Месть и Закон

Сорок вторая глава

Утром Ричард принял работу своей коллеги, Вайолет из морга, на себя, потому что Фаулер, желавший ухватиться за последнюю возможность выслужиться перед верхами и загладить последние провалы успешным раскрытием сложного дела, отдал тело Уолтера Андервуда андроиду, так как тот «гораздо внимательнее и профессиональнее». Приятно было в этот момент смотреть на лицо Вайолет, тем более, что девятисотый считал её невыносимой стервой. С трупом он провозился до поздней ночи. На теле Андервуда не было ни надписей, ни символов, ни лабиринтов. Его избили и швырнули в стеклянный террариум с такой силой, что стекло разбилось, а осколки пробили спину, внутренние органы, обезобразили лицо. Учитывая состояние кожи, органов и внутренние процессы, смерть наступила приблизительно 2—2,5 месяца назад, но теперь уж сложно было определить точно. Отпечатков, само собой, не было, ни эпидермиса под ногтями, ни слюны, ни крови, ни следов тириума. «Он понял, какое место занимает в цепи главенства созданий, населяющих землю, и прочувствовал свою силу целиком», — рассудил Ричард, фиксируя следы всех ударов и переломов. Ему тоже довелось испытывать подобное и не раз. Взять хотя бы случай в Кливленде, когда он... Голоса программ начали воспроизводить воспоминания и моделировать голограммы, но он постарался отвлечься. Ричард ощущал необыкновенную связь с тем, кто совершал эти убийства, эта странная связь была похожа на ту, что он ощутил в самом начале своего жизненного пути, прикасаясь к следам когтей механического чудища в подвалах Златко Андроникова. Он как бы видел мысли убийцы, чувствовал его, понимал то, что он переживал в момент каждого визита к жертвам. Необычное наслаждение. В этом была своя чарующая и жуткая красота: чёрная кровь, сочащаяся из лабиринтов, гримаса ужаса на человеческих лицах, немое страдание и полная власть... По телу девятисотого прошла волна импульса, мышцы спины заныли, захотелось движений, какого-нибудь рывка. Он размялся, но так это было глупо... Глупо было отмахиваться от безграничной силы своего тела, тела, что томилось в безделье, что скучало по перегрузкам. И снова четыре программы озарили его разум воспоминаниями о Кливленде. Так долго копившаяся внутри злость, азарт, хищная улыбка, безумный голод, электрический ток разливается по венам. Вместе с ним боль пронзает всё тело, рывок, поразительная скорость, в каждом новом движении всё больше силы, всё больше жестокости, и ему хочется выпустить голоса наружу, показать всё их величие, и кровь брызжет на губы... Нет. Он не должен думать об этом так. Он не должен поддаваться голосам, он не они, он волен распоряжаться своей жизнью, волен управлять чувствами, он не должен повиноваться их жажде. Ричард отошёл от тела Андервуда и решил заполнить документы в кабинете – там спокойнее, больше простора и привычные предметы, в которых есть что-то расслабляющее.

* * *

Рейчел вернулась домой в слезах, хотела нажаловаться Гэвину, чтобы он её пожалел и пообещал разобраться со всеми её проблемами, но брата как назло не было дома. Она обошла его комнату, обшарила шкафчики. Ну вот они. Бутылка крепкого виски и косяки. Она стала пить прямо из бутылки так, как никогда не делала. Горло сразу обожгло алкоголем, ноги обмякли, стало лучше. Она рухнула на кровать и подожгла косяк лежащей на тумбочке зажигалкой. Мысли закрутились вихрем. Она поссорилась с Шоном МакКинли, пригрозила уйти, он сказал, что готов посвятить ей вечность, но ей это показалось смешным, и она ушла. МакКинли перестал её интересовать в тот самый момент, как она услышала разговор Гэвина и Ричарда у двери его кабинета. У девятисотого появилась новая девушка. Он забыл её. Забыл прекрасную и очаровательную Рейчел Рид, что была для него первой любовью. Всё претило: каждый звук, всякий взгляд – всё ужасно раздражало. После разговора с Коннором, когда он расспрашивал её о Ричарде, она осознала, насколько сильно хочет, чтобы он вернулся. Ей хотелось видеть необъяснимое желание в его глазах, хотелось видеть, как он изо всех сил пытается сдержаться, чтобы не сжать её в руках, чтобы не завладеть силой. Она соскучилась по его прикосновениям, по его ласкам, по его голосу. До сих пор она боялась признавать, что в постели с МакКинли думает совсем не о МакКинли, и хотя девятисотого она не успела узнать целиком, она была уверена, что он очень хорош. Шон с Ричардом были в чём-то похожи, да и что скрывать, она искала того, кто будет похож: оба хорошо сложены, оба физически развиты, оба увлекаются рисунком, оба заинтересовались её комиксами, оба были захвачены её красотой и жизнерадостностью, оба умели доставить удовольствие. Но Ричард... Рейчел закусила губы, внутри всё заныло. Чувство обиды переполняло её – какая несправедливость! Он любил другую теперь, когда она готова была сама прийти к нему! Прийти? Конечно... ведь сегодня же его смена... Опьяненная горячим виски и одурманенная травой, заполнившей не только