Месть и Закон

Тридцать восьмая глава

Вся его суть проникалась наивной робостью, когда он вдыхал запахи, наполняющие её сад. Когда пыльца, скрывающаяся в спящих бутонах, не витала более в душном дневном воздухе, а осела на землю вместе с дождем, и сквозь прохладу, сквозь дымку, застлавшую тропу к каменному дому, вверх вздымались свежие сочные ароматы листвы, цветов и травы. Все окна дома были темны, и всё же он боялся быть увиденным, боялся стать узнанным после того, как стремительно выскочил из её комнаты и почти слетел с крыльца, как в безумии. Он хотел видеть лишь её. Лишь её светлый и мягкий облик, источающий вечное и необъяснимое сияние, мог унять бурю, разразившуюся в его разуме. А вместе с тем сердце его истосковалось по её чудному голосу, глубокому, звучному голосу, что всегда на грани с пением. Он обогнул крыльцо, прошёл первое окно комнаты, что была временным его прибежищем, прошёл второе и вот... Серую дымку пронзают желтые лучи старого светильника на тумбе у её кровати, комнату скрывают персиковые занавески. У него так много мыслей, так много он должен сказать ей, в стольком должен признаться. Столько всего его сердце хранило в себе всё это время, столько переживало изо дня в день... За занавесками виднелся её силуэт: мягкая тень, склонившаяся над туалетным столиком. Очертания её точёной руки поднимались, скользили по волнам тёмных волос от истоков вниз. Она слабо опускала руку на колени и глядела в зеркало, думая о чём-то или, быть может, о ком-то невероятно дорогом её сердцу. О ком-то, кто мог быть всем, кто оживил её, возвратил её к жизни, кто заботился и оберегал, как ангел-хранитель. Кто всегда был рядом. Она тяжело вздохнула – он видел, как её грудь поднялась и резко опустилась, и он почувствовал её горечь, услышал это бессильное дыхание, это внутреннее запустение. Лора смотрела на своё отражение в зеркале. Путалась взглядом меж пылинок, осевших на блестящую поверхность, и думала о восьмисотом. Как много боли она причинила ему, как много страдания было в его глазах, когда он осудил её, как много чувства было в этом пронзительном «Вы!». Его любовь нужно было заслужить, а доверие оправдывать вновь и вновь. А она омрачила их милый, скромный мир, в котором они пребывали, когда глядели друг другу в глаза и стыдливо улыбались. Она превратила мир их прекрасного тайного единства в мир своих ночных кошмаров, она принесла страшное прошлое в новое, чудное настоящее и всё потеряла. Разве она не могла довольствоваться его любовью раньше? Разве не могла переступить через запреты бабушки и открыться ему? Разве любовь, его любовь, не была лучшим событием в её жизни? Её наполняло сожаление, она поставила локти на столик и уронила голову в руки. Вся жизнь представилась чернеющей громадой мотеля «Индиго», в котором она провела лучшие свои годы, медленно загнивая. Все её эгоистичные мысли и желания карабкались друг на друга, как мерзкие тесные контейнеры. Они лезли всё выше, их опутывали образы из ночных кошмаров – красные двери, бесконечные коридоры, белые стены психиатрической больницы, пронзительный крик и взгляд дикого замученного зверя. Она видела себя на вершине ужасной громадины. Видела, как пытается удержаться на шатающемся замке своего медленного сумасшествия. Как ноги подкашиваются, как в лёгкие проникает дым, дым от огня, огня, рвущегося из самой земли, из бездны, где таится зло. И она падает. Срывается с края и падает. И тело её охватывает жар. Горячий воздух опаляет волосы, сжигает слёзы. А она, как беспомощный перед течением времени осенний лист, крутится в этом неосязаемом пространстве, отчаянно пытается уцепиться за новый предлог, за новую причину, чтобы жить дальше, но всё так шатко, всё так призрачно. Ничто не может сравниться с любовной истомой, и она видит огонь, видит вечное горящее пламя, где страданиям нет конца. Оно ждёт. Оно тянет к себе. Оно касается её обольстительными красными языками, и... — Мисс Валентайн, прошу, — звучит откуда-то с небес или... или