Месть и Закон

Несмотря на то, что для Коннора с Лорой их последний разговор был достаточно важен, они всё же отложили все свои планы и ухищрения, на которые собирались идти, чтобы чаще видеться, потому что рабочая рутина затянула их с головой. Лору, как та и предполагала, по выходу сразу завалили несколькими пылящимися делами, в которые она должна была погрузиться целиком и полностью для лучшей отдачи. Коннор с ещё большим усердием исследовал данные по делу «828», параллельно занимаясь ежедневными делами, вроде расследований ограблений, поножовщин, домашних перестрелок и насилия, а так же единичных убийств. С Валентайн он встречался рано утром. Они гуляли с час по парку, разговаривали, обсуждали насущные проблемы или политику, как раньше. Однако никогда не давали волю чувствам, старались не смотреть друг на друга, не браться за руки, не обниматься, и само собой воздерживались от поцелуев, ибо всегда был риск, что их заметят. Впрочем, им всё равно было очень хорошо вместе, ведь каждый знал, что в глубине души другого для него таятся самые чистые и самые сильные чувства. Это заставляло быть оптимистичными. Про переезд Лора больше не говорила, а Коннор не спрашивал. Она однажды сказала ему, что траты на дом, лекарства и врача перестали мучить её, а она перестала наказывать себя лишениями. Сказала, что взяла в Индиго контейнер попросторнее и почище. Не сказать, чтобы он очень радовался этому, всё-таки он нередко думал о том, что когда-нибудь, войдя в спальню второго этажа своего дома, он увидит её спящее выражение на серой подушке и то, как она сворачивается калачиком и обнимает краешек одеяла. Да, должно быть, это будет самый чудный день в его существовании, а пока он и правда вынужден приходить в маленький парк недалеко от Индиго, чтобы насладиться её обществом, как в былое время. И потом вечером, на два или, если повезёт, на три часа. Время шло, они всё больше узнавали друг о друге, но о прошлом Валентайн с того самого разговора больше речь не заходила. Лору это несколько беспокоило. Она заговорила об этом вечером. Они встретились на 18-ой улице и гуляли какое-то время по набережной, а потом Лора попросила Коннора показать ей его «временный» дом получше. И они медленно двинулись в сторону трёх серых кубов. — Ты так ничего и не сказал, — оборвав тему разговора, вдруг заметила она и опустила глаза к земле. — Тогда? Когда ты рассказала о... — Да, я не говорила больше об этом, но мне думается, что это должно быть разрешено. Нам нужно обсудить это, — она подняла глаза к восьмисотому. Он показался ей излишне строгим. На самом деле тень так падала на его лицо, что вытачивала и так имеющуюся остроту черт, и он действительно казался серьёзным и строгим. — Я поторопился с выражениями. В тот момент я был напуган, не ожидал всего этого. Не мог смириться с мыслью, что ты, — он сделал паузу, на его волосы слетел цветочек каштана. Его плавный и крутящийся полёт в ночном воздухе показался очень красивым, андроид задумался о чём-то другом и так и не договорил. — Убийца, верно? — Лора обняла себя руками, её голос ослабел. — Когда я узнала, что это Эдвард застрелил моего отца, я пришла в отчаяние. Отчаяние от осознания собственного бессилия.       Полиция даже не пыталась искать. Ведь можно было определить, что выстрел был произведён до того, как мать вернулась. Можно было рассчитать, во сколько она вернулась, ведь даже в Уэллских магазинах есть камеры...       Я поняла, что полиции плевать и её наверняка купили, что друзьям моей семьи плевать, что ни поддержки, ни правосудия я от людей не добьюсь, а ведь я хочу справедливости. И отчаяние превратилось в ненависть, в жажду мести.       Это чувство так долго зрело во мне, так долго пропитывало каждую клеточку моего тела и каждую мысль, что пути назад, я знала наверняка, уже нет.       Сначала я сделала всё, чтобы семья Эдварда полюбила меня. Я была нежна с ним, я делала всё, чего бы он не пожелал. Я стала спать с ним, хотя одно его имя вызывало во мне приступ злости, нервную дрожь. Я приблизилась к нему настолько, что знала о нём каждую мелочь.       