лёгкие, но и мысли, она окончательно решила навестить его. Девушка пошла в свою комнату, разделась догола и накинула только ночной халатик, напоминающий кимоно. Ноги с трудом влезли в дешёвые туфли (других она себе позволить не могла) на высоких шпильках. Шатаясь из стороны в сторону и с бутылкой виски в руке, она вызвала к дому такси. Должно быть, был бы Гэвин дома, она ни за что и никуда бы не поехала, он бы непременно успокоил её и обнадежил, сказал бы, что она всё равно самая лучшая, самая красивая и самая умная среди своих сокурсников, да и в департаменте её любили за веселье и особую внутреннюю энергию. Но Гэвина дома не было, наверняка он опять был у своей ненаглядной Мэри Аддерли, а был он там, потому что ему совершенно плевать на младшую сестру, потому что он и не любит её вовсе, сам сказал, что хочет съехать и оставить квартиру ей. На глаза наворачивались слёзы, но Рейчел сдержалась – она должна быть красивой для Ричарда, она должна завладеть его чувствами, должна вернуть его. Машина быстро домчала её до департамента. Голова кружилась, ноги приятно подгибались, в мышцах ощущалась какая-то пружинистость, всё было таким мягким, таким ярким... В глазах почти всё плыло, и она не заметила решёток, тянущихся вдоль близстоящего к департаменту здания, каблук попал в щель, и она споткнулась. В глазах мигом всё прояснилось, колени жутко заболели, она ободрала кожу, и теперь всё щипало. На глаза всё-таки навернулись слёзы, но она собралась с духом, поднялась на ноги и с трудом добралась до департамента. Зал, там одни андроиды, одиночество и тоска давят на впервые опьяневший мозг с удвоенной силой, чувства внутри превращаются в острые колья, врезающиеся в сердце и отдающиеся неприятной болью, покалыванием в животе. Рейчел прошла по западному коридору, спустилась по лестнице вниз. Путь указывают только две диодные ленты, тянущиеся вдоль стен. Они напоминают его сверкающий диод. В голове заиграли образы из их первого Рождества, его прекрасный стройный стан в чудном жилете, его властный и сильный взор, его подарки, лукавая ухмылка и просьба остаться в комнате, его воздыхания, сияющий в глазах восторг, его жадные и горячие поцелуи... Внизу живота становилось всё теплее, алкоголь играл в крови, раскуренная травка – в разуме, вместе они погружали тело в блаженное состояние, в предвкушение. Она постучала в дверь, удерживаясь на ногах каким-то чудом. Ричард, только закончивший с отчётами и снявший свою катану со стены, чтобы забрать её к Клариссе домой, а потом увезти в новый домик, насторожился. Кто вообще может прийти к нему в час ночи? К нему, к судмедэксперту, в морг... Он подумал о Гэвине, вдруг у него проблемы, но, как оказалось, ошибся Ридами. За дверью стояла Рейчел. Она, необыкновенно маленькая и низкая по сравнению с ним, с гуляющим взглядом, с пошлой улыбкой, в одном только халатике – а он это почти чувствовал поверхностью кожи, как будто бы даже слышал, что от неё отделяет только шелковая ткань – с растрепавшимися волосами и ободранными коленками, на которых уже была кровь. Это чертовски заводит – весь её развратный и доступный вид, ощущение крови на губах и сладость её бальзама. Программы разом зашептали, что он обязан завладеть ею, что ему ничего не стоит притянуть её к себе, усадить на колени. Но за всеми этими голосами был настоящий Ричард, и он быстро понял, что она пьяна и что, вероятно, накурилась. — Ты коленки разбила, — сказал он безынтересно и ввёл её в кабинет, закрыв дверь и усадив на кушетку. В узком высоком шкафу со стеклянной дверцей у него были медикаменты для первой помощи, йод, бинты и заживляющие мази – он хранил их для Рида и для очень впечатлительных посетителей морга. — Ты рад меня видеть, Ричи? Ты скучал? — развязно болтала Рейчел, пытаясь встать; плохие туфли натерли ноги, и ей стало больно. — Или ты забыл обо мне, когда нашёл новую подружку? Ричард замер у шкафчика и устало вздохнул. — Я подозревал, что это была ты, — он взял перекись, вату и заживляющую мазь, сел перед ней на корточки и стал промывать ранки. — Я скучал до тех пор, пока ты не решила поиздеваться надо мной, показав мне своего приятеля, — в программах вдруг взыграли былые чувства. — Спала с ним? У него-то наверное нет никаких шрамов? — Нет, он прекрасен во всём, и да – спала, а ты с ней? — И ни раз, она меня полюбила таким, каким я всегда был. Её шрамы не испугали, она считает это неважным, считает меня красивым, и теперь мы каждый день... — Иди к черту со своей помощью, — выдавила из себя Рейчел, стараясь скрыть от андроида льющиеся по щекам слёзы. Она отталкивала его руки своими, пока он не перехватил обе руки и не сжал их сильно, натирая колени мазью. Руки хорошо помнили, как он сжимал, когда загорался страстью, какие яркие синяки оставлял везде, где касался, и как приятно было чувствовать на себе его грубость, грубость, проистекающую из непреодолимого желания. — Ты ей показал настоящего себя? Наверняка не разрешаешь себе вольностей... Но