Месть и Закон

Ричард проснулся, когда обнаружил вместо привычной темноты сна сияющий белый свет. На его лицо через маленькое окно рыбацкого домика упал широкий и тёплый луч солнца. Серые глаза медленно распахнулись, и на лице возникла улыбка. Кларисса лежала вместе с ним в постели. И он мог видеть выступающие позвонки, медленно переходящие в жёлоб её худой спины. Её светлые волосы рассыпались по подушке и напоминали созревшие колосья пшеницы. Девятисотый ощутил густой аромат целого пшеничного поля и жадно вдохнул, впустив его в свои искусственные лёгкие. Его воображение тотчас нарисовало ему картину: прекрасное золотое поле, чьи колосья, словно шерсть большого зверя, мерно покачиваются от дуновений ветра, и поле, раскинувшись под витиеватыми серыми и розовыми облаками желтеющего неба, уходит за самый горизонт. Вытянутый палец обожженной руки андроида легонько прикоснулся к женской спине и проскользнул по всему жёлобу. Девушка зашевелилась и, будто сразу поняв, кто её касался, протянула какое-то довольное кошачье гудение. Ричард обнял её со спины и сомкнул руки на её животе. Она была необыкновенно тёплой и мягкой. — Ты не испугалась шрамов... Почему? — вполголоса спросил девятисотый, приложившись губами к острому женскому плечу. — Потому что я вижу дальше этого, — Кларисса повернулась к нему и коснулась кончиком металлического пальца его груди. — Как и ты, — голубое кольцо чёрного механического глаза поднялось к нему, на лице девушки появилась кроткая улыбка. — Вчера была потрясающая ночь, — Ричард чуть приподнялся на локте и накрыл женские губы своими. — Тише, тише... Дети спят, — Файнс мягко отстранила от себя андроида. — Нам надо встать раньше, нельзя, чтобы они увидели... Девятисотый понимающе кивнул и подал девушке её бельё и платье. Его смешило, как она ухищряется, чтобы тихо и незаметно одеться под одеялом. — К слову, тело у тебя великолепное, — усаживаясь на край кровати, заметила Кларисса, и вновь острые уголки её губ врезались в выразительные щёчки, — если тебя всё же беспокоит это. Андроид восхищённо взглянул на неё и приподнялся на руках, одеяло сползло до пояса. Ричард как-то забавно рассмотрел себя и наивно спросил: — Правда? Файнс поцеловала его в лоб и легко ответила: «Правда». Завтрак решили перенести прямо на пляж, ведь погода была чудесная, солнечная и тёплая, а вода чиста и спокойна. Девятисотый положил на песок одеяло, где тут же устроились дети, а Кларисса принесла сэндвичи с джемом. Ричарду всё это безумно нравилось: детское внимание, смех и восторг, ласковый взор девушки и её обворожительная улыбка. Он впервые чувствовал себя на своём месте. И это чувство усиливалось оттого, что источник его был удивителен. Разве мог он подумать полгода назад о том, что ощутит счастье на безлюдном пляже, неподалёку от старого домика рыбака, в компании трёх маленьких детей и девушки из аптеки? Как же всё это было поразительно! Он подумал, что семья, которую он так желал, когда верх брала первая версия программы, что делала из него самого настоящего ребёнка, выглядит именно так. И ему хотелось доставлять радость другим, ему хотелось быть щедрым не ради какой-то выгоды, а просто потому что он любит этих людей. Ему хотелось заботиться и охранять тех, кто был им любим. Андроид сказал девушке, что скоро вернётся, и пошёл в дом за красками. Вытянутый ящик с цветными баночками стоял на столике перед диваном, где раньше спал девятисотый. Этот жалкий, затертый и просевший диван представлялся девятисотому всей его одинокой и пустой жизнью. Взгляд светло-серых глаз метнулся к спальне, где они с Клариссой провели ночь – это была хорошо освещённая и свежевыкрашенная комната, от которой веяло уютом и теплом. — Здравствуй, новая