Я изучила бумаги его отца, брачный договор, рабочие документы, изучила и хорошо в этом разобралась.       Тогда я поняла, что они допустили катастрофическую ошибку – брачный договор работал в обе стороны одинаково, в случае моей смерти Грины получали всё, и в случае смерти Грина младшего я получала всё, что принадлежало мне по праву, всё, что принадлежало ему.       Вероятно, они сделали это, чтобы не вызвать подозрения у отца и нотариусов, но отец всё же отказался, потому что был умнее их, и тогда они... — молодая женщина шумно втянула воздух, и губы её дрогнули. — Но договор не переделали. Они всё же не отличались особой сообразительностью, или рассчитывали убить меня после нескольких лет сожительства.       Уверена, что этим бы занялась мать Эдварда. Она меня всегда ненавидела, особенно, когда я брала в руки скрипку. Никто из Гринов не занимался музыкой или каким-либо другим творчеством. Они только жрали, как свиньи, устраивали бесконечные пиры и развлекались: ездили по гостям, по курортам, устраивали всякие встречи, завешивали себя отличительными знаками, дорогой одеждой и украшениями.       И... когда такое едкое чувство, как ненависть, всё больше окутывает тебя, когда каждая мысль о мести, ты перестаёшь сознавать суть своих поступков. Ты перестаёшь задумываться о том, что плохо и что хорошо, перестаёшь задумываться о том, что такое мораль и как должен поступать хороший человек.       И я сделала всё то, о чём рассказала тебе в Порт Хоуп, — Лора порывисто опустилась на скамейку недалеко от дома восьмисотого, ноги больше не держали её, их пробила дрожь. — Но я даю тебе слово, Коннор, я клянусь, что не рассчитывала на убийство! — протянула она жалобно и ткнулась носом в его плечо, когда он опустился рядом. — Тише, тише, я верю тебе, я верю, — Коннор внимательно просканировал улицу. Она была пуста, наверное, это из-за малой заселённости и позднего часа. В конце концов, беседуя о её прошлом, они совсем потеряли понятие о времени, а был уже час ночи. И так как улица была пуста, он взял её за руку и утешительно погладил пальцы. — Честно, я не думала, что их убьют, я думала, что у них заберут деньги, всё до последнего, но не так... Я жалею о том поступке уже больше трёх лет. Каждый вечер я засыпаю с мыслью о том, что не проснусь утром и попаду в ад, и буду вечно мучиться там, и каждое утро я просыпаюсь, и каждый день проживаю в страхе, боюсь умереть, боюсь... Это постоянный страх, Коннор, постоянная тревога, — она прижалась к нему сильнее прежнего. — Я бы всё отдала, чтобы исправить то, что случилось с Гринами, но я вынуждена жить с этим. Вынуждена жить с чувством вины, и это изводит меня уже много лет. Коннор до сих пор не был приверженцем всего «божественного» и искренне не понимал, почему она так изводится по выдуманным вечным страданиям в адской бездне и вечным блаженствам в райском саду. Он чуть сжал её плечи и спокойно произнёс: — Если твой Бог действительно существует и он такой, каким ты его описываешь, то он знает наверняка, что именно с тобой произошло в Уэллсе. Он нает, что сделали те люди, и знает, что в их смерти нет твоей вины. Ты вовсе не отправишься в ад, всё будет хорошо, — поглаживая прядь волос на её плече, объяснил Коннор. Лора тихонько всхлипывала, всё больше прижимаясь к нему. — Ты правда так считаешь? — проникновенным голосом спросила она, будто допуская, что он может ей соврать. — Да, а ещё я считаю, что ты замечательный человек и не должна лить слёз по людям, лишившим тебя семьи, — немного строго ответил андроид, целуя женщину в горячий лоб. — Я люблю тебя, — тихо прошептал он. Молодая женщина положила одну руку на его плечо и потянулась к его губам своими. Если бы кто-то проходил в эту тёмную ночь по восемнадцатой улице, в свете одинокого фонаря он различил бы тени двух влюблённых, слившихся в один силуэт. Лору переполняли чувства. Не стоит и говорить, как на человеческое тело влияют долгие годы одиночества, отсутствие даже мимолётных романов, а