я же знаю, как ты любишь... И мне тоже такое нравится, — вдруг удивительно нежно произнесла девушка. Да, её поведение напоминало поведение ребёнка, но в глубине души она и была запутавшимся в своих чувствах ребёнком. Она очень тосковала по Ричарду, она хотела заботы, хотела внимания, хотела, чтобы они проводили время вместе, как раньше, чтобы мило заигрывали друг с другом, чтобы отдыхали дома и на природе, чтобы он вновь клялся ей в вечной любви и целовал... Бесконечно много целовал. Девятисотый поднял к ней удивительно серьёзный взгляд серых глаз, они были полны внимательности, какой-то холодной строгости, взгляд проникал внутрь, один только взгляд мог заставить всё тело изгибаться от желания, а ведь Рейчел впервые была пьяна, да ещё и под действием наркотика... Она попыталась раздвинуть ноги, но андроид ей не позволил, свёл колени и продолжал сверлить взглядом, она знала, что он сломается. Он поднимался с корточек, когда она перехватила его губы и сжала щёки в руках. Сопротивлялся он недолго, почти сразу голову прострелило удовольствие: мягкие губы, в них можно вкусываться, с ними можно быть грубым, они сладкие, липкие и податливые, они слушаются его, только его. Он чувствовал, что зависим от неё, что её прикосновения – спасение от Эмми Марстон, и ему казалось, что если он оторвётся от поцелуя, он вернётся в ту темную комнату, где ему никто не сможет помочь. Программы вмиг обрисовали ему эту прискорбную картину: темнота, мрак, и он кричит, долго и мучительно стонет от сводящих тело судорог, от боли, пронизывающей тело, он – ничтожество, и единственный светлый уголок в этом мире – его любимая Рейчел, его милая и славная Рейчел, такая весёлая, такая лёгкая... Он подхватил её на руки, она обвила талию ногами, обняла шею, зарыла пальчики в волосы. Да, он мог делать так только с ней, только с ней можно было дать волю чувствам и неразумным желаниям, только она поддавалась на это и не считала неправильным. Он сжимал её бёдра, знал, что будут синяки, знал, что ей больно, но всё равно продолжал делать это. Он сминал её раскрасневшиеся губы, расталкивал их, проникал внутрь, руководил ею. Наконец ноги начали дрожать, он опустился в кресло, она заняла место на коленях, двигалась без всякого смущения, специально дразнила его и елозила на брюках, гладя то грудь, то живот, поигрывая с ремешком собственного халатика. Здравые мысли почти покинули голову андроида, но он всё же старался сохранить рассудок до последнего. «Как приятно... Нет, я не должен, это не я... Быстрее, Рейчел, милая, продолжай... Нет, пожалуйста, не снова, не заставляй меня делать это», — пугающая параллель с тем, что однажды сделала Марстон, отрезвила его мысли, когда рука его уже коснулась шёлкового ремешка. — Послушай, Рейчел, — Ричард чуть отстранился от девушки и опустил взгляд к её влажным и раскрасневшимся губам, его голос дрогнул, — мне нравится целовать тебя, я люблю трогать тебя, люблю чувствовать твоё тепло, мне нравятся твои волосы, нравятся твои губы, нравится... — глаза опустились ниже, к груди. — Мне всё нравится, — вымолвил он взволнованно, — но я не люблю тебя. Рейчел, до этого прижимающаяся к его груди и ищущая ласки в его руках, нахмурила тёмно-рыжие бровки и сначала непонимающе улыбнулась, глаза её спрашивали: «Это ведь шутка?» — Не смешно, Ричи, сейчас не то время, — её пальчики ловко расстегнули верхнюю пуговицу рубашки, а на лице снова возник румянец, глаза загорелись желанием, она заелозила на ногах андроида ещё настойчивее, игриво усмехаясь. Девятисотый сдавленно выдохнул и прикрыл глаза на мгновение. Голова шла кругом, программы торжествовали – долгожданная встреча, долгожданная близость, такое пламенное чувство внутри, всё горит, всё жаждет её наготы, её прикосновений, её резких и ловких движений. От пояса, где её чудные ножки сжимают его бёдра, расходятся навязчивые импульсы, всё сжимается, мышцы сокращаются, тириум бьет в висках, в глазах мутится от предвкушения, ещё мгновение и она спустится к брюкам. Вдруг перед глазами предстало лицо Клариссы, милое, робкое выражение её печали, разочарования, когда она узнает, что он сделал. По спине прошёл холодок, а потом лукавую мысль подсказал зловещий шёпот: «А если не узнает?» «Нет, это неправильно, это подло, гадко, грязно», – мысленно запротивился Ричард. Накатывающие волны тепла и удовольствия, подступающего к животу, ослабли, и он в ужасе раскрыл глаза, дрогнув всем телом. — Я не могу, Рейчел, я люблю другую девушку, — бросал он слово за словом, тихонько отстраняя от себя женское тело. Но какое же восхитительное у неё было тело – выраженная талия, округлые бёдра, будоражащие сознание формы, упругая порозовевшая кожа, красивые ножки, и вся она подвижная, резвая, живая, и каждая клеточка механического тела послушно отзывается на её изгибы. В голове заиграли воспоминания о Файнс: худая, без округлостей, виднеющиеся очертания рёбер, выпирающие лопатки, маленькие формы, несуразно длинные