изнутри, из её груди, из самого сердца звучит этот голос. Он и есть мелодия из снов. Он и есть её дивная симфония. Бездна схлопывается, как глупая детская игрушка с выпрыгивающим клоуном. Лора оторвала голову от рук и сквозь слёзы взглянула на персиковые занавески. Её трясло, ком собрался в горле, и в кончиках пальцев было это рябое чувство, эта неприятная и в то же время завораживающая колкость. Она ринулась к окну, распахнула занавески, дернула оконную раму вверх. В комнату хлынул ночной холодный воздух. Запах гортензии ударил в нос. — Коннор! — неосторожно крикнула она, и лицо изменилось в беззаботной улыбке, в самом искреннем, самом чувственном счастье. — Тише, молю вас, я боюсь, что нас могут услышать, — лепетал очарованный андроид, пробирающийся сквозь кусты белых и голубых гортензий. Лора подобрала ночное платье, села на широкий подоконник и ловко перебросила ноги на другую сторону. Оставалось лишь спуститься. Коннор, полный внутреннего волнения, обнял её ноги, придерживал за талию, она уперлась руками в его плечи, и он тихонько опустил её на землю. Босые ноги коснулись мокрой травы, сначала было непривычно, холодно, но внутренний жар быстро затмил всякую уличную прохладу. Перед ней он, за ним сад, небо, звёзды, Луна, свобода. За ним целый мир, и этот мир красив лишь тогда, когда голубое кольцо диода мерно прокручивается на его виске. Коннор был обречён на робость, был обречён на стеснение, глупое и неумелое стеснение, не имеющее ничего общего с притворным, играющим. Он молча смотрел на неё и больше не отпускал талии. Руки дрожат, на лице голубой румянец, и дыхание никак не поддаётся контролю, и жжение, повышенная чувствительность на всей поверхности тела... — Ты вернулся, — совсем мягко протянула Лора, подняв глаза к сияющему в темноте лицу. — По статистике всегда есть шанс возникновения маловероятных событий, — не чувствуя рук, не чувствуя тела, ничего не замечая вокруг, прошептал Коннор. Надо было всё высказать, надо было извиниться, ведь он так долго продумывал это в своей голове, представлял этот самый момент всю поездку от дома лейтенанта и потом в поезде, но что же он молчит? А слов не было, ибо самые сильные чувства, что есть в душе, никогда не молвят. — Моё сердце не верило, что это может быть правдой, — с придыханием прошептала Лора в ответ. Она спустила руки с его плеч и приложила их к груди – сильное биение, необычное дребезжание, как будто бы даже кипение... Что происходило внутри влюблённой машины? Вероятно, самые сложные и необъяснимые процессы, причинами которых стала она. Коннор ощущал, как мучительное жжение отступает, как от прикосновения её рук расходится необычная вибрация, как система измеряет её ладони, определяет их структуру, их мягкость, копирует их форму, запоминает её. Да, теперь он всегда будет желать этого прикосновения, теперь он будет знать, чего именно хочет, что именно сводит систему с ума. — Но ваша вера, ваши убеждения... — совсем тихо прошептал он, ощущая то неимоверно сильное притяжение, которое возникло между ними. — Мне остаётся только надеяться, что Он поймёт своё наивное и слабое дитя в его рвении к любви и сможет простить его, — улыбаясь бесконечно ласковой улыбкой, ответила Лора. И Коннор замечает, как глаза её наполняются особым блеском. Как две карминовые линии раскрываются. Как частицы, из которых состоит её тело, тянутся к нему, к его частицам, а души соединяются на том удивительном и непостигаемом пути, зовущимся взглядом. Он ощущает, как взгляд его утопает в её глазах, и он слышит дребезжание своего тела, и чувствует движение её. Её голова прижимается к его плечу – приятная тяжесть, он испытывал это однажды. Кончики её пальцев проглаживают его щёку, исследуют строгие формы, каждую резкую линию. Его глаза сами собою смыкаются, он начинает моргать быстро, почти не открывая глаз. Губы по особому наитию обнаруживают карминовые линии, острые уголки, и целуют. Первое столь сильное ощущение. Незабываемое. Внутри тишина и бархатная темнота. Играющие