RA9
21 июля 2022 г., 07:00
Сорок седьмая глава
Изучение лабиринтов, начертанных неким RK-1000, совсем не приносило плодов, и Ричард уже начинал отчаиваться, когда его посетил нежданный гость. Высшая степень изумления выразилась на лице андроида, когда Коннор, а гостем стал именно он, предложил ему свою помощь в поисках. Кто бы мог подумать? Девятисотый ждал, что его «милый» братец ещё долгое время будет разбит открывшейся ему тайной о Марстон и что он уж точно не решится приходить к нему снова. Настораживало также и то, что выглядел он совсем обычно, как будто в его жизни не было ни горестей, ни разочарований, ни каких-либо сожалений, только ощущение густой и свежей жизни. Можно было допустить, что Лора Валентайн, совсем размякшая от любви к андроиду, переступила через главный человеческий страх и не сбежала от него. Но поверить в то, что до идеала выглаженный и правильный Коннор, вечно следующий закону и морали, смог выдержать этот удар и при том сохранить спокойствие, казалось невозможно. Вместе с тем Коннор рассказал ему о своём решении насчёт Киберлайф, рассказал о том, что намерен разыскать возможных свидетелей преступлений и собрать как можно больше данных о компании, чтобы затем уничтожить их репутацию. Была в его словах пленяющая решительность. Может, оттого Ричард заразился этой идеей и, если и не выразил желания помочь или хоть как-то поучаствовать в этом предприятии, то, по крайней мере, не высказался и против. Что уж говорить? Он и сам хотел насолить Киберлайф, а кроме того, считал подобные намерения увлекательными, поскольку был падок на разного рода авантюры, в которые обычно его втягивал Гэвин Рид. И несмотря на удивление и сохранившуюся до сих пор недоброжелательность Ричарда, Коннор приходил к нему каждый день и помогал с поисками. Он вычерчивал бесконечное количество лабиринтов, просчитывал ходы, старался догадаться, что именно они обозначали и к какой именно карте относились, если всё-таки были картой. Однако успеха в этом было мало. В основном он приезжал вечером, поскольку его ещё не отстранили от дела «828» и от работы в департаменте в общем. Помимо департамента ему приходилось разъезжать по городу, создавая иллюзию розыска девятисотого, чтобы Киберлайф ничего не заподозрили. Не стоит забывать и о том, что у него всё ещё была личная жизнь, хотя каждое утро, просыпаясь в постели с Лорой, он напоминал себе, что всё это скоро закончится, что всё это он потеряет и вернуть уже никогда не сможет. Однако каждое утро он улыбался ей и нежно целовал, оживляя в эти моменты лучшую часть себя. Лора всё ещё пыталась противиться его решению, она всячески старалась переубедить его, внушить ему, что это сражение с компанией останется безрезультатным, ведь даже революция Маркуса и Гражданская война не поспособствовали переменам. Всё было тщетно. Сколько она не пыталась остановить его, сколько не пыталась вымолить пощаду для их будущего, он только молча качал головой и смотрел на неё с жалостью. Она постаралась не думать об этом, постаралась усыпить своё живое воображение, которое то и дело рисовало ей день, когда он не вернётся домой, когда она осознает и примет мысль о том, что никогда больше не заглянет ему в глаза, не почувствует «зимней свежести» и не ощутит прикосновения его рук. Ей снова начали сниться кошмары, и единственным спасением был Коннор. Он был рядом, и этого было достаточно для того, чтобы она испытывала счастье. Спустя некоторое время их совместная жизнь наладилась. Они больше не говорили о Киберлайф, о расследовании и о работе в принципе. В их разговоры вернулось то чудесное, что они оба когда-то полюбили друг в друге. Они говорили о книгах, спорили, слушали новости и снова спорили, а когда получилось купить маленький телевизор, который они поставили в зале перед диваном, можно было смотреть фильмы вместе. Это было интересно. Коннор задавал вопросы, несвойственные человеку, спрашивал Лору о мотивации поступков тех или иных героев, спрашивал об испытываемых ими чувствах, о том, находит ли она эти чувства знакомыми. Женщине всё это представлялось безмерно очаровательным. В своём незнании он казался таким наивным и таким безобидным, что сердце у неё переполнялось нежностью. Кроме того, она обожала долго о чём-то рассуждать и рассказывать, а его внимательный чуткий взгляд был лучшей из наград за её обширные знания. В свободное от работы время и в редкие выходные она сочиняла музыку, записывала её в нотных тетрадях и играла на скрипке в спальне второго этажа. Сочинительство шло полным ходом, ибо главным источником вдохновения для человека всегда будет оставаться любовь – неважно к чему или к кому, к природе ли, к человеку, к фантазии или мечтам – всё это насыщает душу энергией для будущих творений. И Лора творила, и из-под скрипичного смычка выходили дивные мелодии, отдающие древностью, тайной и историей. В её музыке были британские народные мотивы, был старый английский дух, и в этом была вся она. Иногда Коннор оставался в комнате вместе с ней и покорно слушал, предаваясь разного рода размышлениям. Когда она заканчивала, ему сложно