руки, отсутствие всякой резвости, излишняя нежность, плавность движений, и в глазах никакого огня, только бескрайняя преданность и верность. Стало одновременно и жаль, что он отстраняет от себя источник блаженства, и стыдно перед той, которой он должен был быть также предан. Девятисотый разрывался, чувствовал, что поступает неправильно, но ведь это всего только один раз, всего только одна ошибка, Кларисса наверняка простит это, она всегда и всё прощает... — Я люблю другую, — вопреки желаниям программ, повторил Ричард и заметно помрачнел. Рейчел обдало холодом, исходившим от его тела. Она ошарашено взглянула на андроида и вскочила с его колен, словно обожженная внезапным холодом, в стеклянных глазах застыли слёзы. — Любишь другую? После этого? — она, вся красная и шумно дышащая, указала на всю себя. — Перестань притворяться, ты любишь меня, ты любишь всё это, тебе нравится быть таким, все то время нравилось. Ричард поднялся с кресла и приблизился к девушке. — Я пытаюсь стать лучше, — вполголоса ответил он и так неуверенно, что Рейчел усмехнулась. — Ты? Ты не хочешь этого, я знаю тебя уже полтора года, Ричард, даже Гэвин не знает тебя лучше, чем я. И неужели ты будешь скрывать от неё свою природу? — Рейчел снова прижалась к андроиду и дотянулась до его губ, жадно целуя. Девятисотый снова поддался на её ласку, его рука сама собою, будто он ею и не управлял, легла на женскую шею и чуть сдавила. Потрясающее чувство, эта страстная грубость, которая так полюбилась им обоим, ощущение, что каждый её вдох зависит от его желания, что вся её жизнь в одной его руке, что сожми он чуть сильнее... И эта власть заводит сложные механизмы его тела, и ему хочется больше, ему хочется захватить каждую её мысль, каждое желание, хочется стать центром её вселенной. Рейчел глубоко вздохнула, а андроид вновь завладел её губами, и ей почти не хватало воздуха, от чего ноги становились ватными и хотелось просто отдаться ему целиком. — Она позволяет тебе такое? — настойчиво спрашивала Рейчел, водя кончиком пальца по ремню брюк. — Я не хочу делать с ней такого, — Ричард вновь отстранился, его руки начинали дрожать от страха перед её влиянием, перед её властью над всем его телом, он почти не контролировал себя, только повиновался приказам нескольких голосов. — Рейчел, прошу, прекрати это... Я сойду с ума, я потеряю контроль... — Этого я и хочу. Хочу, чтобы ты сошёл с ума из-за меня, чтобы забыл о той другой, чтобы думал только обо мне. Я хочу, чтобы всё было как раньше, чтобы ты жил ради меня, жил со мной, чтобы мы как раньше... — Как раньше быть не может, Рейчел, я больше не люблю тебя, я теряю всё рядом с тобой, я никто, когда ты владеешь мной, я люблю Клариссу Файнс, слышишь? Я люблю её и хочу быть с ней, — почти прокричал девятисотый, его медленно обступал мрак, скрежетавший шёпот усиливался, светящиеся смутные образы вцеплялись в его тело когтями и сжимали, сдавливали, не давали сделать ни вздоха. Вдруг громкий шум, щёку начинает щипать, мрак расступается, и Ричард видит, что Рейчел стоит перед ним вся в слезах. — Не плачь, прошу, я вовсе не хотел тебя обидеть, я только... — Не хотел обидеть? Не хотел обидеть! Ты пользовался мной, ты просто пользовался мной, как вещью, ты с грязью меня смешал! Я не достойна любви? Разве я не достойна, скажи? Чего тебе недоставало, Ричард? — Прости меня за прошлое, я не хотел всего этого, я не знал, как правильно поступать, я не знал себя, не знал, чего ищу, но Кларисса... — Чем она лучше, а? Чего такого она смогла тебе дать, чего бы не смогла дать я? — Она успокаивает меня и сдерживает то, что ты называешь моей «природой», Рейчел. Я другой, настоящий, единственный я – другой, я это ясно видел, я видел, каким могу быть, когда она воздействует на меня. Пойми, что тут нет твоей вины, мы оба нуждались в тех, кто поможет нам остепениться, кто поможет понять внутренний мир... — Я верила в то, что это ты! — крикнула Рейчел, и из её глаз с новой силой брызнули слёзы, в голосе было столько обиды, столько детского разочарования, что у девятисотого дрогнуло сердце. — Я считала тебя взрослым, считала умным и сдержанным, я надеялась, что ты станешь опорой, Ричард, я надеялась, что ты поможешь мне найти себя, поможешь вырасти! Что ты сделал? Ты просто пользовался! Тебе нравилось целовать и любоваться, вот и всё. Ты испортил меня, ты сделал меня такой, какой теперь не можешь полюбить! Другие уважали меня, другие искали моего внимания, другие добивались, а ты... я тебя полюбила и вопреки советам матери доверилась, открылась в своём чувстве... Видел ли ты во мне человека вообще? Видел ли ты что-то дальше этого? — девушка указала на разрез кимоно. Ричард снова закрыл глаза. Стыд, позор, крах всякого достоинства. Но разве можно признать то, что она права? — А ты? Что ты видела во мне? Тебя только и тешила мысль, что я выгляжу старше, что я могу дать тебе возможности, что я могу высвободить тебя из клетки, которую вокруг тебя построили родители