искры мелькают перед глазами. Поразительная нежность. Тепло. Мягкость. Ноги слабели, казалось, тело было совсем отдельно, казалось, на мгновение Лора могла понять его до конца, сделать его прозрачным, совсем видимым, совсем родным. В памяти заиграли солнечные зайчики, она вспомнила, как впервые оказалась на озере, вместе с матерью, вспомнила, как ноги робко коснулись воды, как вода обволокла всё тело, как вытолкнула его и мягко удерживала в своём тепле. Она вспомнила, как ныряла и раскрывала под водой глаза, и как над зеркальной водной гладью, рябой от её собственных движений, играли солнечные лучи, как они разрезали листву деревьев и скользили до самой глубины. Это необычное ощущение: страх и стремление, интерес и непонимание, любопытство и решение довериться. Лора отстранилась на секунду, восьмисотый смотрел на неё с немым любопытством. «Изучает», — подумала молодая женщина. Она бняла обе его щеки и снова притянула к себе, и снова поцеловала. Коннор довольно улыбнулся сквозь поцелуй. Ему очень хотелось ещё, но стыдно было в этом признаться. И в этом поцелуе было всё. — Я люблю вас, — признался андроид, задыхаясь от чувства подступающего счастья, осознания, что она тоже, что она... — Тебя, тебя, — шептала Лора, прикрыв глаза и уткнувшись кончиком носа в его шею. — Тебя, — любовно повторил Коннор, пробуя это обращение, как и всё то, что успел уже пережить. Вкус этого милого «тебя» ему очень понравился, как будто его любви можно было дать особое имя. Новый код зашелестел бесконечной вереницей чисел. Они складывались в долгие колонки, напоминающие небоскрёбы Детройта. — Я тебя тоже очень люблю, — обнимая его спину, говорила молодая женщина. — Вот, пыталась отрицать и скрывать... противилась, послушалась бабушку, думала, это из-за одиночества, из-за скуки, но всё-таки нет, не от этого... Можно я... можно я потрогаю? — робко спросила она, подняв глаза к светящемуся диоду. — Конечно, это принадлежит тебе, — как-то смущенно отвечал восьмисотый. И глаза его старались скрыться от этой влекущей теплоты, от свечения ночного платья, от узоров на воротнике. Лора медленно поднесла руку к его виску, кончик среднего пальца пугливо коснулся и описал форму кольца, следуя за ускользающим желтым светом. Коннор шумно выдохнул и прикрыл глаза – теперь это любимое его ощущение. Оно врезалось не только в память. Оно проникло в саму структуру тела, оно отметилось чудными импульсами, тепловой волной, заставившей волосы встать дыбом. И, должно быть, если бы он потерял память от любви к этой женщине, это кроткое движение вернуло бы ему сотни жизней, которые он прожил с ней за эти пару месяцев. — Всё совсем не так, как в первый раз, — призналась Лора, тяжело дыша. — Я никогда такого не испытывала, никогда не чувствовала себя... — На своём месте? Ты тоже чувствуешь? Как будто кто-то сказал это вслух... — И оно прошло сквозь сердце. — Да, — облегченно ответил андроид. — Ты давно это испытываешь? — интересовалась молодая женщина и никак не могла поверить, что они вместе, что они наконец-то любят друг друга здесь, в настоящем мире, в самой что ни на есть прекрасной реальности, а не в мире далёких романтических фантазий. Они медленно побрели вглубь сада, к скамейке, спрятанной в тени деревьев. И долго ещё говорили о всех своих сомнениях, о любовном томлении, о тоске, о радости каждой встречи, о прелести всех бесед, о воспитании терпения, о жажде, ноющей жажде, о поиске нового предлога для встречи. Робость и молчание превратились в восхищающее своей нежностью красноречие. Они сидели на старой скамье и, обнимая друг друга, вновь и вновь целуя, говорили о прошлом, о самых скрытых тревогах, любимых людях, о рассветах и закатах, о шмелях, о крутящихся в воздухе лепестках, о запахе чудных золотых и зелёных полей. О трепете, царившем в лесной церкви, где они оба впервые испытали особенное влечение к друг другу и окрепли в своих догадках. И за одну ночь они узнали больше, чем за два месяца своих ежедневных свиданий.