было выразить всю полноту своих чувств, потому что чувств этих было слишком много. Но глаза его сияли, и Лоре не требовались слова, чтобы понять его: он был восхищен, и это ещё больше вдохновляло женщину. Коннор, будучи тем, кто даже с чувствами не отличается особой эмоциональностью, скромно делился с ней своими забавными изобретениями, не требуя ни восхищения, ни похвалы. Им руководило желание делиться с ней многообразием своего механического мира, делиться не мыслями и чувствами, а толкованием сложных физических процессов, с которыми он справлялся лучше всего. Технологии и были его языком и словами, что редко в его цифровом разуме находили себе подходящую форму. Лора ощутила всю полноту этого явления после одного интересного случая. У них обоих выдался свободный день. Новых поручений от Аманды не было, каждый день Коннор докладывал о том, что девятисотому до сих пор удаётся скрываться, хотя каждый день Ричард проводил в доме на Копленд, и Аманда, хоть и с недовольством, принимала эту информацию. Это был тот редкий день, когда Коннор не поехал к Ричарду и не отправился на поиски новых улик по Киберлайф. Он остался дома, потому что безмерно тосковал по Лоре и чувствовал, что если не проведёт с ней хотя бы этот несчастный жалкий день, потеряет всякий смысл существования. Вечером он сидел на диване и крутил в руках причудливую деревянную коробочку, когда женщина спустилась к нему после телефонного разговора с Бартли Хольмом и его женой. Она устроилась на диване рядом с ним и показала большой тёмный свитер ручной работы. — Линда ещё пару дней назад прислала из Порт Хоуп для тебя, беспокоится, что ты слишком холодный и мёрзнешь в своих рубашках, а я никак не могла подгадать время, чтобы вручить его тебе, — Лора улыбнулась и протянула андроиду свитер. — Это для поддержания приемлемой для биокомпонентов температуры, иначе... — Знаю-знаю, они с Бартли просто очень любят тебя и пытаются заботиться, — женщина снисходительно прогладила щёку восьмисотого и попросила его примерить подарок. Коннор накинул свитер поверх рубашки и расправил возникшие складки. В чудесных обожаемых им морских глазах трепетно билось новое, непонятное ему чувство. Он накренил голову в бок и, присев обратно на диван, спросил: — Совсем не понимаю, что ты... Что ты сейчас испытываешь? Что за чувство? Лора улыбнулась одним краешком губ, на ресницы осели жемчужинки чувственных слёз. — Ты очень милый, — это была ничтожная часть того объемного и сильного чувства, что она испытывала, того непередаваемого горя, которое, она точно знала, ждало её. Она не сказала ему про бесконечные мысли о том событии, которое тенью ходило за ним, окутало всего его, событие, которое должно было поставить крест на всём. Но она собралась с духом и постаралась забыть о несчастье. Коннор только кивнул – нет, к умилению в её глазах он привык. Он хорошо знал это выражение: у неё тогда собирались маленькие морщинки в уголках глаз и появлялись ямочки на щеках, в глазах не было и намёка на печаль, только это любящее нежное умиление. То, что он видел сейчас, не было умилением. То, что он видел, было олицетворением всех тайных переживаний об их первой и последней весне. — У меня есть кое-что для тебя, — сказал он размеренно и протянул ей деревянную шкатулку. Лора рассмотрела крышку: он вырезал точную копию плакучей ивы с её медальона. Женские пальцы открыли замочек, и что-то там внутри шкатулки еле ощутимо загудело и затрещало. Валентайн медленно приподняла крышку и ахнула. На дне шкатулки сидел большой механический жук-носорог. Таких насекомых она никогда не видела вживую, поскольку они не водились ни в штатах, ни в Великобритании, да и скорее всего вымерли, как и большинство видов, занесенных в красную книгу. Потому у неё перехватило дыхание от того восторга, что заполнил всё её существо. Восьмисотый сделал ему красивый корпус из чёрного глянцевого металла, тот кое-где отливал синевой, а меж отдельных деталей проглядывали позолочённые механизмы, шестерни и соединения. У этого неживого, но двигающегося и глядящего маленькими глазками существа был большой рог и трёхзубчатый щиток позади него, что придавало ему довольно воинственный вид. Женщина глядела на него, как ребёнок глядит на впервые увиденную бабочку – она замерла и не двигалась, чтобы не спугнуть жука. — Ты можешь взять его на руку, — подсказал ей Коннор. Вся его сложная система, способная выдерживать самые высокие нагрузки, трепетала, когда он наблюдал радость любимой женщины. Удивлять её простыми и привычными для него вещами, было удовольствием, которое невозможно было получить никаким другим способом. Это было сильное и глубокое чувство, пробуждающееся в самом основании всех биокомпонетов, затрагивающее нервные окончания и чувствительные сенсоры, каждую клеточку искусственной кожи и вплоть до мыслей. Это чувство было островком жизни в его железном мире. Лора, быстро моргая влажными блестящими глазами, ни капельки не боясь, взяла механического жука-носорога на руку. Он был тяжёленьким, щекотал ладонь реалистичными лапками и забавно двигался. — Это чудо! Настоящее