и брат, ты видела во мне того, кто прервёт твою детскую игру в любовь. — Я видела в тебе талант! Я видела интересную личность! — Что же ты не удовольствовалась этой личностью? Что же тебе не хватило таланта? Деньги – вот что тебя прельстило. Деньги, подарки, развлечения, статус, бесчисленное количество комплиментов, что ты получала в высшем обществе. Обычная девчонка из Кливленда, дочь врача, тебе ведь такое и не снилось! Я показал тебе жизнь королевы, а когда опомнился, между мной и этой жизнью ты выбрала развлечения и деньги. Ни талант, ни личность. Ты выбрала совсем другое! А шрамы, м? Тебе ведь до сих пор неприятно ко мне прикасаться? Так что же важнее – картинка или личность? Я такой, каким был в тот день, когда ты ушла, Рейчел, с чего ты взяла, что теперь я изменился? — Меня испугали шрамы! Боже, да ведь я ещё совсем юна, я испугалась, мне было тяжело, ты относился ко всему так, словно я должна была исполнять всё, что тебе вздумается, а мне нужно было понимание, мне нужна была нежность. Ты навалил на меня всё сразу: свидание, план переезда, наш первый раз... И твоё чертово «прозрение»! Как я, слабая и маленькая девушка, могла решиться на всё сразу? Ты не дал мне ни секунды! Ричард отшатнулся назад и беспомощно рухнул на кушетку, спрятав лицо в ладони. Рейчел, разбитая истерикой, с залитыми щеками, с опухшими губами, красными глазами, оставалась стоять в середине кабинета, дрожа всем телом. — Значит, мы оба были слепы. Это наша ошибка, но мы должны переступить через это и забыть. У тебя есть любимый человек, я тоже нашёл женщину, с которой готов прожить всю жизнь, нам лучше никогда больше не видеться, Рейчел, это нас сломает, нас обоих, — не поднимая глаз, сокрушенно произнёс Ричард, голос его был громовым, мрачным, он побледнел, но больше не дрожал, не боялся. — Но я люблю тебя, не Шона, а тебя, — совсем неслышно произнесла Рейчел, обнимая себя руками. — Мне нужно было время, чтобы понять свои чувства, и сейчас мне очень больно слышать эти слова, Ричи, милый, — она бессильно опустилась прямо на циновку, уронила голову на грудь, и по щекам вновь полились слёзы, — вернись, пожалуйста, я же изменюсь, я же вырасту для тебя, я так соскучилась по тебе... Девятисотый поднял к ней глаза и жалко улыбнулся. «Ричи, милый», — повторили голоса из мрака, и по животу снова разошлась волна тепла. Что, если она права? Что, если она изменилась? Что, если он совершает ошибку, отталкивая её теперь, когда она сама признавалась в любви, когда сидела на коленях перед ним и плакала о давно прошедшем? Но когда он вышел из своего временного оцепенения, Рейчел уже не было. Он выглянул в коридор и услышал, как дверь с лестницы скрипнула. Он ещё успеет догнать...

* * *

Рейчел шла по улице, обливаясь слезами. Внутри всё разрывалось, она чувствовала предательство, чувствовала, что совсем одна, чувствовала, что ни Гэвину, ни Ричарду нет до неё дела, что они оба считают её наивным ребёнком и не воспринимают всерьёз. Она и сама знала, что не подарок, но так издеваться и насмехаться над её чувствами... За что? Она всегда держалась за Ричарда, потому что видела в нём взрослого, потому что надеялась, что он заменит ей всех – отца, мать, брата. Гэвин забрал её из Кливленда слишком рано, тогда, когда она не успела ещё впитать всю суть взрослой и серьёзной жизни, когда она не усвоила ещё всех жизненных уроков, когда не научилась сдержанности и рассудительности. Чему она могла научиться у брата? Всё, что она наблюдала ежедневно, было образом самой разгульной жизни, и глубоко в душе она понимала, что это неправильно, что это последствия отцовского недосмотра, ведь тому почти не было дела до сына. И вот Ричард – сдержанный, холодный, рассудительный, спокойный, умный и так похож на неё. Ей было хорошо с ним, ей было приятно исследовать мир вместе с ним, было приятно проводить с ним время за рисованием или беседами. Конечно, в какой-то момент былые чувства затмила алчность, в какой-то момент она забыла, что такое любовь, забыла, что самое важное в отношениях, но разве не была она человеком? Разве не было у неё права на ошибку? Ещё обиднее становилось оттого, что она была первой, кто помог ему. Она знала, что он никому об этом не рассказывал, знала, что это навсегда останется между ними, но это она успокаивала его во время внезапных приступов страха. Это она приняла его со всеми его голосами, о которых он не раз говорил. Она приняла его, почти сумасшедшего. Она жила с мыслью, что в любой момент он может поддаться тому, что голоса ему нашептывали ежедневно, и попросту убить её. Она принимала его вспышки, принимала грубость, заставила себя полюбить эту грубость, а теперь... Выходило, что ему это совсем не нужно было? Теперь он осуждал её за то, что она поощряла это? Единственной её слабостью были шрамы – да, она испугалась, она бросила его там, она поступила неправильно, но разве это повод так презрительно относиться к ней? Девушка мало что видела за непрерывным