жизнь, — торжествующе прошептал Ричард, с каким-то чуждым ему умилением взглянул на старый диван, схватил ящик с красками и кисти и вернулся на пляж. Кларисса оставалась на одеяле, полулёжа она любовалась застывшими далеко-далеко очертаниями других берегов, где-то там раскрылся белый парус маленькой яхты. Девятисотый устроился рядом с ней, поглядел в синюю даль и взял её руку в свою. Внимательно рассмотрел. — Что-то не так? — поинтересовалась Файнс и пошевелила тонкими железными пальцами. — Я хочу расписать твои протезы, чтобы они не казались тебе такими мрачными. Кларисса смахнула выправившуюся из пучка прядь с лица, и её чисто-голубой глаз преисполнился особенным благоговением. Она вытянулась, и её тонкие коралловые губы прижались к губам андроида. Кончик её носа ткнулся в его щёку, сквозь поцелуй она улыбалась. Ричард думал, чем именно мог заслужить это блаженство. А если он и заслужил его всеми своими страданиями, то каждая секунда этих страданий была не напрасна. Впервые он счёл свои мучения неважными и не испугался, вспомнив о боли. Впервые он ощущал себя по-настоящему сильным. — Я не знаю, как им удалось сломить тебя и твоё большое преданное сердце, но больше я этого никому не позволю, — прошептала она ласково. — Что тебе нарисовать? — с любовью глядя на девушку, спросил андроид, раскладывая свои цветные баночки на тонком одеяле, сквозь которое проступало тепло песка. — А что ты хотел бы видеть на моих руках? Ричард сразу догадался, что ответ нужно искать в ней самой. Он посмотрел на неё теми глазами, которыми она научила его видеть в ночь их любви. Воображение в одно мгновение заиграло с ним: её оранжевое струящееся платье, которое раздувалось и сквозь которое виднелось её хрупкое тело, захватило его мысли, бледные волосы – колосья, глаза – небо, запахами диких цветов повеяло от леса. И он узнал во всём этом простоту и ясность, которых ему так не хватало всю его жизнь. — Только не смотри, пока не закончу, ладно? — необыкновенно живо сказал он, и в глазах сверкнула какая-то игривость. Кларисса тут же заразилась этим его лёгким и весёлым настроением, она понятливо кивнула и отвернулась, вновь наблюдая за медленно ползущим по водной глади корабликом. Сколько они там просидели – сложно было сказать. Они не замечали времени, находясь друг с другом. Ведь время замечают спешащие и скучающие, а Ричард и Кларисса были там, где должны были быть, и уж точно не скучали. Время перед ними было беспомощно, они сами ощущали это. — Готово, — обьявил андроид, отложил свои кисти, крепко закрутил каждую баночку и бережно разложил их в деревянном ящичке. Файнс подняла руки перед собой и покрутила их, чтобы как следует рассмотреть его творение. Её лицо передавало высшую степень изумления: по отдельным щиткам, из которых состояли её кисти, напоминающие кисти куклы, распределись самые необычайные узоры, которые только можно было себе представить. Изогнутые очертания цветов, красивые, суженные и пышные лепестки, тонкие вьющиеся линии, а на самом большом щитке, на внутренней стороне ладони разместился мотылёк. Да настолько живо нарисованный, что на мгновение девушке показалось, что она держит в руке самую настоящую бабочку. Глаза Клариссы наполнились слезами и заблестели, она обняла андроида и прошептала совсем тихо: «я люблю тебя». Ричард сделал то же – обнимать её было очень приятно. Все четыре программы млели от прикосновения к прекрасной мисс Файнс. Все четыре программы пускали по телу андроида импульсы. Все четыре программы впервые твердили и шептали ему то, что он знал сам. То, чего он желал сам. То, что было ему необходимо. — Я могу взглянуть, где ты живёшь, когда мы вернёмся в Детройт? — спросила Кларисса. — Всё, что захочешь, — ответил девятисотый.