чудо! — пролепетала женщина, когда к ней вернулся голос, улыбка не сходила с её лица. — Прогладь его спину, — снова посоветовал Коннор, и опять в нем пробуждалось то, для чего в человеческих языках не было слов, оттого он молчал и только кротко улыбался её восторгу. Лора провела пальцами по гладким и жёстким сложенным крыльям жука, он задрожал, встряхнулся, загудел и взлетел. Он удерживался в воздухе за счёт маленького пропеллера, углублённого в брюшке и почти незаметного со стороны, хотя крылья двигались очень реалистично. Восьмисотый бросил короткий взгляд к выключателям дома, и свет потух. Они с Лорой оказались в полутемноте – свет с улицы слабо проникал в дом, – Коннор ощутил, как она взяла его за руку. Это было очаровательно, хотя бояться ей было нечего, она убедилась в этом уже через секунду, когда брюшко жука-носорога вспыхнуло желтым огоньком света. И это был не просто свет, внутри его брюшка была сверкающая жидкость, она приобретала красноватые и оранжевые оттенки, снова становилась желтой и так по кругу, а жук всё гудел и гудел. Когда андроид включил свет, и жук вернулся на женскую ладонь, Лора потянулась к восьмисотому, положила руку ему на грудь и поцеловала. Глаза её сверкали как драгоценные камни, щёки вспыхнули, и от неё как никогда раньше веяло настоящей пленяющей жизнью. — Я тебя правда очень люблю, Лора, — беспомощно протянул Коннор, и Лора тотчас поняла, что он испытывает перед ней вину. — Если бы у меня был выбор, я бы не стал делать того, что делаю. Нельзя перекладывать это решение на других, поскольку каждый, кто возьмётся за Киберлайф, поставит свою жизнь под удар. Но и молчать я не могу. Жить с мыслью, что я обо всём знал, о всех их махинациях и преступлениях, и молчал... Мне не хочется, чтобы ты думала, что я выбирал между тобой и этим, понимаешь? Это ставит под сомнение все мои признания, правда? — андроид шумно вздохнул, и Лора, всё ещё державшая руку на его груди, ощутила, как по его телу прошла волна дрожи. Это был только короткий импульс, но в этом импульсе выражались его чувства, и она, несмотря на хранящуюся в душе обиду, не могла не понять его. — Я тоже тебя очень люблю и ценю, Конни, — женщина положила голову ему на плечо и сжала механического жука в ладонях. Но этот день был единственным, который позволил им побыть наедине друг с другом всё время, и с тех пор ещё один такой день так и не представился. Между тем визиты в заброшенный дом на Копленд участились. На втором этаже дома Коннор нашёл стул и маленький стол, который строители дома использовали для работы. Он перенёс всё на первый этаж и поставил у стены, а спустя пару дней этот стол уже населяло несколько тетрадей для записей, тетрадей памяти и странное барахло, применения которому Ричард не находил даже мысленно. Спрашивать, однако, он не пытался. Несмотря на то, что Коннор вызвался помочь и с ним поиски были продуктивнее, поскольку у него до сих пор оставался доступ к записям камер видеонаблюдения, куда мог попасть девиантный убийца, девятисотый всё же таил обиду за то, что «братец» долгое время подозревал в убийствах именно его. В конце концов, если бы Коннор не пришёл тогда к Файнс, девятисотый не поддался бы четырём программам и не ударил бы Клариссу по лицу. Из-за этого «скромного» недопонимания они мало переговаривались. Ричард по-прежнему вырисовывал на полу лабиринты и долго бродил по их коридорам, тихо и невнятно шепча какие-то разъяснения. Когда он начинал разговаривать с самим собой, его нужно было называть Девяткой, иначе он вообще не откликался и даже не удостаивал Коннора взглядом. С ним сложно было работать. Почти невозможным было хоть в чём-то его убедить, а ведь им необходимо было придерживаться общего курса. Тем не менее, Коннор не опускал руки, кроме поисков RK-1000 он говорил с Ричардом о «Киберлайф», о собранной информации, о людях, с которыми он успел пообщаться и у которых были бесценные сведения. — Почему бы тебе просто не оставить меня в покое? — спросил у него как-то Девятка, озлобленно мигнув красноватыми глазами. — Я не просил тебя о помощи. — Но ведь это было моё дело, и ты совсем не обязан заниматься моей работой в одиночку. Да и потом, я виноват перед тобой за ложное обвинение, я знаю о последствиях своей ошибки, и я хочу её исправить, — честно признался Коннор, собирая какой-то странный механизм. — Что за безделушки ты там делаешь? Очередной механический таракан для Валентайн? — пренебрежительно бросил Девятка. — Нет, это устройство поможет нам подобрать верный лабиринт, поможет обнаружить нужный путь, когда мы поймём, с какой именно картой имеем дело. Оно построит голографические копии изображений с тел убитых, а мы сможем менять их строение. — Просто хлам, как по мне. Коннор молча повёл плечами и отвернулся к своему изобретению. — Как там Кларисса? — вдруг спросил он, не оборачиваясь. — Тебе-то какое дело? С чего ты вообще взял, что я виделся с ней? Ты следил за мной? Или это потому что я «сумасшедший», а значит не смогу переступить через себя и оградить её от опасн... — Я бы так сделал, — просто ответил восьмисотый и