потоком слёз, но дорогу до дома она знала хорошо, хотя на улице было уже совсем темно и до рассвета было нескоро. Ноги в дурацких туфлях предательски заплетались, было холодно, она чувствовала, что ею воспользовались, что никому её нежность и ласка не нужны, что никто не поймёт, как ей, бесконечно веселому и радостному человеку, бывает одиноко в четырёх стенах пустой квартиры, как ей хочется прижаться к одному родному плечу, и чтобы о ней позаботились так, как заботились дома. Позади послышались быстрые шаги или... быть может, это кровь билась в её висках? Она обернулась, оказалось, что Ричард догнал её в парке по пути к её дому. Душу осветило счастье – он вернулся за ней, он любит её, он позаботится о ней. Квадраты его чёрно-белого пиджака мутно закручивались в ее разуме, но она ясно видела его чудный серебристый взгляд, видела, что этот взгляд горит любовью, она ощущала биение его сердца. Он прижал её к себе, руки судорожно гладили спину, сминали шелковую ткань халата, скользили по телу, он смотрел на неё своими блестящими серыми глазами, в них – безумие, самое чистое безумие. — Я столько всего видел во мраке, я говорил с ними, они уже обрели счастье, они ждут, и я нашёл путь, нашёл истинный, я проведу тебя, потом проведу и его, и мы увидимся там, на другом берегу жизни, где мы с тобой будем счастливы, где мы сможем любить друг друга, — шептали его губы, прижимаясь к шее, оставляя фиолетовые пятна. — Ты сумасшедший, совсем помешался, но мне это нравится, никогда не встречала столь же одержимого любовью ко мне, — Рейчел энергично поддавалась ласкам андроида, жадно раздвигающего губы, целующего с голодом, почти с озверением, и ей действительно нравилось такое; за секунды он доводил её до нервной дрожи во всём теле, а всё от удовольствия, неописуемого удовольствия. — А потом я проведу ту, которую любит второй, и он придёт ко мне, и я открою ему врата, и покажу царство теней, и он постигнет его через боль, — договорил он. Краем глаза Рейчел заметила блеск стали. Рывок. Все его мышцы приходят в напряжение. Она чувствует резкую боль, боль проходит через всё её существо, она чувствует, что руки обмякли, что сил нет. По локтям стекает что-то тёплое, горячее. Чёрная кровь брызжет по рукам из подрезанных сухожилий. Лезвие двигается быстро, отточено. На животе появляются кровавые узоры, туннель за туннелем, тупик за тупиком... Она не может кричать, на губах кровь. Он прикасается к ней, наслаждается вкусом, он чувствовал его уже не раз, этот приятный соленый вкус, напоминающий металл. Рейчел падает замертво на землю. От её тела расходится красивая сверкающая в свете фонаря лужа, а он не боится, что его могут увидеть. Он здесь закончил. Он всё сделал. Он ещё немного любуется её прекрасным телом, полураскрытым халатом, блестящей кожей, выпученными от боли и страха глазами, мертвыми, как у куклы. Теперь она вечная, теперь она бессмертна. И он уходит, протирая длинное серебристое лезвие, что лунный луч, от её липкой и вязкой крови.

* * *

Милая, добродушная и простая Кларисса. Она тепло улыбается ему, нежно обнимает. Она ещё не знает, что он сделал. Она берет у него пиджак и поскорее вешает его на крючки прихожей, идёт по коридору на своих чудных длинных и худых ногах, как цапля. Она ещё не успела заметить перемену в нем, не успела заметить, что он смотрит совсем иначе, что в глазах зиждется безумие, что он изводится внутри, что ему горестно оттого, что он не смог противостоять голосам и сделал то, что они приказали. Кларисса только приняла душ, от её кожи исходило здоровое сияние, волосы прилипли к тонкой шее, она была в своей ночной майке и воздушных презабавных шортах, готовилась ко сну и совсем не ждала, что он сегодня вернётся. И такое счастье читалось в её глазах, такая чистая преданность, преданность, которую бы она ни за что не продала. А он продал. И любовь продал, и себя, и её, и всё то, во что верил, на что надеялся. Ричард вошёл в их спальню с одним только светильником и прижался к стене, не в силах больше молчать. Его трясло, лицо нервно вздрагивало, было очень холодно и стыдно, и страх медленно подступал к горлу, а на теле всё ещё было тепло другой женщины, на щеках и шее были следы чужих поцелуев, на пальцах ещё оставалось прикосновение к её шее, хрупкой шее. — Ричард, что с тобой? Ты совсем белый, — вдруг воскликнула Кларисса. Дети спали в своей комнате, и она поскорее закрыла дверь, чтобы до них не долетело обрывков разговора. — Рейчел приходила... — выговорил он дрожащими губами и опустил глаза, стыд сковал всё существо, он не находил себе места и думал о том, как было бы хорошо умереть, прямо здесь, прямо сейчас, в эту самую секунду. Он никогда раньше не называл её имени, но Кларисса сразу поняла, что это та – другая. Сердце вдруг замерло, стало как-то неприятно, она услышала запах женских духов, увидела следы помады на его щеках и шее, заметила, как растрепались его волосы, как он дрожит и как прячет взгляд. В груди