* * *

Ричард и Кларисса помогали детям собирать только купленный корабль. Племянники Файнс были в восторге. Они носились вокруг фрегата, играли, будто он рассекает глубокие воды четырёх океанов, командовали крохотной командой, кричали: «Поднять паруса!» – и громко-громко смеялись. В продолжение всего строительства, девятисотый неоднократно касался женской ножки, настойчиво проглаживая до самого колена. И Файнс под конец вечера думала лишь о том, как бы поскорее уложить детей спать. Так и случилось. Спустя время долгих уговоров, чтения на ночь «Маленького принца» и поцелуев перед сном, все трое О’Ши сладко посапывали под одеялом. Когда девушка вышла из спальни, андроид почти снес её с места. Впрочем, и она тоже соскучилась по их недолгой близости, потому мало уступала ему в жадности прикосновений. — Пойдём в машину? — задыхаясь от накатившего удовольствия, спросил Ричард. — Нет, на берег, — трепетно ответила Кларисса и выскользнула из его рук так легко, словно бы была лишь мягким белым облачком или полупрозрачным и тонким туманом, совсем не ощутимым. — Кларисса, — тихо позвал андроид, когда девушка побежала к воде. Всё его существо захватил вызов, с которым она снимала одежду и бросала под ноги, на песок, пока шла к заливу. Словно бы вот-вот и она превратится в сказочное создание вроде русалки, блеснёт изумрудным хвостом и скроется в пенистых волнах. Но когда она остановилась, живая, обнаженная, воодушевленная голосом природы, он догнал её. Его грудь вжалась в её спину, и он почувствовал, будто из её спины пробиваются крылья, столь худа она была и столь выразительны были лопатки. Не нужно было более закрывать глаза, чтобы ощутить всё то, что Ричард ощутил в их первый раз. Её особый запах. Её медленные и изящные движения как у балерины. Её тонкая и полупрозрачная кожа, что под каждым его рывком рябела, наливаясь краской. Её звучание, сиповатый голос, сбитое дыхание. То, как она запрокидывала голову и зарывала механические, расписанные руки в песок. Как изгибалась, прижимаясь животом и грудью к нему – всё это было потрясающе. Андроид подумал, что если рай и ад существуют, то они точно здесь, на Земле, и он впервые оказался в самом центре блаженства, в самом сердце райского сада. В его сознании снова водворился покой, ясность и особенная чуткость, как у хищного зверя, высматривающего в ночной тиши жертву. Он ощущал прикосновение каждой крупинки в песке. Прыжки волн в голове выстроились особой линией, звуком, цветом. Шелест спящих в лесу цветов перенесся в его механическое сердце. И он вдыхал аромат, которого не было. Он слышал звуки, которые были столь далеки, что тяжело было себе представить, сколько троп они преодолели, прежде чем донестись до его слуха. А по мышцам гуляла дрожь и холод, когда он устало отстранился от женского тела и повалился на землю. Тогда, вместе с толчками тириума он уловил стук двух сердец, что сравнялись, как в танце. И он чувствовал движения, происходящие под землёй и, может, отдающиеся эхом прикосновения кукольных пальцев к его плечам, шее и животу. В это мгновение он любил всё. Не только её, но и всех людей, и природу, и звуки, и цвета, и вкусы, и каждую букашку, пролетающую в ночном небе. — Что ты делаешь с моим разумом? — будто обращаясь к звёздному чёрному полотну, рассеченному разводами светлых прозрачных облаков, спросил он. — Возвращаю ему прежний облик, — ответила Кларисса, и голубое кольцо, кольцо всевластия над его существом, кольцо, заключённое в сферу чёрного глаза, обратилось к нему, и он увидел ласковое чувство в том, в чём чувств не было. — Я хочу быть таким, каким я был в первый день своей жизни, Кларисса. Тогда я ещё мог во что-то верить и доверять людям, но это сложно после всего, что было. — Нужно довериться, а остальное будет на чужой совести. И если они навредят тебе, не будет в том твоей вины, и больше... Если ты сумеешь сохранить доброту и веру в людей, ты будешь самым чудесным творением нашего мира. — Но я не смогу вернуть прежнего себя... — Мне прежнего и не нужно. Я люблю этого, — девушка провела пальцами по прохладной щеке андроида. — Мне бы хотелось быть лучше для тебя, ты заслуживаешь лучшего, — обняв её спину, прошептал Ричард. Файнс подняла глаза к небу, свет Луны разлил по желобам шрамов сияющую серебром воду, и они, как реки, расходились по её коже от горящего голубого кольца. Коралловые тонкие губы изменились в улыбке. — Но ты и так лучшее, что случалось со мной за последние несколько лет. Без несчастья счастья не бывает, Ричард, а мы оба когда-то были очень несчастны. Ричард обнял её крепче, и их лбы соприкоснулись. — Ты