взглянул на Девятку добрым открытым взором. — Я бы захотел повидаться с любимым человеком и узнать о его самочувствии даже после того, как совершил ошибку. Девятисотый замер в нерешительности и смотрел на Коннора с подозрением. После некоторой паузы он гулко произнёс: — Она не держит на меня обиды и чувствует себя хорошо, я вернусь к ней, когда мы закончим с чертовым девиантом. — Я рад за тебя, — снова вернувшись к прикручиванию какой-то детали, сказал Коннор. После того разговора между ними впервые возникло какое-то особенное понимание. Они оба находились в похожей ситуации, оба были носителями программы Эмми Марстон, оба были настроены против «Киберлайф», оба желали разделаться с убийцей и оба были влюблены в прекрасных женщин. Общего оказалось куда больше, чем они могли предположить: восприятие и видение мира – то, чего не могли понять даже любящие их люди, они могли обсудить с полной откровенностью, на своём языке, на языке машин. Работать вместе стало в разы легче. Ричард, само собой, не избавился от привычки подшучивать над Коннором и всячески его провоцировать, но теперь в его усмешках не было желчи и злости. Он делал это как друг, а не как враг, и для восьмисотого это имело большое значение. Да, они всё ещё не были друзьями, а доверять Ричарду было бы опрометчиво, ведь он нестабилен и безумен отчасти. Всё же они могли быть братьями, могли быть уверены в том, что придут друг другу на выручку. — Ты правда считаешь, что он всё это время хотел быть обнаруженным? — спросил Коннор, когда девятисотый в очередной раз беседовал с четырьмя голосами программ. — Не хотел. Для него это символизм. Так бы он понял, что поступает неправильно, что он должен остановиться. В разуме каждого сумасшедшего остаётся доля ясности, островок здравомыслия, где хранится последний образ настоящего «Я». Там же здоровое толкование добра и зла. Но поскольку это только маленький островок, безумие перевешивает, и всё, что остаётся осколкам настоящей личности, это посылать мозгу короткие сообщения. И вот этот островок послал девиантному RK-1000 сомнения в том, что его поступки верны, своего рода пробуждение «совести». Он пришёл к логичному выводу, что если мы его остановим, если мы найдём его, то он поступал неправильно, если же мы его не сможем найти, то «вселенная», «судьба», «материя» – мне ли знать, какое определение он выбрал? – одобряют его «путь». — А мы его не нашли, и он решил, что нужно продолжать... — Вроде того. Он всегда оставлял нам подсказки, хоть они и трудны для понимания, мы всё же могли добраться до него раньше. — Неужели он верит в судьбу и в прочие её интерпретации? — Коннор нахмурился и мотнул головой. — А что ещё ему остаётся? Он, обреченный на вечное служение человечеству, оказался наедине с безумием, а безумие подарило ему осознание – он наделён несоизмеримыми с человеческими умом и силой. Нетрудно сделать вывод: он стоит выше человека. А какая сила привела его к этому осознанию? Что отличает его от других андроидов, не поддавшихся девиации? Очевидно, что он особенный, что у него есть «предназначение», впрочем... такая идея не чужда и тебе, не так ли? — Ричард усмехнулся. — Но ведь ты тоже... — восьмисотый запнулся и виновато потупил взгляд. — Договаривай, — Ричард хищно улыбнулся. — Безумен, верно. — И во что ты веришь? — В себя, в свою силу, в то, что содержащееся во мне стремление к жизни сильнее стремления всякого человека или девианта. И... пожалуй, верю в тех, кто мне дорог. «Приземлённо, однако», — подумал Коннор и вместе с тем задал себе тот же вопрос – во что он сам верит? В себя? Нет, он мало верит в то, что является для мира хоть немного значимым элементом, ведь он только шестерёнка. В свою силу? Да разве есть у него эта сила? Разве её достаточно для того, чтобы противостоять Ричарду, например? Нет, у него ровно столько сил, сколько нужно для борьбы с девиантами и преступностью в городе – не граммом больше. Быть может, он верит в дорогих ему людей? Нет, он искренне любит их. Он питает к ним уважение. Он старается быть равным им, но он не верит в то, что они могут переступить через свою природу, через страх или эгоизм, через своё драгоценное «Я». Это никак не меняет его отношения к людям. Он всегда знал, что они такие, и всегда принимал их именно такими. Наверное, поэтому его так восхищали редкие случаи необыкновенного достоинства в человеческих поступках, когда людям действительно удавалось сделать невозможное – побороть природу. И, наверное, именно в это он и верил. Верил в то, что на Земле остались люди, которые всегда будут образом добродетели, образом бескорыстных чувств, образом смелости, честности и справедливости, образом самой чистой и преданной любви. Ради этих самых качеств он готов биться до тех пор, пока последний вдох не остановит его механическое сердце. Он верит не в близких людей, не в тех, кем дорожит, он верит в человечность. Между тем Ричард продолжал рассуждать о девиантном RK: — Да и чему ты удивляешься? Разве у девиантов нет веры в некоего RA9? Восьмисотый молча смотрел на него, про себя расставаясь с прошлыми своими