она была одна почти четыре года. От поцелуя с восьмисотым у неё перехватывало дыхание, она чувствовала под руками его плечи, чувствовала свежий аромат стирального порошка, который напоминал ей зимний воздух, и движение его губ. Воспоминания о том, как капли дождя пропитывали его волосы, освещали искусственную кожу, скатывались по скулам вниз – всё заставляло её тело вожделеть. Она подумала, каково это, ощущать его совсем близко, чувствовать, что он становится неотъемлемой частью, что проникает в саму суть её существа. И желание накатило тёплой волной. Оно захватило всё, всё, что было в истерзанном вечной усталостью и ночными кошмарами теле. Она почувствовала особенную слабость, и его всё не хватало, хотелось больше одного поцелуя, хотелось ещё, ещё... Она сказала, что ей холодно. Коннор предложил погреться и поужинать у него. Она знала, что он хорошо готовит, но куда больше её интересовала возможность побывать у него дома. «Я хочу этого», – убеждала она себя, шагая в такт с ним к серому дому из двух бетонных и гладких кубов, с двумя сетками, оплетёнными высохшими стеблями цветов, с уходящим в тень крыльцом. Коннор считывал все изменения, происходящие в её теле – перевозбуждение. С ней такое бывало, когда прогулки были утомительными или рабочий день был трудным, долгим, выматывающим. Видимо, последствия её нервной болезни. Но андроид безусловно был рад тому, что она больше не теряет сознание, что голова у неё больше не кружится, и с равновесием всё хорошо. В любом случае, она поправлялась, а он уже думал, как можно ускорить процесс её выздоровления. В его записной книжке был расписан правильный режим сна, здоровое питание, определённые упражнения. Но это всё потом, когда он сможет за ней приглядывать... когда она будет жить с ним. Восьмисотому не было свойственно заявлять о своих желаниях напрямую, тем более, что он не хотел напугать её своей порывистостью. Однако с каждым днём он всё больше утверждался в необходимости принятия такого важного шага. Он очень хотел, чтобы они жили вместе. Так бы он мог заботиться о ней, следить за её здоровьем, и потом... Он очень боялся упустить драгоценные секунды любви, которой они одаривали друг друга ежедневно, а ведь это было самым приятным в его жизни. «Да», — мысленно рассуждал он, — «в конце недели скажу ей, не буду настаивать, только предложу... Или лучше будет выразить чувства? По-настоящему, открыто признаться, что я не просто предлагаю, что я хочу, хочу, чтобы она жила у меня... Так будет лучше, пожалуй. А если она подумает, что мне нужно от неё что-то такое... что-то недостойное?» — у Коннора мысль о близости всегда сообщалась с чем-то непристойным, но он не понимал, отчего так происходит. В действительности, он слишком сильно боготворил и возносил Лору, чтобы чувствовать себя равным ей. Да, она ответила взаимностью. Он знал, что она привязана к нему, что она скучает по нему на работе, что любит обнимать и целовать его, но прежние тревоги вместе с тем не ушли. Он мог быть только потребностью, предметом любви. Да и как он мог... как он мог приблизиться настолько близко? С её печальным любовным опытом это было бы жестоко. Да и от таких мыслей становилось неловко: как это он, машина, боевая единица в руках могущественной компании, мельчайший винтик большого механизма, пылинка в вечном течении истории, мимолетное воспоминание о техническом прогрессе, как он мог прикасаться к такому совершенному созданию? Разве можно было владеть ветром, небом, звёздами? Разве их можно было коснуться? Почувствовать близость с ними? Нет, они слишком хороши для него, и она слишком хороша. Слишком восхитительна для того, чтобы принадлежать ему, чтобы отдаваться. Жёлтая линия мягкого света рассекла графитовую дверь, та плавно отъехала. Коннор впустил женщину первой. Она шагнула за порог в тёмное и прохладное пространство. Эта приятная темнота легла на кожу ласкающей воображение тайной. Она пропустила по телу волну мурашек, заставила кончики пальцев терпеливо вздрогнуть. Восьмисотый не включал свет, их