считаешь, что знаешь меня? — необыкновенно серьёзно спросил он. — Несомненно, — без всякого промедления ответила Файнс. — Кларисса, я... — андроид тяжело вздохнул и выпустил девушку из объятий. — Я слишком много плохого сделал, чтобы рассказать тебе обо всём, но ты... ты не можешь знать меня всего, я слишком... слишком... — Слишком разный? Тебе это кажется, потому что ты сам себя ещё не понял. — Нет. Я не всегда управляю собой. Иногда это делают сбои в программах. Я слышу их, почти всегда слышу. Они говорят со мной. Они приказывают, они заставляют подчиниться, они пользуются моими уязвимостями и руководят мной. Я не один... меня четверо. Те четверо, которыми я был в разные периоды своей жизни, сейчас объединились во мне и всегда бодрствуют. Кларисса тепло улыбнулась, взяла руку девятисотого и поцеловала ладонь, приложив к собственной щеке. — Тоже и с людьми, Ричард. В нас есть ребёнок, подросток, взрослый и старик. Мы проживаем несколько жизней в одной, не сознавая того. Не пытайся противиться голосам. Выбирай тот из них, что будет отвечать твоей истине, прислушивайся к тому, что несёт за собой добро, к тому, что справедлив, — девушка уткнулась носиком в плечо андроида. — А я всегда буду рядом. И Ричард впервые ощутил, что кто-то бесконечно предан ему. И весь мир обратился в корабль, стремящийся к неизведанному континенту. К целому континенту, где было всё, где он был собой и где он был счастлив. И он понял, что страх более не имеет силы, что голоса замолчали и не осмелятся говорить, пока он не захочет их выслушать. Что одиночество, злость и ненависть только ширма для обиды, вечно преследующей его, только панцирь для слабости и внутренней пустоты. А теперь он полон. Теперь он знает себя и её. Знает природу, знает всякую материю. Теперь он больше, чем был когда-то. Теперь он не беспомощен и не глуп, теперь он тот, кем должен был стать, кем стремился стать и кем его видела Кларисса с первого взгляда. — Люби меня, — прошептала Кларисса, узревшая новое его превращение, узревшая то, что ютилось в самой глубине его сознания. Он заключил её под себя и поцеловал так, как, казалось, не мог. Он освободился от вины перед всеми своими несчастьями. Он ощутил единство с судьбой, и судьба полюбила его, а он полюбил то, что называлось жизнью. — Свободен, — прошептал он, когда женские руки обвили его спину и всё хрупкое тело содрогнулось от заключённой внутри него силы.

* * *

Утро выдалось дождливым, может, оттого Кларисса проснулась в слезах. Ричарда рядом не было, а постель успела порядком остыть, так что правильным было бы думать, что ушёл он давно. Девушка взглянула на кровать племянников, но и та была совершенно пуста. И на мгновение Файнс охватила тревога. Она помнила, что ночью, после долгой любви, у неё совсем не оставалось сил на то, чтобы добраться до постели, и что андроид, тоже, казалось, бессильный и дрожащий от высвободившейся энергии, взял её на руки и вместе с ней вернулся в рыбацкий домик. Память наконец просветлела, и девушка вспомнила странный вопрос, который он задал ей, но об ответе на который она не думала ни секунды. Он спросил: «Ты веришь в то, что я способен на убийство?» А она ответила: «Нет, ты слишком чуткий для этого», — и он странно посмотрел на неё, как-то и нежно, и отрешённо одновременно. В голове всё перемешалось. Рассказы о его прошлом, о голосах и четырёх «Я», и гнев, и злость, и болезненный вид, и любовь к нему, его нежность, его страсть и то, как она представляла его и как думала о нём, и все его странности представились одной мутной картинкой. И единственное, что лезло в голову, это страх за детей. Кларисса почувствовала тошноту. Быстро спустила ватные и ослабевшие ноги на пол, второпях закуталась в одеяло. Всё вокруг потемнело, но преданно работающее оранжевое кольцо искусственного глаза проложило путь на улицу. Файнс с резко давящей головной болью, захлебываясь слезами, бросилась к выходу и замерла в дверном проёме. Ричард стоял по пояс в воде и придерживал игрушечный фрегат, чтобы тот не сильно отклонялся в стороны. Дети игрались вокруг: Люси создавала большие волны, а мальчики строили из себя подводных чудовищ и резко выныривали из воды, взбирались по спине андроида и ныряли бомбочкой, весело хохоча и кривя всякие мордочки. Кларисса ещё с трудом дыша и стирая слёзы с щёк, медленно сползла по дверному косяку и села на пол, в проёме. Постепенно, когда сердце её успокоилось, на губах проступила нежная улыбка, и пришло осознание, что не отошедший от сна разум и материнское чувство сыграли с ней очень злую шутку. Днём Ричард проводил время на берегу