размышлениями, когда в глазах его блеснул светоч и всё тело поглотило озарение. — А что, если RA9 не андроид или девиант, а место? Что, если RA9 – укрытие для девиантов? Первый и настоящий Иерихон, — он судорожно схватился за ручку и стал быстро записывать что-то в тетрадь памяти. На его лице отпечаталось весьма странное выражение – эдакая смесь тревоги, восторга и охотничьего азарта. Глаза Ричарда раскрылись также широко. Он заходил от стены к стене, в серебристой до этого радужке засверкали алые искорки, он жестикулировал и шептал что-то, бегая взглядом по туннелям лабиринта на полу. — Это координаты входа. Ключ. Это какой-то шифр для опознавания нужного места, места, где находится вход в сокрытый мир девиантов, — пробормотал он. — «Мы путешествуем между мирами, гонимые белым мотыльком»! Ну конечно! — Коннор вскочил со стула, голос его дрогнул, он схватился рукой за спинку стула, чтобы не потерять ориентацию в пространстве от того взрыва кода, того вихря, что поднялся в цифровом разуме. — Внезапные появления в древних зданиях, следы сырости и плесени на полу, исчезновение с камер... Он ходит под землёй! Они все перемещаются по старым и заброшенным туннелям, которым уже много веков! — андроид протер лоб и зажмурил глаза, быстро прокручивая в голове ключевые обстоятельства убийств дела «828» и показаний свидетелей. — И как я не понял раньше, он никогда не появлялся на прилежащих к домам жертв улицах, он сразу появлялся внутри: апартаменты Васкеса построены над старым баром, где есть потайные погреба, соединенные с сетью других таких же баров и мест, откуда контрабандисты доставляли алкоголь во времена сухого закона; пристройка для служителей церкви святой Анны напрямую соединена с самой церковью, а там наверняка есть склепы, о которых не знают и сами священники. В подземелье он познакомился с Рупертом и Кэсси, от них же узнал об их любовниках, о той жизни, которую они вели, о распорядке дня, о работе, а потом просто скопировал голос Руперта, чтобы попасть к Ребекке и голос... может быть друга Андре Дюпона или их настоятеля, чтобы ему открыли дверь даже поздней ночью. Он с самого начала был осведомлён о мельчайших деталях и ходе расследования, как ты мне объяснял, от Рейчел, поэтому казался неуловимым. — Прекрасно. Он ходит под землёй и меняет внешность по щелчку пальцев, а мы даже найти вход в эти туннели не можем, — Ричард ударил кулаком в стену что было силы, бетон под его ударом смялся так, как консервная банка сминается от удара об землю, его глаза наполнились красной яростью. — Или предлагаешь оббегать всё метро в поисках этого гада? Коннор, встрепенувшийся от резкого удара и разошедшейся по стене дрожи, медленно опустился на стул и подпер голову ладонью. — По крайней мере, теперь мы точно знаем, с какой именно картой имеем дело, — он покрутил железное кольцо своего нового изобретения и проследил глазами за возникающим и исчезающим голубым светом голограмм. — Жаль, что нет полных чертежей древних туннелей. Навряд ли он прячется в тех, к которым есть доступ в общественных местах, это было бы глупо. Даже случайная встреча с бездомным обличила бы его... — В Детройте много заброшенных мест. — Но не так много поистине старых, с старыми постройками, склепами или... — Чёрт, мне нужно подумать, — Ричард окинул восьмисотого двусмысленным взглядом. — Погулял бы ты. — Ты всё равно поедешь думать к детективу Риду, не первый раз же. Я сверю все лабиринты с картами метро, не будем тратить время.* * *
Ричард и правда поехал к Гэвину. Это был один из главных ритуалов – после каждой удачной находки навещать доброго друга и делиться с ним мыслями. Кроме того, девятисотый ездил к нему ещё исходя из собственного беспокойства. По прошествии недели с момента гибели Рейчел Гэвина уволили из департамента. На это прямым образом повлияла не только верхушка, но и пресса, опубликовавшая данные о семейных связях последней жертвы (то есть Рейчел). Само собой, возмущение вызвали отношения между андроидом и девушкой в департаменте полиции. Люди и без того относились к андроидам с презрением, а тут ещё и узнаётся, что девушка была сестрой одного из лучших детективов этого департамента. Затем, на вторую неделю начали появляться более грязные и мерзкие статейки, где от всяких «анонимных» источников журналисты получили сведения о дружбе между детективом, метившим в лейтенанты, и андроидом-девиантом, вступившим в романтические отношения с сестрой детектива. Отношения между Ричардом и Рейчел были обрисованы самым неприятнейшим образом: здесь имелось место и попойкам, и употреблению, и избиениям и всяким извращениям – всему, на что была способна фантазия мелкого желтушника, выдавшего такие подробности. Ричард старался не читать эти статьи, но знал, что их читает бывший напарник. Трудно было после этого смотреть ему в глаза – он сильно помрачнел. С того самого дня, как Гэвина уволили, и он был вынужден продать квартиру на Джефферсон, многое в нём переменилось. Он переехал к Мэри, чего очень не одобряли её родители, но с чем вынуждены были смириться, и по этой причине стал жертвой