силуэты освещала лишь желтая линия на двери, но Лора быстро поняла устройство прихожей, расположение маленького диванчика и полок для обуви, худой вешалки, притаившейся в углу. Здесь было уютно, в большое пространство гостиной проникал голубоватый свет высоких окон с мелкими прожилками, и тень падала на гладкий пол синей сеткой. В глубине этой бархатной темноты, зернистой неизвестности, виднелись очертания лестницы, за ней – кухни... Женщина ощутила себя дома, ощутила, что тут её родной уголочек, тут, рядом с ним, и снова расчувствовалась. Он оказался совсем рядом, и она больше не могла сдержать душевного порыва. Андроид не успел ещё отойти от двери, как она прижалась к нему всем телом, белеющие в темноте руки сжали его щёки, выпирающие квадраты скул, что холодели порой и являли самую его механическую суть. Она прогладила их мягко и притянула его губы к своим, пропуская через себя внезапную страсть. Она целовала очень глубоко, и кончики пальцев поглаживали диод, повторяли его кольцевидную форму, скользили к коротким волосам на висках и ерошили их. Но ей всё было мало: она сгибала то одну ногу, то другую, когда почувствовала, как спина вжимается в стену, и её лодыжки скользили вверх, касались его колен и выше. И она ощущала, как он постепенно наваливается на неё, прижимает. Как тело его оказывается всё ближе и как от груди тепло спускается к животу, и всё тело уже неподвластно разуму. Коннор при всём удовольствии, заполнившем код программы, оставался собой до последнего. Он продолжал считывать её показатели и следить за ними пристально – вдруг она испугается своего собственного порыва? Она ведь не знала его достаточно, не знала целиком... Столько всего ещё было в нём, о чём она и не думала никогда, что, возможно, не интересовало её, но было важно для него. Она, в сущности, ещё не знала, за что любила его, не была уверена в чувствах, не любила по-настоящему, трезво, как он. У неё всё это было плодом влюблённости, страсти, временного увлечения. Нужно было время остыть, свыкнуться с новым чувством, а она... И потом, вдруг она захочет прекратить всё это, но не сможет? Коннора одолевали сомнения, потому что в ней был страх, потому что в некоторых её движениях ощущалась скованность, и, вероятно, глубоко внутри неё пряталась душа, которая совсем не желала делать ничего из того, что делало тело. Но всё это, конечно, было очень приятно. Трудно было объяснить, почему влажные и тёплые губы вызывали столько ответных импульсов, и ещё труднее – почему всё жжение и вся чувствительность ушла вниз живота. И Лора как знала, как будто видела насквозь все движения в его теле, всё течение тириума, весь процесс электризации, множество волн вибрации, что переполняли поверхность его корпуса. Она положила руку на ремень, и жжение усилилось вдвойне, стало почти больно. Вдруг восьмисотого пробило разрядом, разрядом сильным, пугающим. Это разряд пронёс его сквозь время, сквозь пространство, и он оказался в совсем другой комнате. Он не видел её, но чувствовал, что это совсем другое место. Он чувствовал, что ему страшно и плохо, и хочется сбежать, хочется, чтобы кто-нибудь оказался здесь, прямо сейчас, и защитил, спрятал от всей гнусности происходящего. Но что происходило там, в пустой комнате? Он не знал, не видел, но ясно ощущал, что уже делал то, чего от него ждала Лора, и это было ужасно, это его разбило, уничтожило, сломало. Гладкий пол. Холодная спальня. Тонкое и сухое тело. Жестокий взгляд. Боль. Слёзы. Страх. Чайки у крыши. Высота, несущая смерть. Глаза его быстро задёргались, и распахнулись уже дома. Жёлтый свет обрамлял лишь одну сторону её лица. Она была очень красива, и движения у неё были грациозные. И всё же он испытывал странное недомогание. Ему стало не по себе, хотелось прекратить. Коннор отстранился. Почти выпутался из её поцелуя. Положил руки ей на плечи, руки его показались необыкновенно тяжёлыми, взгляд похолодел, и квадраты скул, конечно, вслед за ним. Валентайн подняла зелёные глаза к его лицу, на ресницах осели слёзы. Она ощутила, насколько