядюшку Ленни.       Дядюшка Ленни довольно рано скончался и оставил своей жене дом в Уэллсе и небольшое состояние, которое моя бабушка мечтала приумножить, чтобы обеспечить себя и свою дочь, то есть мою мать.       Теперь уже вдова Лэйдлоу, сыграла хорошую партию. Она выдала мою девятнадцатилетнюю мать, Анну-Марию Лэйдлоу, за довольно «респектабельного», как это у нас в Англии принято говорить, молодого человека. Этого двадцатиоднолетнего англичанина звали Итан Валентайн, это... — Лора впервые за всё время своего рассказа печально вздохнула. — Мой отец.       Мои родители на момент задуманной женитьбы виделись всего раз, и то на обсуждении заключения брачного договора. Моя мать никоим образом не препятствовала бабушке, хотя её судьбой и распоряжались так, словно она не имела своей воли и была всего лишь вещью, предметом интерьера.       Бабушка подавляла почти всех людей из своего окружения. Её острый и несколько честолюбивый ум находил множество путей и ходов, чтобы достичь той или иной цели. Многое давалось ей легко, а если на пути и вставали препятствия, она умела их обходить так, чтобы извлечь ещё и дополнительную выгоду.       Так и сложилось при браке моих родителей. Кроме небольшого состояния, бабушка видела в молодом Итане потенциал работы с финансами. Уж не знаю, как она сумела это разглядеть.       Мой отец, как и я, увлекался игрой на скрипке, но всё это было до брака с моей матерью. Она сама мне об этом рассказывала, говорила, что при первой встрече это было пламя, заключённое в человеческом теле, амбиции, идейность, творческий дух, но...       Во время второй их встречи, ночью, в саду нашего уютного дома, это был совсем иной человек. Мама сказала, что огонь в его душе сменился на сдержанность, серьёзность и осознание некоторой ответственности после беседы с моей бабушкой.       Перед ней теперь стоял будущий банкир, лучший банкир Уэлса. Как ты можешь догадаться, это произошло после того, как бабушка изъявила желание поговорить с ним наедине. В ту ночь в саду он сделал предложение моей маме, несмотря на то, что не был влюблён в неё, а она не испытывала к нему ничего, кроме простой человеческой симпатии, — Валентайн отвела в сторону одновременно улыбающийся и печальный взгляд. — Тогда, в саду, они впервые ощутили друг друга совсем рядом.       Мама рассказывала, что они были скорее хорошими друзьями и партнёрами, нежели возлюбленными. Впрочем, как оказалось впоследствии, обоих это устроило. Уже спустя пару недель была сыграна свадьба, мой отец поселился в доме дядюшки Ленни вместе с моей матерью и бабушкой.       С того самого момента вся жизнь моего отца стала вращаться вокруг центрального городского банка, в который его устроили родители, и в котором он стал этаким символом удачи. Через два года после совместной жизни моя мать забеременела. Женщина устало зевнула, глаза её мало помалу слипались, и морские глади зеркального взора исчезали за каштановыми ресницами всё чаще. Лора обняла себя руками и медленно опустила голову на плечо андроида. — И несмотря на то, какими они были... я так скучаю по ним, Коннор, — прошептала она, и на глаза выступили слёзы. — Я искренне счастлива, что тебе никогда не суждено испытать чувство тоски и потери, потому что это ужасно, — она сомкнула глаза и тихо сказала: — Без тебя я бы совсем потеряла рассудок. Спустя пару минут её размеренное тёплое дыхание уже обжигало шею восьмисотого. Она погрузилась в сон. По телу Коннора снова расходилось то странное ощущение. Жгучая жажда её прикосновений, и он изнемогал от переполняющей программу нежности, что испытывал к ней. Эта ужасная навязчивая мысль, что если бы эта женщина любила его, если бы он имел полное право признаться в чувствах, он бы мог заботиться о ней, мог бы говорить с ней ночами напролёт, мог бы взять за руку, должно быть, даже поцеловать... Но всё это лишь фантазия, он понимает это, когда смотрит на неё. Вот она, совсем рядом, её волосы щекочут щёку, её голова ощущается приятной тяжестью на плече, и аромат сирени проникает в синтетические лёгкие, а всё же прикоснуться к ней он не имеет права. Он только чуть повернул голову на звук открывающейся двери, как