* * *

Как только начало светать, Лора попросила Коннора помочь ей с вещами. Она очень хотела вернуться в Детройт вместе с ним, и впервые в жизни она не чувствовала омерзения перед мотелем Индиго. Впервые за долгие-долгие годы она не думала о его черноте, о царившей там духоте, о шуме. Всё, о чём она могла думать, это неисчерпаемое счастье, счастье и любовь к восьмисотому. Молодая женщина положила свой зеленый мешковатый рюкзак у двери и вместе с андроидом начала опустошать некоторые полки с вещами. Они говорили о будущей жизни в Детройте: Валентайн до выхода на работу осталось только пару дней, а Коннор и так работал в департаменте и особенно активно занимался делом «828». Лора предложила встречаться по вечерам, как они делали это раньше, только предупредила, что не сможет делать этого каждый день, ведь ФБР требует полной вовлечённости, сосредоточенности на расследованиях. Восьмисотого это несколько опечалило, но, в сущности, всё было прекрасно. Он старался здраво оценивать ситуацию и пришёл к выводу, что на пути не встретилось ни одного обстоятельства, способного воспрепятствовать их общению. Ни одного из тех, о которых он так долго думал. Коннор, конечно, не верил в судьбу, но не ощутить, что они оказались, словно в защитном куполе, он не мог. Они оба всегда шли на риск, встречаясь каждый вечер после работы, без всякого опасения прогуливаясь по мирным городским паркам, но сама возможность быть рядом, говорить, спорить, оправдывала этот риск. Теперь же было сложнее. Теперь они открылись в чувствах, теперь восьмисотый чувствовал некоторую ответственность, ведь всякий неверный шаг, всякая мало мальски значимая ошибка – крах для их будущего. Его деактивируют, Лору лишат работы, звания, и она останется совсем одна. Во всяком случае, именно так она будет себя ощущать. Нужно было быть очень осторожными, научиться вести себя и встречаться так, чтобы никому даже в голову не пришло, какие сильные чувства они питают, встречаясь глазами. Коннору эта игра была знакома, он привык к ней за то время, пока хранил влюбленность внутри себя, и не видел в этом особой сложности. Теперь можно было быть спокойным за её счастье, ведь оно было в его руках. Но Лора... Навряд ли она призналась ему для того, чтобы теперь жить в прежнем страхе и встречаться пару раз в неделю. Наверняка она мечтала о совместной жизни, о спокойной и семейной жизни, которую до сих пор не знала, но о которой так много читала в книгах с счастливым финалом. А какой финал ждал их? Коннор отбросил эти мысли. Они наводили тоску. Нужно было сосредоточиться на ближайшем будущем, на том, что обеспечит их безопасность. «Допустим, у Аманды не возникло вопросов по поводу моих поездок благодаря новой программе, которая действительно способна противостоять базовой и глушить её. Скрыть походы к мотелю Индиго не так сложно – я всегда могу сказать, что занимаюсь поиском подозреваемого или консультируюсь с сотрудником ФБР, она не сможет отрицать, что мисс Ва... что Лора опытный и талантливый агент», — Коннор опустил глаза к полке с женским бельём, и голову разом обдало отрезвляющим холодом. Он будто только сейчас смог оценить всю серьёзность дела. Чтоб его! Они же теперь вместе, по-настоящему вместе. Он теперь может говорить ей, что любит, может поцеловать, обнять, не стесняясь. Может, наверное, даже на руки взять. И вместе с тем теперь на него ложатся обязательства, «взрослые» обязательства... Но вот в чём они выражаются, восьмисотый пока мало понимал. Андроида пугала предстоящая