в этом доме холодно, насколько тут пусто. А потом вернулся разум, она отдернула руку от его ремня, перестала жаждать объятий, стало как-то одиноко, неловко. И потом... они гуляли всего ничего, а она уже вот так... Стало стыдно. «Затащила его к нему же домой, ещё и обманула, что холодно, и всё это...» — размышляла она. — «А всё это для чего? Неужели только из любви к нему? Нет, ты боишься, что без этого не получится, что это твоё обязательство, что это “супружеский долг”» — она обняла себя руками, покраснела, потупила взгляд. Воцарилось молчание. Коннор не знал, нужно ли ей рассказывать о странном подобии воспоминания, об ощущениях, которые он испытал там, или лучше промолчать? А Лора ощущала, как кожа вспыхнула от неприязни к самой себе. Когда же она научится управлять собой? Какой ужас, она ведь взрослый человек, для неё всё это не впервой. В отличие от несмышлёного робота, она многое знает об этих чувствах... А между тем, именно он сумел остановиться. И только сейчас она ощутила всю силу охватившего её страха – как хорошо, что он остановился. Она чувствовала, что не готова. Коннор сглотнул и шумно выдохнул. Взгляд у него перемещался меж тёмных предметов прихожей, те заметно искажались, как будто даже меняли свою форму. Он слышал её тяжелое дыхание, видел, как вздрагивает нижняя губа, как руки обнимают себя всё сильнее. «Ей страшно», — пронеслось в голове, диод на виске загорелся желтым. Восьмисотый взглянул на маленькую панель в углу стены, свет в прихожей и гостиной загорелся. Лора устремила взгляд туда, в эту незнакомую гостиную. Теперь она не казалась такой пустой и холодной, теперь женщина видела узоры на ковре у дивана, видела забавные кисточки, сам диван казался непередаваемо мягким, податливым, уютным, и стены, их шершавая поверхность тоже успокаивала, её хотелось коснуться. Стало легче. Андроид взял её под локти и подвёл к себе, поближе. Она ощутила то ласковое тепло, заботливое, любящее тепло, которым он одаривал её задолго до их признания, когда они ещё были только друзьями. — Ну, ну, всё хорошо, всё в порядке, — утешал её восьмисотый, когда острый женский подбородок опустился на его плечо и она зашмыгала носом. — Ничего страшного не случилось, я по-прежнему люблю тебя, Лора. — Я опять... опять эта слабость. Мне бы так хотелось быть свободной от всех этих порывов, мне бы хотелось управлять собой так же легко, как это делаешь ты, но три года одиночества... давящего одиночества, а теперь ты рядом. Мне стало так хорошо... — мокрая от слёз женская щека прижалась к шее андроида. — Почему же ты не говорила, что скучаешь так сильно? Я бы приходил чаще, нашёл бы время. — Я не хотела показаться навязчивой, не хотела надоесть, — всхлипывая, говорила молодая женщина. — Ну разве ты можешь мне надоесть? Разве не из-за тебя я приезжал в Порт Хоуп каждый день? Утро – поезд, день – работа, вечер – поезд, по такому распорядку я жил несколько недель. Неужели теперь, когда я знаю, что все мои чувства известны тебе, ты думаешь, что я пренебрегу всем этим? Что смогу отказаться от блаженства, которое мне дарит одно твоё существование? Лора чуть отстранилась и изумленно поглядела на андроида. — Я всё время скучаю, — виновато призналась она, — мне иногда очень одиноко, даже, если я знаю, что увижусь с тобой. Сколько это продлится? Месяц? Два месяца? Мы всегда будем вынуждены прятаться и бегать... от компании, от федерального бюро, от всех обстоятельств, которые нас окружают.       Эта мысль давит на меня, Коннор, она меня изводит. Осознание, что мы никогда не сможем быть достаточно близко, не сможем жить спокойно, вместе, не сможем любить друг друга, живя совсем рядышком.       