«трудные» отношения

у чонгука от матери только фамилия, глаза и сучий характер. в свои неполные девятнадцать он такая же ебучая дрянь. так, по-крайней мере считает тэхён, чьему чувству семейности значительно дали пизды. ему основательно настоебала роль заботливого отца. в свои тридцать семь с лишним. особенно когда собственный сын, этого самого отца в нём категорически не видит. — это что? — мужчина брезгливо подталкивает ручку сковороды на гладкой плите. омега поднимает голову от телефона: волнистые белые волосы почти закрывают большие чёрные глаза. этот взгляд я-выпущу-твои-кишки. сквозь почти неразличимые зрачки из-под густых ресниц. такой знакомый, сука, взгляд. на него смотреть больно, от невыносимой схожести с ней и гармонии верных индивидуальных черт. смуглая шея, крупные запястья, широкие плечи, стройная талия и ссадины от каждодневного катания на роликах на круглых загорелых коленях. — ужин? — бархатно тянет гласные чонгук, дольше положенного задерживаясь внимательным взглядом на поджатых губах отца и его соблазнительно выпирающих ключицах. у тэхёна от матери омеги рассечённая когда-то в молодости щека до самой кости нижней челюсти, стойкая неприязнь к приторным цветочным духам и глубокая обида. он напрягает глотку и грудину в чёрной рубашке. в нём пара (несколько пар) стаканов вискаря и херовый настрой. ему очень не хочется спускать раздражение на главный объект этого самого раздражения. но… — не похоже, — в сковороде что-то подгоревшее и скверно пахнущее. омега кривит рот в прозрачном блеске: — ну так приготовь как надо, папочка, — чонгук скалится словно зверьё в потемневшее от злости лицо тэхёна, хотя у самого поджилки от его взгляда трясутся. — делать мне нехер. — а мне? — тонкие татуированные пальцы, сжимающие корпус телефона предательски скрипят по пластику. ногти другой руки впиваются в мякоть ладони, оставляя за собой полукруглые розовые лунки и тянущую боль. за окном сигналит машина. один момент и мужчина взрывается. шаг и по всей небольшой кухне разносится глухой хлопок. а потом раздаётся хриплый надорванный смех. омега ржёт, как натуральная блядь, роняет телефон на пол и прикладывается тыльной стороной худой ладони к покрасневшей щеке. сука. сука, сука, сука. — давай ещё, — снова скалится он в побелевшее от ярости лицо отца, и обнажает острые клыки, поигрывая пальцами с ободранным тёмным лаком на руке у щеки, как будто играется. хочет поцарапать. кошечка, блять. — давай ещё, — руки с грохотом упираются в разделяющую их дубовую столешницу. он вскакивает, подрываясь на ноги, — что ещё ты можешь со мной сделать, а?! — он орёт сквозь злые слёзы, разжигающие глазницы, смотрит тэхёну прямо в лицо. и… задыхается. — ну, — две буквы как плевок, — ну же, папочка. горячо. адски горячо. всё, что чувствует омега после собственных слов, потому что мужчина вдруг захватывает его вспотевшее от напряжения горло в свою руку. и мир падает. падает гравитация, падают геометрические аксиомы, падает всё. бешеный недовольный взгляд падает на его открытый и загнанно дышащий рот. розовый и припухший. взгляд, что заставляет чонгука подавиться вдохом и тихо, жалобно заскулить. прозрачный блеск. размазанный и заходящий за края. одинокая точка-родинка. загнанный пульс бьётся тэхёну прямо в ладонь, а белые ароматные пряди прилипают к румяным омежьим щекам покрытым испариной. — расхерачить бы тебе рожу этой сковородкой, — упоительно медленно шипит альфа прямо в распахнутые полные губы. — я уйду из дома, — выдавливает едва слышно чонгук и позорно замирает, ловя на своём горящем лице чужое тёплое дыхание. — я тебе ноги сломаю, — с намёком на рычание произносит мужчина и омега вздрагивает от этой низкой вибрации, оседающей тугим комком в животе. тяжело сглатывает, от того, каким голодным взглядом тэхён на него смотрит. — ненавидь её в одиночку, папочка, — он с трудом выворачивает шею и пунцовое лицо из сильной хватки отца и отплёвывается волосами, попавшими в рот. — между нами всегда была большая разница, которую ты упорно предпочитаешь не замечать. я, в отличие от неё, тебя люблю. на заплетающихся ногах в светлых рваных скини, чонгук уходит в свою комнату, оставляя после себя шлейф сочных сладких персиков, кричащий о неприкрытом и откровенном возбуждении. шлейф, от которого во рту у альфы стремительно скапливается вязкая слюна и вылезают передние клыки. мужчина злобно пялится ему вслед, не в силах унять дрожь в ладонях и поднять глаза выше покачивающихся крупных бёдер. он прокручивает последние тихо брошенные слова и открывает новую бутылку, крепко сдавливая челюсть. да ебись оно всё. всё это дерьмо. дерьмо каждодневной готовки чонгука, его персикового сладковатого запаха, что предательски усиливается стоит ему подойти немного ближе допустимого, и дерьмо из его наглого упрямого рта, выплёвывающего оскорбления и громкие, смелые, будоражащие признания. тэхён дёргается и крепко зажмуривается, вспоминая. рот. красивые полные губы, складывающиеся в лёгкую улыбку в затуманенном от спиртного воображении. блять, блять, блять. — пошло оно всё. альфе хочется надраться и выебать кого-то. и желательно, чтобы этим кем-то не стал чонгук. очень желательно, потому что вряд ли они оба будут против.