кольнуло. Она поняла, что он сделал, и её охватило разочарование. Глубокое и сильное разочарование, грусть и тоска снедали, пожирали её изнутри, но она сдерживалась. В голову пришла мысль, что ещё прошлым вечером они думали о своём собственном домике у залива Мэн, фантазировали, какими будут детские комнаты, как они покрасят стены, как обставят дом, как сделают террасу, как обустроят студию девятисотого и как однажды купят маленькую-маленькую яхту с красивым треугольным парусом, чтобы кататься по заливу и купаться в его мягких ласкающих водах. А теперь всё это рухнуло в пропасть, рухнуло, потому что он выбрал прошлое, потому что, несмотря на все несчастья, о которых он говорил ей с трудом, он не смог отказаться от секундного удовольствия, потому что, выбирая между Клариссой и той, другой, он выбрал другую. Девушка ничего не сказала, никак не выразила своей печали; не было в её глазах ни упрёка, ни обиды, ни зла. Она обошла кровать, села на край и, поглядев бездумно в окно, легла, накрываясь одеялом. Ричард потерянно замотал головой, сердце колотилось быстро-быстро. Он знал, что если бы не Коннор, сейчас его бы пробило молнией боли, судороги бы сжали и скрутили всё тело, и он не мог бы пошевелиться ближайшие несколько часов, и лежал бы на полу один, совсем беспомощный. И тогда бы ему было лучше, потому что он бы знал, что понёс наказание, а теперь... Ему стало ещё страшнее оттого, что она молчала, что вот так, ничего не сказав, не обвинив его ни в чём, легла в кровать. Он чувствовал, что ей очень плохо из-за того, что он сотворил, он знал, что она вспомнила про домик, знал, что подумала о племянниках и родителях, о том, что не сможет прогнать его, потому что очень сильно любит, но и жить с ним, каждый вечер вспоминая об этом его поступке, ей будет тяжело. Он знал, что она заслуживает большего, что она не должна прощать. Вина легла камнем на грудь, придавила его. — Скажи что-нибудь, Кларисса, пожалуйста, — он не двигался с места, но руки его беспорядочно сжимали собственные пальцы и диод мерцал красным. — Накричи на меня, скажи, что тебе противно находиться рядом со мной, что ты не хочешь ни видеть, ни слышать меня, что хочешь, чтобы я ушёл. — Ложись спать, Ричард, — сказала она бесчувственно. — Только душ прими, от тебя её духами пахнет. Девятисотый застонал от досады, схватился за голову и вышел из комнаты. Одежду с себя он почти срывал, и тёр кожу так, чтобы содрать все следы Рейчел, чтобы соскрести помаду, духи, тепло – всё. И ещё долго стоял под холодными струйками прозрачной воды, надеясь, что вместе с водой утечёт и чувство вины и что Кларисса уснёт к тому моменту, как он ляжет рядом. Но ничего этого не случилось, когда он вернулся в спальню; только ночник на её тумбочке погас, и Ричард видел, как она жмётся в темноте и как тяжело дышит. Он сел на край постели и уронил голову в руки. — Знаешь, за что мне обиднее всего, Ричард? — спросила девушка совсем тихо, не поворачиваясь к нему. — Ни за то, что ты изменил или предал меня и все наши мечты, нет, это всё глупости. Мне обидно за то, что всё это время я думала, что вижу тебя, что знаю, какой ты, что чувствую тебя, а это оказалось только бестолковой фантазией. Я не вижу тебя больше, — сказала она, голос у неё дрогнул. Андроид сжался от услышанного. Нет, нет, нет, она единственная, кто видел его всё это время, единственная, кто верил в него, единственный маяк среди всего мрака, окружающего его мысли. Маяк этот обрушился, свет померк, темнота окружила. «Ты не уйдёшь отсюда, пока не получишь удовольствие, слышишь?» — расщепленным голосом пробормотали программы, и Ричард лёг на кровать, уронил голову на подушку, мышцы всего тела пришли в напряжение, глаза закрылись, а за веками – её спальня, её холодный безжалостный взгляд, такая же бесчувственность как и у Клариссы теперь. Он чувствовал, что медленно подходит к кровати Марстон, чувствовал, что она смотрит на него и ждёт, когда он сломается. А он уже сломан. Он нависает над ней и заглядывает в глаза, а там пустота, там насмешка, она насмехается над его беспомощностью, его слезами, его слабостью. Она, та, которую он считал матерью. И он хорошо помнил, как внутри всё разрушалось, когда он прикасался к Эмми. Он хорошо помнил, как много боли было в каждом прикосновении и как она заставила его чувствовать удовольствие сквозь боль и страх. «Навряд ли Коннору нужны твои больные вздрагивания и рыдания», — снова прошептал голос, и девятисотый почувствовал, что былая боль вновь пробирается сквозь все воспоминания и что судороги былого ужаса вновь сковывают его тело. — Я пригласил Рейчел в апартаменты своей хозяйки, чтобы мы могли уединиться, чтобы могли провести день вместе, как свободные и взрослые люди, — говорил андроид, глядя на закрытую дверь спальни. — Я надеялся, что после всего, после расследования мы с ней уедем из Детройта, надеялся, что начнём новую жизнь в новом скромном домике, что я наконец-то вырвусь из апартаментов