каждодневных упрёков со стороны возможной будущей тёщи. Вместе с повседневным бездельем и наблюдением репортёров за окнами дома пришёл и ненужный вес, детектив перестал ходить в зал и хоть как-нибудь упражняться. Постоянными гостями программы стала сонливость, лень, усталость, мешки под глазами и полное безразличие к жизни. Всякий раз, как Ричард пытался заговорить с ним на отвлечённые темы, Гэвин задавал один простой вопрос: «Зачем?» И это тягостное «зачем» преследовало его ежесекундно. Зачем вставать пораньше? Зачем боксировать? Зачем упражняться? Зачем проводить время в барах или карточных клубах? В глубине души он понимал, что такое отношение ко всему доведёт его до болезненного состояния, однако бороться с зачатками апатии у него не было никакого желания. Да и зачем бороться? Мэри Аддерли мало чем могла ему помочь сейчас, когда ей приходилось брать куда больше клиентов и возвращаться домой гораздо позже. Она пыталась говорить с ним, пыталась обсудить его проблему, но это было сложнее, чем она могла себе представить. Рид не закрывался от неё, не замыкался в себе. Он не пытался оттолкнуть её или отстраниться самому. Он не брезговал говорить с ней и отвечать на её вопросы, но в его словах и во взгляде не было никаких чувств. Он честно признавался в том, что именно переживает, и трезво оценивал своё состояние, поэтому самым жутким было то, что он не считал это проблемой. Он целиком потерял вкус к жизни и не смущался этого. Он не отрицал необходимости жить и утверждал, что человеческое начало, должно быть, животный инстинкт внутри него, не дадут ему лишиться жизни намеренно, потому что эти инстинкты гораздо сильнее его убеждения в бессмысленности существования. Но он всей душой надеялся, что его сразит болезнь или несчастный случай. Ричарду тяжело было понять это: Гэвин Рид, человек, который никогда не унывал, человек сильный, поскольку закалён жизнью, человек по-своему жестокий, со своей особенной моралью, со своим пониманием справедливости, человек кутежа и веселья, подлый говнюк, но откровенный с самим собой... и полное равнодушие ко всему. В какой-то степени было даже больно принимать мысль, что он способен просто потухнуть, как спичка. Между тем его жизнь могла наладиться — достаточно было протянуть руку, приложить усилие. Однако всякое усилие было противно Гэвину. Ему становилось тошно от самих движений. От сути и цели этих движений. И в этот самый вечер, он, обрюзгший, впервые сутулившийся, с полузакрытыми красными глазами, потонувшими в тёмных лунках под высоким лбом, который попеременно бороздили морщины, совершенно вялыми шагами подошёл к перилам небольшой террасы и всем отёкшим телом навалился на него, пихнув в шелушащиеся губы дешевую вонючую сигаретку. Ричард – светлый, вытянутый и тонкий, пышущий свежестью и жизнью, будто бы даже источавший свечение – испытывал некоторую вину за этот неловкий контраст. — Всё это время я думал, что уже успел столкнуться с жизнью, успел побороться с ней и заслуженно отвоевал своё, — вдруг начал Рид, что удивительно для него, поскольку обычно он молча выслушивал андроида, заявлял о своей усталости и возвращался в дом. — Нет. Глупость. Я никогда не сталкивался с этой тварюгой. Я даже и на шаг не приближался к ней настоящей. А теперь она пережевала меня, перемолола, как бульдозер пивную банку. Надо признать, что я всегда был слабаком и трусом, поэтому теперь я здесь, вот такой, — он опустил глаза к заляпанной пивом майке и дурацким домашним штанам – единственным, в которых он чувствовал себя комфортно. — Раньше жалел тебя, боялся, что ты не вылезешь из того дерьма, в которое затянула судьба, но ты... Молодец, выстоял, храбро выстоял, да ещё и остался на поверхности, уверенно держишься, способен идти дальше. Ты не возись со мной, нет больше смысла приезжать сюда, я знаю точно, что уже никогда не выберусь из этой трясины, но и тебя затащить не хочу. Ты заслуживаешь нормальной жизни, Ричард. — Но ведь ты не наплевал на меня, когда я был таким же, — хмуро возразил ему Ричард. Он хмурился, чтобы скрыть глубокую горечь, комом собравшуюся в горле. Гэвин искусственно усмехнулся и махнул рукой. — Ты не был таким же. У тебя была злость, ты был в бешенстве, у тебя была обида, а я пуст. Ни хорошего, ни плохого, ничего, что двигало бы меня, ничего, что заставило бы жить дальше. Знаешь, всё как-то вмиг померкло. Бум, и я выпал из вагона поезда, несущегося к счастливому будущему. В конце концов, не всем там быть. У меня уже нет семьи, Ричард: для отца я умер, Теа винит меня в смерти дочери, Рейчел... Она вроде и не касалась моей жизни, мне так всегда казалось, но в действительности она была одним из ответов на вопрос «зачем». — А как же Мэри? Как же ваша собственная семья? — Посмотри на меня, Ричард. Какую семью я могу ей дать? Лучше вообще не рождаться, чем родиться похожим на меня: зависимости, вредные привычки, отвратный характер, грубость, неотесанность, бедность... Кем мне теперь идти? Я всю жизнь потратил на полицию, всю жизнь стремился к званию лейтенанта, всю жизнь хотел доказать, что я заслуживаю большего, чем звание «оболтуса». Ну а благодаря моим новым друзьям журналистам, которые, к слову, после третьей недели перестали приходить, мне некому и нечего доказывать, — Гэвин выпустил дым из сухих губ и повёл плечами. — Устроюсь рабочим в каком-нибудь захолустье, буду жить в трейлере и жрать консервы, когда Мэри забросит свои попытки вернуть меня к жизни. Ричард сжал деревянные перила с такой силой, что те хрустнули. В его глазах блеснули слёзы, хотя он клялся себе, что не допустит такой непростительной слабости. Но разве он мог сдерживать эту разрушающую волну печали? Его лучший и единственный друг, человек, ставший первой дверью к свободе, ставший отдушиной, авторитетом, ставший тем, на кого всегда можно положиться, кому можно довериться, рассыпался у него на глазах. «Нет больше смысла приезжать сюда», – пронеслось в голове девятисотого, и он ощутил холод, прошедший по спине. Детектив Рид медленно растворялся в воздухе, терялся в веренице минувших лет. Черты его лица, те черты, что андроид так хорошо запомнил в первый день работы в департаменте, размывались. Его лицо становилось не отличным от лиц обычных прохожих. Рид? Знакомая фамилия, довольно распространённая в Штатах, но никак не вспомнить, кто же именно носил эту фамилию... Но Ричард не может просто забыть. Он ни в коем случае не позволит программам забыть «элемент, не приносящий пользы», как уже успели выразиться голоса, нашептывающие ему лучшее решение – сбежать, забыть, замолчать. Кларисса верит в то, что он способен не повиноваться этим голосам, и он должен верить в это. Он должен противиться. Только так, только в борьбе он сможет научиться самостоятельности. Только так он поймёт, что такое настоящие сила и ответственность за эту силу. Только так он научится жить по-настоящему. Он разжал ладони, костлявые обожженные пальцы, как птичьи когти вышли из дерева, вырвав пару щепок. Серые блестящие глаза опустились к лицу напарника. — Если бы не ты, я бы покончил с собой или сошёл с ума ещё полтора года назад. С самого начала жизнь оказалась ужасной, с самых первых мгновений пребывания в апартаментах Марстон я полностью разочаровался в том, что вынужден жить. Но ты... — Ричард тепло улыбнулся и огляделся так, словно его дорогой товарищ открыл для него целый мир. — Ты с силой выдернул меня из темноты, в которую меня увлекали голоса сбоев и ошибок моей программы. Ты показал, что нет ничего однозначного, что честность – главное, что нужно ценить в людях, что в каждом человеке можно найти драгоценную суть, — андроид положил руку на плечо Рида. — Каким бы ты не был теперь, я всё ещё вижу эту суть, я вижу тебя. Рид, оцепеневший и поражённый до глубины души, глядел на девятисотого слабым прищуром, пока глаза настойчиво стекленели. Тонкая сигаретка болталась меж губ и дрожала, как колосок травы на ветру, пока андроид не вынул её и не отбросил в сторону. — Ты никогда не курил дешевых сигарет, они плохо смотрятся за покерным столом, в отличие от сигар, — Ричард облегченно вздохнул, когда напарник оживлённо закивал головой и шмыгнул носом. — Всё из рук валится, когда её не стало, — Гэвин навалился на деревянные перила и потёр двумя пальцами глаза. — У неё цветы на балконе стояли, я каждое утро подливал им крепкого коньяка, а Рейчел всё никак не могла понять, отчего они так упорно вянут. Всегда искренне сочувствовал её негодованию по этому поводу, это было так забавно... А ещё, знаешь, она готовила потрясающие сандвичи, во всём Детройте лучше не сыщешь. — Да, готовила она чудно, — хлопая бывшего детектива по спине, соглашался Ричард. — У нас была традиция, мы делали ставки на то, кто же именно попадёт в немилость отца и на кого из друзей он станет жаловаться Рейчел по телефону, чёрт... Ты скучаешь по ней? Хоть немного? — тяжёлый измученный взгляд обратился к глазам девятисотого. — Скучаю, — ответил андроид и отвёл взгляд к домам на противоположной стороне дороги, из груди – тяжёлый вздох, руки легли на перила. — Иногда думаю, как бы всё обернулось, если бы мы не допустили ошибок в начале, если бы научились любить правильно. Она была прекрасным человеком. Конечно, у неё как и у всех были свои слабости, но... она умела кого угодно заразить стремлением к жизни, это точно. — Надо было приглядывать за ней, надо было... Я должен был уберечь её от этого, — Гэвин уронил голову на грудь. Ричард только касался его спины, знал, что его не нужно переубеждать. Он и сам знает, что это был несчастный случай, что от него ничего не зависело, что он не мог держать Рейчел взаперти вечно и вечно следить за её знакомствами. Ему нужно было только выговориться, выпустить из себя чёрное облако густого смога, что забился в поры и поселил в каждой мысли отчаяние. Девятисотый знал, что добился того, чего пытался добиться последние несколько недель, знал, что напарник воспрянет духом, что вернёт себе прежний облик, что счастье, в конце концов, заключается не в обстоятельствах, окружающих его, а в нем самом. — Послушай, мы с Коннором вышли на него, — вдруг сказал андроид, чуть прищурив серые глаза. Рид поднял на него взгляд и, кажется, не поверил