его прохладная щека коснулась горячего женского лба, и он прикрыл глаза от удовольствия, хотя ощущение это совсем незримо, почти фантастично. Спустя несколько минут молчания, Коннор тихо позвал женщину, но та погрузилась в глубокий сон, вызванный ужасной усталостью и измотанностью. Позади послышался шум шагов. — Вам не составит труда отвести дорогую Лору в её комнату? — с серьёзным выражением лица произнёс управляющий, забирая посуду со стола перед диванчиком. — Но ведь она крепко спит... — Я уверен, вы что-нибудь придумаете, куманёк, — дружелюбно сказал Бартли. Андроид проводил его смущённым взглядом, и перевёл глаза на мисс Валентайн. Он аккуратно прикоснулся к женской руке, нежно проводя по тонким пальцам, чувствуя как пульсируют маленькие, еле заметные венки на её запястье. — Проснитесь, мэм, я отведу вас в комнату, — тихо позвал он, чуть сжимая кисть Валентайн в своей руке. Но Лора была так вымотана после насыщенного эмоциями дня, что совершенно не реагировала, лишь тихо посапывала на плече андроида. Коннор собрался с мыслями, и единственное, что пришло в голову – донести её самостоятельно. Восьмисотый с бешено колотящимся сердцем взял молодую женщину на руки, умиляясь тому, как она прижалась к его груди. Может несознательно, а лишь из-за чувства холода, всё ещё пускающего по коже мелкую дрожь. У комнаты Валентайн ему встретился управляющий, с теплотой взглянувший на Лору, мирно спящую в руках андроида. Коннор тут же попытался объясниться, но Бартли просто коснулся его по плеча и тихо сказал: — Я всё понимаю, дорогой друг, я всё прекрасно понимаю, — мужчина приоткрыл восьмисотому дверь, впуская его в темное пространство, освещённое маленьким ночником. Андроид медленно внес Лору в спальню, Бартли закрыл за ним дверь, тепло глядя на обоих. Коннор осмотрелся и аккуратно уложил женщину на постель, как следует укрыв одеялом, в котором она сидела у камина. Затем сел на край кровати, рядом с ней. В его глазах она была очень красивой, и сколько он не смотрел, он никак не мог налюбоваться ею. Она напоминала английскую принцессу, с тёмными длинными волосами, с умным лицом, с прекрасной талией... Воспоминания о случившемся в церкви пустили по коже андроида электрический разряд, подтолкнувший взять женскую руку. — Больше всего я боюсь причинить вам вред. Мне следовало бы уйти, уже давно. Но я не могу. Порой мне кажется, что вы владеете мной, каждым моим чувством, каждым желанием. Дверь в спальню скрипнула, Коннор вышел из комнаты и прикрыл её. Тихонько прислонился с другой стороны головой и, коснувшись руками шероховатой древесной поверхности, тяжело выдохнул от безысходности. — Я люблю тебя... вас, — тихо прошептал он, тоскливо глядя сквозь дверь, что отделяла его от вечного блаженства. Коннор отстранился и, вяло перебирая ногами, направился в столовую, бессильно рухнув на стул. — Что это с ним, я не понимаю? Вот почему он не остался с ней? — удивлённо говорил Бартли, выглядывая из-за приоткрытой двери ванной. — А я не понимаю, чего ты добипфаешься, ещё и меня в это пфтянул, — возмущённо противилась Линда, пихнувшая мужа локтем в бок. — Я добиваюсь счастья для мисс Валентайн, — твёрдо отвечал управляющий. — С чего ты пфзял, что он, — Линда указала взглядом на Коннора, — её счастье? Ты наверное, совсем позабыл, что он – андроид! Это не человек. — Дорогая моя, ты видела как они смотрят друг на друга? А как они смущаются после этой своей прогулки? Уж не знаю, как тебе, моя дорогая Линда, но я вижу в этом андроиде больше человечного, чем во всей семье Диспенсеров. И разве мисс Валентайн, давшая нам дом и работу, всегда относившаяся к нам по-человечески, не заслуживает счастья? Мадам Хольм поджала губы, снова взглянув на андроида, устало глядевшего в потолок кухни. — Но стоит ли тебе пфмешиваться в устройство чьего-то счастья? — Моё вмешательство столь мало, сколь велики чувства этого юноши. Я всего лишь помогаю эти чувства проявить, — договорил Бартли, медленно открывая дверь ванной и возвращаясь в свою комнату вместе с женой так, чтобы удручённый тоской андроид их не заметил. — Лора для меня как дочь, ты знаешь, и я должен хоть немного позаботиться о её счастье.