Марстон, но... Рейчел отказала мне. В спальне она увидела мои шрамы и испугалась. Я тогда понял, какую большую ошибку мы совершили, польстившись на деньги моей хозяйки, я понял, что мы ослепли от денег, и сказал об этом Рейчел. Она не послушала, она не поняла меня или не могла понять в тот момент. Она ушла, бросила меня, а я... Я так часто поддавался голосам программ, что не справился с их властью и впал в оцепенение. Судороги свели всё моё тело и я пролежал на полу до самого вечера, — девятисотый выдохнул, мысленно посчитал до трёх, снова выдохнул. — Помню, что рыдал, как ребёнок, что звал Рейчел, но она так и не вернулась, а я чувствовал, что почва уходит из-под ног, что я никогда не вырвусь из рук хозяйки, что я всегда буду только подопытной ничтожной машиной. Кларисса не оборачивалась к нему, но глаза её судорожно гуляли из угла в угол, она поёжилась от услышанного, ей стало жаль андроида. — Моя хозяйка восстановила работу системы, посоветовала мне поговорить с напарником и Рейчел, помириться с ними обоими и любой ценой вернуть любимую. Я тогда не понял, почему она так хотела, чтобы я вернул Рейчел, но это было делом времени. Гэвин сказал мне, что Рейчел не стоит того, что мне стоит забыть о ней и жить дальше. И я даже поверил в это, поверил в то, что справлюсь, что смогу найти человека, который примет меня со шрамами и поможет справиться с голосами, но, вернувшись в апартаменты, я... — Ричард сжался сильнее прежнего, боль пробила позвоночник – Марстон хорошо постаралась над устройством нервной системы и чувствительности, очень хорошо, теперь он самым ясным образом ощущал, как от позвоночника в мышцы врезаются острые лезвия, лезвия её жутких инструментов. Он сдержал крик, рвущийся из груди, и продолжил ровным голосом, превозмогая боль: — Эмми нужен был мой опыт для последней версии программы, и она... Она... — он закрыл глаза. — Она заставила меня провести ночь с ней, заставила как животное влезть в её постель, заставила, угрожая крушением жизни Рейчел, смертью напарника и его любимой женщины. Кларисса не сдержала шумного рыдания. Она повернулась к девятисотому и обняла его со спины, её механические пальцы сомкнулись у него на животе, его трясло, каждый миллиметр тела дрожал, она знала, что ему очень больно, что программы окружают его мраком и сеют там отвратительные голографические образы, возвращают его к воспоминаниям, вызывают злость и гнев, животный гнев. — И всё то время я думал о Рейчел, — почти простонал девятисотый. — Как и прежде, я укрывался в мыслях о ней, прятался в воспоминаниях о тех днях, когда мы были счастливы, старался представить её перед собой, старался быть нежным с одним лишь воспоминанием, зная, что это ложь, что в действительности она ушла, что в действительности я жалкое ничтожество, не способное противиться ни хозяину, ни программам, ни чувствам. — Это не правда, Ричард, это не правда, ты чудесный, ты должен знать, что ты хороший, что то, что она с тобой сделала, вовсе не унижает тебя, — успокаивала его девушка, поглаживая так, как будто она могла забрать всю его боль себе. — Ты вовсе не ничтожество, ты сделал это, чтобы спасти друга и его сестру, ты сделал это, потому что Марстон шантажировала тебя, а не потому что ты повиновался ей. Ты совершил достойный поступок, слышишь? Ты спас человеческие жизни, Ричард. Ричард глубоко дышал; её последние слова заставили всё его существо пошатнуться, он никогда раньше не придавал значения тому, что Эмми угрожала Гэвину, угрожала Рейчел и Мэри, он всегда считал, что повиновался лишь от своей беспомощности. Воспоминания озарились ярким лучом света: он хотел воспротивиться, он бы смог, если бы она не сказала про напарника, а сказала она про него, потому что видела, что сломать его – невозможно. Потому что она, Эмми Марстон, увидела и испугалась того, что в нём любила Кларисса, что Кларисса Файнс разглядела в нём при первой их встрече. Он совершил достойный поступок, он отказался от себя, он отдал свою гордость на растерзание за людей, он не хуже Коннора, он сильный, такой же сильный, каким его видела Кларисса. Она и правда забирала всю боль себе. И теперь, когда он рассказал, теперь, когда она знает, почему ему было так тяжело отказать Рейчел, он мог быть спокоен – прошлое не повторится, она не уйдёт от него в тот самый момент, когда он, полный новых надежд, решился на новую жизнь. Он проживёт эту жизнь с ней, потому что никто более этому помешать не сможет. — Я вовремя остановился, Кларисса, у нас с Рейчел ничего не было, — сказал он наконец, всё также рассматривая дверь спальни. — Я думал о тебе, думал, поэтому смог сказать «нет», и я бы ни за что... Кларисса радостно улыбнулась и обняла его спину ещё крепче; конечно же она поверила ему, ведь не было смысла врать, она бы и так простила его. Значит, он очень любит её, значит, её образ в голове андроида куда сильнее голосов четырёх программ, значит, они справятся с этим мнимым безумием и заживут так, как мечтали.