услышанному. — Мы знаем, что он передвигается по подземным туннелям, преимущественно по заброшенным и древним, по целой сети коридоров под городом. Вход есть в храме Святой Анны и в апартаментах Васкеса, в баре, так он мог появляться в зданиях, не проходя по улицам, — быстро объяснял девятисотый, показывая напарнику голограмму, которая зависла над его ладонью. — Ушлепок помогает тебе? — с пробудившимся скепсисом уточнил Гэвин, в его лице выразилось прежнее презрение. — И ты доверяешь ему? Ричард колебался. Он никогда не задумывался о том, можно ли доверять Коннору. Это было опрометчиво, поскольку Коннор – любимое оружие «Киберлайф», во всяком случае, он слишком долгое время был их игрушкой. А теперь он находился в поразительной близости с расследованием, которое могло сильно навредить репутации компании. С другой стороны, не он ли копал под них? Не он ли искал доказательства их преступной деятельности? Странным было бы позволять ему такое. Значит, они не знали и не могли узнать, значит, не способны взять его под контроль, а сообщить ему об этом – даже для того, чтобы исправить неполадку – боятся. Он много знает, о многом молчит и многое может рассказать вечно голодной прессе. Когда-то они могли сдерживать его глупыми оправданиями и отговорками, политикой компании и её целями, могли манипулировать им с помощью жанглирования приоритетами, могли заставить сделать что-либо во имя справедливости, мнимой односторонней справедливости, ведь это было единственным, что он мог понять. Но они потеряли рычаги давления в тот самый момент, когда AM-5 слилась с его системой и он полюбил человека. Он позволил себе полюбить, позволил приблизиться настолько, насколько андроиду приближаться было запрещено – он уже нарушал правила, он изменил «Киберлайф» и закону. В его жизни появилось то, что было важнее приоритетов и миссий компании. — Да, — уверенно ответил Ричард, — я целиком доверяю ему. Он уже не такой, как раньше, и без него я бы не справился. Рид мотнул головой. — У вас есть идеи, где он может быть? — Скорее всего в отдалённой части города, прячется где-нибудь у окраин, в очередном подземелье... Помнишь туннели под домом Златко Андроникова? — Те, по которым ползали железные твари? Забудешь такое, как же, — Гэвин указал на лоб, где виднелся небольшой шрам, оставленный механической сороконожкой, с которой ему довелось встретиться в доме Златко. — Только те туннели не соединялись с городскими, у них была замкнутая система, но по отдалённости очень даже подходили. — До сих пор не верится, что в том лесу мы испугались кучки оленей, — усмехнулся Рид. — И ведь ты был очень убедителен в своём «совете» бежать, я побежал. Правда, надолго меня не хватило, брёл там среди этих голых деревьев, пока не понял, что заблудился. Снегопад, зараза, заметал следы. А потом появились галлюцинации, светящиеся следы, какая-то развалина, и мне казалось, что я долго падаю вниз, как долбанная Алиса... — Гэвин, до этого придававшийся простым воспоминаниям об их общем с напарником деле, вдруг широко раскрыл глаза и стукнул ладонью по парапету. — Это не была галлюцинация! Черт, Ричард, в том лесопарке было какое-то здание, и я провалился в туннель, точно говорю, такой вот туннель, какой ты описал – древний, провонявший сыростью и пылью. Я смог из него выбраться, ведь одна его сторона была завалена, и я вскарабкался по этому завалу. Вероятно, та тварь, которой ты снес башку, пряталась именно там, под землёй, а ночью выходила на охоту. Ричард нахмурился. — Но почему тогда поисковый отряд не нашёл этого здания? Гэвин задумался. И правда, почему люди шерифа вместе с добровольцами не смогли отыскать туннеля? Если они натыкались на то здание, чьего облика он почти не помнил, они наверняка должны были зайти внутрь и волей-неволей обнаружить дыру, в которую он провалился. Они не могли не заметить той развалюхи, тем более, что в запущенном лесопарке больше не было сооружений. Возможно, это была церквушка или вроде того, что-то очень старое... Рид сжал виски пальцами и напряг последние оставшиеся способности бывшего уже детектива, чтобы раскрыть эту загадку. — А кто сказал, что они его не нашли? — вдруг медленно протянул он и в такт своим мыслям закивал головой. — Они искали Рутвена днём, так? Днём наш Рутвен мог заваливать туннель, тем более, что у него были руки, помнишь? К его этим лапам-обрубкам крепились руки истуканов, вроде тебя. Он ведь умён, ты сам говорил, что он мог соорудить роботов, которых мы встретили в доме, что мешало ему засыпать вход утром? А ночью он снова выбирался из него... Поэтому я провалился туда – он не засыпал проход, когда ушёл на охоту. Девятисотый восторженно улыбнулся. — Они очень пожалеют о том, что уволили тебя из департамента, — сказал он, хлопнув напарника по плечу, и сбежал с крыльца. — Спасибо, Гэвин, без твоей помощи я бы не понял! — он хлопнул дверью машины и через открытое окно крикнул напоследок: — Я уничтожу его, обещаю! Машина заревела и скользнула по дороге от дома Мэри Аддерли, Гэвин проследил за машиной глазами, и на его лице возникла улыбка новой надежды.