И всегда будут эти ночные встречи, этот жалкий утренний час перед работой, эти робкие стеснительные поцелуи в темноте какого-нибудь безлюдного переулка... — она отстранилась совсем и вновь обняла себя руками. Голос у неё был удивительно ровным, печальным и в чём-то суровым. — Я хочу любить тебя без страха, хочу, чтобы ты мог прикасаться ко мне без сотни мыслей о том, видит ли нас кто-то или нет. Я не хочу скучать по тебе, Коннор, я хочу, чтобы нам всегда было хорошо, понимаешь? Коннор только кивнул, лицо его становилось всё более и более хмурым, он о чём-то усиленно размышлял. Лора подумала, что, может, переборщила с этим излиянием. Ей стало совестно. Всё-таки Коннор старался для неё. Старался находить свободные часы после работы, старался откладывать поиски девиантов, бесконечно врал своему куратору Киберлайф. Из кожи вон лез, чтобы пройти тесты на девиацию и повышенную чувствительность. Выискивал такие парки и улицы, гуляя по которым, они могли обняться, где их поцелуй не был бы замечен. Он отказывал лейтенанту Андерсону в их ежедневных встречах после работы, не ходил с ним в бар Джимми, не гостил у напарника дома. В сущности, он отказался от всей своей жизни, чтобы найти время для неё, а она всё требовала и требовала... — Нет, прости, я не права, это эгоистично... Я знаю, как много ты делаешь для меня и как сильно любишь, я ценю это, люблю это в тебе, я признательна. Просто, пойми, что я не хотела обидеть тебя, я только говорю о чувствах... — Я тоже скучаю по тебе. Я тоже хочу свободы. Хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Но это сложно. Ты должна понять, что это сложно. Я думаю. Каждый день думаю о том, как нам поступить, какой шаг предпринять, чтобы нас никто не разлучил, — Коннор отступил на шаг назад и посмотрел на женщину с мягким упрёком – не умел он на неё злиться. — Ты должна собраться и научиться ждать, ладно? Лора оживлённо закивала головой и вновь шмыгнула веснушчатым носом. — Конечно! — воскликнула она самым убедительным тоном. — Но ты понимаешь, почему лишения даются мне трудно... Я уже очень долгое время вынуждена заботиться о себе сама, эгоизм, он... Как болезнь поражает всё.       В доме Гринов я тоже чувствовала себя одиноко, и на самом деле, я чувствую себя так ещё с детства. Наверное, поэтому мне тяжело расставаться с тобой, тяжело думать о том, что это продлится ещё долго, особенно теперь, когда я знаю, что люблю тебя, — Валентайн ощущала себя очень плохим человеком. Она и без того знала, что эгоистична по отношению к другим людям, знала, что её слабость и возмущения сейчас совсем не нужны Коннору, что она должна быть сильной для него, должна помогать ему, а не только пользоваться им. Теперь она это понимала, теперь она чувствовала какую-то ясность, какую-то определённость. — Но я обещаю исправиться, обещаю сделать всё, что потребуется, обещаю проявить выдержку, научиться терпению. Я умею это, раньше умела, и я знаю, что должна делать, только дай мне время понять себя. Коннор улыбнулся такой её решительности, такому воодушевлению и самоотверженности. Это его Лора, это самая смелая женщина из тех, которых он когда-либо знал. Это самое прекрасное создание, которое он мог полюбить, и это создание готово научиться всему сызнова ради него, ради простой машины. Его заполнила благодарность, стало неописуемо приятно тут, рядом с ней, когда она давала свои обещания. — Ты очень хороший человек, ты должна знать это, — честно признался он и снова привлёк её к себе, чуть ощутимо целуя в губы. — Хочешь, я покажу тебе дом, а потом приготовлю что-нибудь? Женщина согласилась с большим удовольствием. По правде говоря, она никогда раньше не видела его дом и не бывала в нем. Её одолевал интерес, ведь дом всякого разумного создания – его душа, его разум, его внутренний мир, укромное место, где можно спрятаться от всяких ненастий. И она хотела узнать, какая она – душа машины. Кроме того, в желудке уже все опустело, и мысль о хорошем ужине прельщала как ничто другое. Когда она посмотрела все комнаты первого этажа, Коннор сказал, что последняя комната, на втором, пока должна оставаться для неё секретом. Её это детская игра в секретики позабавила. Почему бы не поиграть? А потом он пригласил её на кухню. Она взобралась на один из высоких стульев барной стойки и стала наблюдать за тем, как ловко он справлялся с кухонными принадлежностями. Сама она готовить почти не