совместная жизнь. Как это будет? Как они будут сожительствовать? Чем заниматься? Андроид вновь опустил глаза к полке с бельём и смутился фантазий, вмиг заполнивших цифровой разум. А может, обойдётся? — Коннор, может быть, сложишь это в рюкзак? Или я сама? — спросила Лора, удивлённо рассматривая застывшего перед полками андроида. Его щёки приобрели голубой оттенок. Он неловко улыбнулся и ещё более неловко потянул руки к вещам, затем отстранившись. — Лучше сама, — сказал он и отвернулся к окну, чтобы она не заметила сильного смущения на его лице. Но она всё равно заметила и только очаровательно улыбнулась, складывая вещи в рюкзак. Её догадки только больше крепли: он действительно ничего не смыслил в любви и в отношениях и волновался сильнее всякого подростка. Её это позабавило так же, как забавила свойственная ему наивность, простота в суждениях. И снова в голове всплыл тот вопрос: «Каким он будет?..» – только в этот раз политика была ни при чем. Она коснулась наружной стороны его ладони и провела кончиками пальцев вниз, он окинул её вопросительным взглядом. — Не переживай так, мы никуда не спешим, — заверила она и потянулась к нему за поцелуем.

* * *

Выдержав шквал испепеляющего бабушкиного взгляда, Лора попрощалась с обоими Хольмами, нежно обняв их, и попросила держать её в курсе насчёт состояния старой вдовы. В случае надобности сразу звонить ей и обращаться к доктору. Бабушка больше не вызывала в ней былого благоговения и страха. Лора наконец-то почувствовала себя взрослой свободной женщиной, а не маленькой беспомощной девчонкой. Бартли пожал Коннору руку и двусмысленно подмигнул, улыбнувшись своей доброй улыбкой. Коннор даже ощутил приятные тёплые волны, исходившие от всего его радостного образа – он всё понял и просиял оттого, что в жизни дорогой Лоры всё налаживается. Линда только мягко улыбнулась и пожелала удачи на прощанье. Новоиспечённые влюблённые сели в машину, восьмисотый попросился на водительское, молодая женщина не спорила, кинула рюкзак на заднее сиденье и заняла соседнее с водительским. Синий пикап завёлся с одного поворота. Коннор при живейшем участии Бартли быстро наладил работу машины, ему это было несложно. Он всё легко освоил ещё тогда, когда лейтенант Андерсон рассказывал ему об устройстве старых машин и показывал всё на своей Шевроле. Пока они ехали, занимался рассвет. Лору одолевали очень противоречивые чувства: она была взрослым человеком и должна была быть сдержанна, рассудительна, но сейчас ей хотелось очень много внимания, как в юности, хотелось чувств и какой-никакой страсти. Она взглянула на Коннора, он о чём-то думал. «О чём-то», — с тоской размышляла она. Голова сама собой прислонилась к окну, она следила глазами за белой разметкой, слившейся в одну единственную линию, бесконечную извивающуюся линию. Обижаться было глупым. Он не мог всегда оставаться чувственным и романтичным, как ей бы того очень хотелось. У него всё-таки была работа, а ещё эти обязательства перед Киберлайф... Как часто они смогут видеться? Когда она выйдет в федеральное бюро, ей сразу отдадут несколько запылившихся дел, мол: «Держи, Валентайн, разгребай» — наверняка Хэрриган сам и скажет. Сначала скажет, что всё уладил, что никаких слухов по бюро больше не ходит, что она возвращена к работе, что восстановлена во всех правах, а её прошлое в очередной раз перепроверено. В голове всплыли воспоминания о том, как она проходила психолога, множество тестов на пригодность в качестве агента ФБР. Тогда многие уже знали