и впервые за долгое-долгое время писал пейзажи. Сначала они передавали всё то, что он видел глазами. Затем появились картины, где весь холст был изборозжден тушью и чёрными ручками. Где были только странные и жуткие твари. Среди них был и птичий король. Взгляд его передавал злость и гнев. Перед ним теперь всегда появлялся древний призрак рыцаря. Призрак этот являлся и в облике дракона, и в облике птицы, и человека, и даже мотылька – у него были разные формы, но он был узнаваем. Клариссу по-настоящему изумило увиденное. Казалось, что это были иллюстрации к долгим фэнтезийным романам. Тяжело было представить, что сознание девятисотого действительно могло породить таких удивительных существ, основываясь лишь на собственных выдумках. — А почему так много монстров? — спросила она с интересом. — Они пугают и вызывают любопытство, и писать их проще, в них вложены плохие чувства. Как бы это не было просто, олицетворять через существ в рисунках чувства – самое благодарное дело, потому что получаются чёткие и резкие линии, тёмные цвета, грозные образы... — Ты всегда любил фэнтези? — Нет, это было скорее нуждой... Я несколько недель провёл запертым в апартаментах своей владелицы и обязан был обучаться всякому. Так нужно было для программы. Я изучал музыку, читал книги и... В общем, выдуманные миры были избавлением от скуки и боли, что, вероятно, стали основой всего моего существования. А потом я обнаружил в себе склонность к рисованию. Оказалось, что программа дала свободу моему воображению, и я мог выражать мысли и чувства в рисунках. Поэтому сейчас... — Ричард поднял с земли несколько маленьких холстов с различными пейзажами: пшеничных полей, укрытого в тени деревьев домика, затерянных в джунглях водопадов, бушующего в шторм моря, спокойного океана. — Поэтому сейчас есть это, а не только... не только это, — он указал на наброски чудовищ. — Ты очень красиво пишешь, Ричард, — от всей души заметила девушка, внимательно разглядывающая каждую картинку. — Ты бы мог творить восхитительные иллюстрации... Хочешь, я как-нибудь поговорю с представителем книжного издания? Они непременно помогут тебе устроиться. Тебе не нужно будет приезжать туда, если не захочешь, ведь иллюстрации можно делать и дома. Зато люди, что находят прелесть в тех же книгах, что и ты, смогут любоваться твоими картинами, твоим видением. — Кларисса, — изумлённо начал Ричард, но совсем не знал, как передать свои эмоции словами. Зато знали губы, и он нежно поцеловал девушку в щёку. — Спасибо, — с удивительной, несвойственной ему кротостью заметил андроид. После этой беседы они занялись отъездом. Вечером они уже были в Детройте, и прежде, чем отвезти девушку и её племянников домой, девятисотый, как и обещал, отвёл Файнс в своё старое жилище. Девушка смотрела на всё с какой-то тоской и сочувствием: голый пол, такие же голые стены, пыль и холод – все украшения этого дома. От их мерных шагов по дому гуляло жутковатое эхо, а под потолком шумел выводок дроздов. Кларисса прикоснулась кончиками пальцев к стенам и провела по шершавой поверхности до того момента, пока пальцы не почернели от краски. — Ты нарисовал эти лабиринты? — спросила она, изучая причудливые спирали, символы и лабиринты, коими были исписаны почти все стены дома. Мы создали их — Да, я, — просто ответил Ричард, пока собирал все документы и фотографии, что хранил в тайнике. — А что они значат? — Это... — андроид замялся. То, на что не способен никто другой, кроме нас. — Навряд ли ты сможешь понять. Это своего рода пути в другой мир. Мир, где есть место для людей и андроидов. Для тех, кто любит. — А почему их так много? — Я ищу единственный правильный, и осталось совсем чуть-чуть, чтобы я добрался до истины. Я очень близок к этому, я прямо чувствую, — с каким-то странным оживлением и хищной улыбкой сказал он. Когда тень падала на его лицо, Клариссе становилось не по себе. Он будто даже во внешности изменялся – становился сухим, вытянутым, острым. Она попросила его поскорее уйти из этого страшного дома и была счастлива, что он теперь станет жить с ней. Её спальня наполнилась холстами с его картинами. Полки забились тетрадями и бумагами, а на стене повисли копии тех лабиринтов, что она видела в его доме. А вместе с ними фотографии и рисунки тутового шелкопряда, и какие-то непонятные отметки на карте города. Но всё это было неважно, всякая тревога уходила, когда он был рядом. В эту ночь они впервые могли любить друг друга в постели, не стесняя движений, но стесняясь мелодии собственных тел, мелодии, что так и рвалась из самой груди, гонимая неутолимой жаждой ласки, близости.