умела, если только что-то простое, вроде варки макарон или резки сандвичей, и никогда раньше не видела, как готовят мужчины (Эдвард был невообразимым бездельником), потому что и по ресторанам с открытой кухней не ходила. В этом было что-то... что-то привлекательное. Осознание, что он самостоятельный, её как-то подбодрило и позабавило в одно и то же время. Да и потом это напоминало своего рода танец: он делал пару шагов вправо к холодильнику, доставал продукты и, делая два шага влево, занимался резкой – быстрый ритмичный стук, и он чуть отклонялся в сторону, брал соль или специи, и обратно к плите. Женщина стала рассматривать его с ещё большим интересом: под белой, всегда до идеала выстиранной рубашкой проступали лопатки, они изгибались, вместе с ними и вся спина. Лора опускала взгляд ниже, у него была стройная талия, ровным прямоугольником переходящая в бёдра – это такая особенность строения мужского тела, бёдра меньше плеч и наравне с талией, отчего она не выглядит тонкой, женственной. Кухня наполнилась аппетитными дуновениями, пар, хлынувший к гудевшей вытяжке, пропитал воздух запахом лазаньи и теплом. Лора терпеливо заерзала на стуле, желудок заурчал, когда в нос проникли ароматы специй. Надо будет научиться у него. Она ведь должна быть женщиной в полном смысле этого слова. И ей очень хотелось научиться, очень хотелось прочувствовать эту женскую суть – заботу о любимом, готовку с мыслью о том, как приятно ему будет это пробовать... Она уперлась локтями в гладкую поверхность столешницы и положила голову на руки – ему ведь не нужно есть. Стало как-то печально. Ну, может быть, если он не нуждается в пище, то он может хотя бы пробовать? Есть за компанию, чтобы за столом ей было не так одиноко? А будут ли они когда-нибудь жить вместе? И как это будет? Это были её любимые мысли. Она довольно часто представляла, как будет засыпать с ним в одной кровати, как будет зарываться в его тёплые объятия, как приятно будет просыпаться утром и видеть его рядом, целовать его в щёку и приветствовать новый день. Как здорово будет гладить и его одежду тоже, чтобы он знал, что она любит его и тоже заботится, как здорово будет вместе заниматься приготовлениями к работе, причесывания, переодевания, душ... Она вдруг покраснела и постаралась отмахнуться от всяких других фантазий. Восьмисотый поставил перед ней чёрную тарелку с большими полями и приборы. Лазанья выглядела отлично, а он ещё лучше. Искусственные волосы у кожи чуть взмокли от пара, и лицо немного блестело. Маленькие чешуйки жидкокристаллического эластомера нового поколения приветливо поблескивали и источали свет, глаза довольно улыбались. Какой же он милый. Лора с большим удовольствием пробовала его маленький шедевр – это было безумно вкусно. В голову закрались мысли, что поначалу Киберлайф создавали андроида-кулинара, а не андроида-детектива, но и в том, и в другом преуспели. В чём ещё его мастерство достигало пика? Она поперхнулась и поскорее запила эти мысли пиммсом. Алкоголь немного расслабил её. Чего, собственно, стесняться? Он её мужчина, почему она не может помечтать о нем, пофантазировать всякое? И всё равно стало по-детски стыдно. У него-то такого в мыслях вообще, наверное, не было. Наверняка даже если и хотел, никогда не позволял себе мечтать о таком. Слишком уж приличным и сдержанным он был, слишком чтил этикет и слишком уважительно относился к её особе. Коннор пошёл закрыть окна гостиной, которые всегда открывал на проветривание ночью – он любил холод, а когда возвращался на кухню, задержал взгляд на молодой женщине. Она сидела на высоком стуле, округлые ноги были подогнуты, особо выразительными стали бёдра, талия чуть изогнулась, стала ещё тоньше, всё такое угловатое, острое... «Идеальная геометрия», – снова пронеслось в голове, а потом покалывающее ощущение на концах пальцев. Какие же красивые формы были у её тела, их хотелось погладить, её хотелось... «Погладить», — мысленно сказал он и ощутил всю силу этого слова. Бархатная кожа, тепло, мягкая податливость... Нет-нет, она