о её семейной трагедии, и, конечно, у ребят из Куантико было достаточно причин сомневаться в её кандидатуре. Кроме того, она совсем недавно получила гражданство. Но хорошие школьные показатели, рейтинг в лондонской академии, неплохая рабочая статистика в Уэллсе, а затем и успешное прохождение тестов и экзаменов на поступление в академию ФБР убедили их. А затем упорные тренировки, ежедневное чтение, очень много чтения... На церемонии выпуска она познакомилась с Фином Хэрриганом, ему тогда было 46 лет. Он был хорош собой, умел говорить с женщинами пристойно, без всякой смешливой пошлости. И они разговорились, когда он приметил её среди остальных выпускников. Она уже тогда сказала ему, что собирается работать в Детройте, а ему необходимы были хорошие кадры в городе. Да и что уж говорить? Во всей стране было неспокойно в связи с быстро развивающимися технологиями и ростом безработицы. Хэрриган нуждался в надёжных людях, людях, готовых отдавать работе всё. Валентайн была как раз таким человеком. Тогда работа и отчаяние ещё не вымотали её так сильно, не выжали из неё все жизненные соки, тогда ей было только 24, она была красивой, сильной и умной девушкой, в глазах которой уже была стойкость характера, стремление, свойственное охотничьим собакам, настоящим гончим. Поэтому она так быстро устроилась в бюро и заработала себе авторитет, и хотя среди коллег долго ещё ходили толки о её романе с Хэрриганом, в действительности, у них никогда и ничего не было. Они видели в друг друге схожие интересы, схожие стремления, не больше. «Наверное, даст мне сразу несколько дел, что-нибудь, с чем они не справились за это время, но что не требует такой срочности. И всё равно придётся просиживать там дни напролёт, дома только сон... Дома? В душном мотеле», — продолжала рассуждать Валентайн. — «А он работает над делом «828», и Фаулер его так просто не отпустит, он же машина», — что-то после этого слова внутри екнуло. Поцелуй у него самый что ни на есть живой. Тёплый, ласковый. И он также робко изучал её, когда она прижалась губами к его губам. «Для них – машина», — тут же поправилась она, — «И поэтому должен выполнять сверх нормы... Значит, будем видеться раз или два в неделю», — внутри всё стало каким-то тусклым и безысходным. Лора тяжело вздохнула и посмотрела на Коннора. Он почувствовал её взгляд и тоже повернулся. А в его выражении те же переживания, те же мысли... Молодой женщине стало теплее от осознания, что он понимает её, понимает без слов. Не так уж он и далёк от любви, тоже озабочен этой их проблемой, тоже ломает над этим голову. — Коннор, мне кажется, нам нельзя терять времени, — наконец сказала Валентайн и всем телом повернулась к андроиду, оперевшись одной рукой о спинку кресла. Второй рукой она покручивала кончик длинной тёмной косы, как всегда пушистой и с выправившимися кое-где прядями. — Я говорю в том смысле, что наше положение... — Не позволяет медлить, — договорил за неё Коннор. — Но ты же не хотела спешить. — Да... не хотела в смысле... в смысле каких-то серьёзных шагов, в смысле... — она запуталась в вихре собственных суждений и устало вздохнула. — Работа не позволит видеться нам так же часто, как прежде, а мне бы хотелось... Ну, — она как-то неловко улыбнулась и мотнула головой в сторону. Они молча смотрели на дорогу какое-то время. — Я не могу покидать дом на 18-ой улице, это привлечёт внимание Киберлайф, хотя я бы с удовольствием поселился поближе к тебе, чтобы успевать видеться вечерами, после работы, и утром перед