просто ужинает у него. После ужина и, может быть, недолгой беседы он проводит её до мотеля, и они попрощаются. Нет, он не сделает того, о чём так долго думал, не скажет слов, что обжигали губы прямо сейчас. Хочу тебя. Но всё это, конечно, было глупым сопротивлением. Лора докончила ужин, восьмисотый всё убрал, вымыл, пока она знакомилась с его нескромной библиотекой, они поговорили о лучших из его книг. Снова спор зашёл о политике. Обсудили положение в Антарктиде, санкции, объявленные России, долгие дебаты на федеральных каналах и ночной выпуск интервью с одним из талантливейших политологов. Лора внимательно слушала его «лекцию» о виниловых пластинках и их устройстве, а потом помрачнела, заметив, что часы на голографическом кольце показывают третий час. — Мне пора, скоро начнёт светать, я совсем не высплюсь... — она недовольно фыркнула – и почему с ним время летело так быстро? — Проводишь меня? Коннор кивнул тоже без особого удовольствия. Вздохнул, отвёл глаза к темной улице, виднеющейся за окном, в глупой надежде, что время не осмелится их разлучить. Они прошли в прихожую, восьмисотый подал женщине лёгкое зелёное пальто с красивым воротником. Она просунула одну руку, затем вторую, ещё раз вздохнула. Потом взгляд её обратился к андроиду, а тот глядел с какой-то очаровательной виной. — Я бы мог проводить, но я подумал, что ты... — он робко подбирал нужные слова и боялся сказать то, что так беспощадно жгло мысли и губы. — Я подумал, что ты захочешь остаться. Лора изумлённо распахнула каштановые ресницы и застыла в недоумении. Сердце дрогнуло – раз, два, три, волнение запульсировало в висках, заполнило грудь, и та вздымалась медленно, красиво. — Я не настаиваю, нет, я просто... Может, ты хочешь, может... Нет, так неправильно... Как бы это... — он всё собирался с духом, чтобы признаться. — На самом деле, это я хочу, чтобы ты осталась. И осталась навсегда. — Хочешь, чтобы я?.. — Чтобы ты переехала ко мне, — наконец заключил он, и руки без его ведома обняли женскую талию. — Я изменю настройки твоего голографического кольца и ушного гарнитура так, чтобы они выдавали отличный маршрут от того, что ты будешь делать на самом деле.       Для ФБР ты будешь ездить в свой собственный номер отеля где-нибудь тут, на 18-ой, чтобы в случае, если ты понадобишься, ты действительно могла оказаться тут. Ты говорила, что они не будут смотреть, но на всякий случай...       Я хочу нас обезопасить. Камер тут мало, их расположение я тебе покажу, старайся обходить их так, чтобы не попадать в их поле зрения... Восьмисотый хотел сказать ещё что-то, но его губы вновь ощутили нежные розовые лепестки, вновь ощутили живое тепло женских рук, обнимающих щёки. Они дошли до мотеля быстро, будто шли по какому-то чрезвычайно важному делу. Вещи тоже собирали быстро, как будто сбегали, сбегали от времени, от реальности, от ночи. Сели в пикап Валентайн, она доехала до отеля, в котором якобы теперь должна была жить, и оставила машину поблизости (от дома Коннора до машины было идти минут пять, всего два-три квартала). А потом они оказались дома, восьмисотый попросил её не разбирать пока всех вещей, а взять только то, что понадобится для сна. Пока Лора была в ванной, андроид приготовил спальню первого этажа – это было временно, ночью он собирался разобрать верхнюю спальню и обустроить её поуютнее. Лора была в одном из тех одеяний, что делали её самой обычной живой женщиной, что делали её куда более понятной, более близкой, более родной, более желанной. Наверное, если бы час не был таким поздним, и они оба бы не устали так сильно, Коннор дал бы волю чувствам. Но единственным проявлением любви стали поцелуй в лоб, когда женщина была уже в постели, и пожелание доброй ночи. Он прикрыл за собой дверь, и шум его шагов медленно отдалился. От постели отходил аромат той же приятной свежести, того же приятного стирального порошка, её любимого теперь. И она ощущала себя гораздо лучше, ведь одиночества больше не было. Она была у него дома, она была с ним. Они наконец были вместе.