ней, — объяснил восьмисотый. Валентайн задумалась, а потом спросила с чуть большим оживлением: — А для департамента ты всё ещё являешься собственностью компании? — По идее, я собственность государства, на бумаге, если быть точным, но в сущности принадлежу компании. — И твоим постоянным местом «жительства» считается башня Киберлайф? — Так было до тех пор, пока меня не поселили в тот дом. Но, как я понимаю, это было решением частного лица. Вероятно, создательницы нашей с Ричардом программы, ведь это её больше остальных интересовали исследования моего программного кода, моих воспоминаний и порядка выбора. Вероятно, на бумагах это не числится... А в чём, собственно, дело? — Насколько мне известно, в большинстве случаев Киберлайф игнорируют запросы нашего бюро на передачу программ отслеживания всех андроидов, кроме последних поколений нескольких государственных моделей...       Как бы это не было иронично, у КЛ денег больше, чем власть выделяет на работу бюро, поэтому им удаётся прикрываться адвокатами и всякими правами интеллектуальной и прочей собственности. Их за это особенно не любит наша братия.       Если компания действительно не передаёт данные о местонахождении андроидов в ФБР, то ни моё начальство, ни мои коллеги не имеют понятия, где ты проживаешь. Так что... если я поселюсь недалёко от тебя... — Ты думаешь получится? А как же камеры? Как же... — Послушай, моя личная жизнь давно никого не беспокоит в бюро. Там их интересовало только моё прошлое, а последние два года все просто смирились с мыслью, что для меня существует только работа. Эта мысль у них в голове надолго засела.       Знаешь, как много они шутили в первый год моей работы там? Видите ли, ни одного романа за всё обучение в Куантико, тоже мне достижение... — Лора на долю секунды помрачнела, а потом снова расцвела под взглядом любящих глаз. — Они не станут искать, не соединят эти ниточки. В конце концов, у нас свободная страна, почему я не могу поселиться на 18-ой улице, если там неподалёку набережная, река, хороший вид... — её губы изогнулись в лукавой улыбке, очевидно, она была безумно довольна своей хитростью. В голове Коннора в какой-то момент проскочила одна странная мысль, что вызвала во всём его теле волнение, трепетное волнение как тогда, когда её руки легли на грудь, а губы потянулись вверх для поцелуя. Он подумал, что она могла бы жить с ним, в его доме. Он бы обустроил ей спальню на втором этаже, вынес бы весь свой хлам, инструменты, очистил бы шкаф и тумбочку, и в её распоряжение попала бы большая широкая кровать и красивое окно в потолке. Она бы смогла наблюдать за звёздами через телескоп. Но мысль эта была опасна. Опасна и слишком спешна, не стоило торопиться с этим. Им нужно было время привыкнуть к друг другу, ни как к друзьям, а как к возлюбленным. — Только не бери всё на себя, хорошо? Я помогу, когда ты найдёшь что-нибудь подходящее. — Я сниму номер в каком-нибудь отеле, не думаю, что это будет многим дороже... — она говорила это совершенно автоматически, говорила, просто чтобы говорить, а внутри всё приятно ёжилось от проявленной андроидом заботы, от проявления этой милой самостоятельности. — И всё же я настаиваю, — восьмисотый окинул её тёплым взглядом и уловил её внутреннее состояние. «Та самая женственность», – подумал он и улыбнулся. Ведь она действительно выглядела гораздо счастливее прежнего, теперь, когда о ней заботились открыто, заботились не как о друге, а как о любимой женщине. И она всё больше хорошела, на глазах хорошела.