«трудные» отношения

виски стекает по задней стенке горла вниз, когда тэхён делает очередной большой глоток из запотевшего стакана. он задирает голову, смотря рассеянным взглядом в высокий натяжной потолок, и шире расставляет ноги, думая о том, как же всё-таки сильно он ненавидит чонгука. ненавидит родинку прямо на запаховой железе и старый шрам от аппендицита на животе. ненавидит хрипящий после очередной истерики голос, дрожащие полные губы и мокрые чёрные глаза, поддёрнутые мутной пеленой из невыплаканных ещё слёз. ненавидит и сам не понимает, как умудряется оказаться в самой середине этого бешеного водоворота, который затягивает его на дно с каждым днём всё сильнее. он просто сошёл с ума. помешался на редкой омежьей улыбке, возникающей в моменты абсолютной между ними идиллии. на взгляде, который чонгук бросает на него украдкой, думая, что мужчина не видит. на осторожной поступи, когда проверяет пришёл он с работы или нет, и на плавном изгибе смуглой шеи, покрывающейся мягким румянцем, стоит только альфе задержать на нём взгляд чуть дольше обычного. тэхён не может абстрагироваться, отвлечься. не может не обращать внимания, потому что омега везде. в его порочных и пагубных мыслях безвылазно находится. даже сейчас, когда мужчина отставляет стакан на кофейный стеклянный столик и глубоко вдыхает, опуская тяжёлые веки. в голове протяжно и едко скулит. надорвано. хрипло. прямо как чонгук, запершийся в своей комнате во время течки две недели назад и жалобно выстанывающий его имя, так, чтобы он точно услышал в своей спальне эти умоляющие надрывные всхлипы. альфа хмурится, касаясь подрагивающими пальцами жёсткого кожаного ремня. металлическая пряжка. шум в ноющих висках. дрочить на собственного сына и напиваться перед этим, чтобы совесть не съедала живьём и стыд не сдавливал горло с недавних пор для тэхёна становится совершенно привычным и обыденным делом. им уже бесполезно разговаривать друг с другом, и мужчина, если честно, больше не пытается завести разговор и образумить, не собирается со всем этим ничего делать, потому что всегда проще представить, что всё в вашей семье хорошо, обхватывая влажной ладонью напряжённый член, чем копаться в себе и приходить к выводу, что как отец ты полная хуйня, раз хочешь своего ребёнка трахнуть, и бухать тварью — твой единственный выход из сложившейся ебанутой ситуации. альфа лишь надеется, что чонгук так же ненавидит его. открыто, яростно, страстно. так, как умеет только он. потому что в противном случае уже не получится объяснить собственные неожиданные порывы быть всегда рядом и всегда касаться. желание оставить свой запах на омежьем теле и свои неправильные метки на загорелой коже. тэхён никогда не был таким агрессивным и неадекватным. никогда не щерился на людей только потому что они посмотрели на кого-то. но в последнее время он замечает каждый грёбаный комментарий к очередной полуголой фотографии омеги во всех социальных сетях. каждое приветствие и каждую улыбку, когда чонгук друзей своих к ним домой приводит. на него пялятся. безостановочно, голодно, развратно. на него пялятся почти всегда. раздевают глазами, как истекающие слюной псы слушающие команды, чтобы получить заслуженную сахарную кость. а омега даже не замечает этого, но почему-то упорно ловит его взгляды на себе. почему-то отвечает на них, отчаянно вглядываясь до рези в глазах. будто господа бога в нём разглядеть пытается. блять. мужчина ненавидит чонгука за то, что его так безумно хочется схватить в охапку и затащить туда, где омегу никто и никогда не увидит. спрятать от всех, сожрать самому. альфа ненавидит чонгука, но сам мысленно умирает, задыхается и кровоточит каждый раз, когда слышит его нежный дрожащий голос, выговаривающий такое привычное и упрямое: «люблю тебя, как же я люблю тебя». признаёт в такие моменты, что любит не меньше, но так, чёрт возьми, неправильно, что волком выть хочется. тэхён снова делает глоток, и его мысли разбегаются как тараканы, когда он вспоминает омегу в своей рубашке, которую тот стащил втихаря из корзины с грязным бельём и в которой додумался пойти в свой ёбаный университет. «у меня всё ещё течка, пап, а так моей внутренней сущности будет спокойно». стакан крошится в ладони от воспоминания с какой уверенностью и смелостью чонгук отстаивал свою правоту, с каким вызовом смотрел, и по запястью его, пачкая рубашку, начинает стекать кровь. мужчина удивлённо смотрит на руку и медленно разжимает напряжённые пальцы. кусочки стекла осыпаются на паркет, а ещё несколько впиваются в мякоть ладони, впрыскивая в тело отрезвляющую боль. за своими мыслями альфа даже не слышит, как с глухим щелчком открывается входная дверь. — пап?.. чонгук комкает татуированные пальцы друг о друга, смотрит на него встревоженно, вглядываясь в застывшее лицо чернющими глазами, и мнётся в нерешительности, стоя на пороге гостиной. тэхён тяжело сглатывает. галстук беспрерывно душит, перехватывая шею под кадык. воздуха катастрофически не хватает, когда они сталкиваются взглядами, будто из груди выкачали весь кислород. он сидит не в силах пошевелиться. — что случи… — омега осекается и округляет без того огромные глаза. бежит в ванную комнату за перекисью, пинцетом и бинтом, а мужчина, наконец, поднимается с кресла и принимается меланхолично вытаскивать из ладони раскрошившиеся кусочки стекла. — дай мне свою руку, пожалуйста. тэхён вяло хмыкает. какой вежливый. узловатые пальцы чонгука заметно подрагивают от волнения и смотреть на него такого приятно. на его потерянный испуганный вид. — нахуя? — и голос не подводит. и похер, что от концентрации усилившихся омежьих феромонов и удушающе сладких персиков член в узких боксерах сильнее наливается кровью и стремительно твердеет. — я-я… — чонгук теряется, краснея, под изучающим взглядом отца. — я хочу помочь. — помочь? — насмешливо скалится мужчина и подходит ближе, стягивая здоровой рукой галстук с мощной шеи. липкая плёнка на нёбе под кончиком языка начинает плавиться и стекать по внутренней стороне щёк горячей слюной. альфа ощущает неприятное шевеление под пупком. нарастающее желание, сковывающее напрягшийся живот до самых колен. омега давится вдохом, чувствуя тяжёлый аромат соли, перца и железа слишком близко. слишком зубодробяще. у него руки трясутся ещё сильнее, и губы, и кадык то и дело подпрыгивает под тонкой смуглой кожей. отец пьян и смотрит так, будто сейчас сожмёт пальцы на его глотке и над полом поднимет, пока весь воздух в лёгких не закончится. — тогда может ты и с этим мне поможешь? — тэхён дёргает бровью и кивает на свою внушительно выпирающую ширинку, с болезненным удовлетворением наблюдая за яркими эмоциями на порозовевшем лице сына. за тем, как удивление сменяется на растерянность и… смущение?.. тэхён поверить не может, что омега перед ним действительно сейчас смущается его слов и грязного неуместного намёка, потому что до сих пор отчётливо помнит, как тот, три месяца назад, бесстыдно, с наглым вызывающим видом и дерзким выражением на лице просил одежду для своего гнезда, и как умолял потом трахнуть, чтобы справиться с нестерпимым плотским желанием, возникшим во время течки. мужчина тогда пил около двух недель, почти не переставая, и чонгука избегал всеми возможными способами. а теперь он стесняется, сука? теперь он… омега чувствует, как мучительно горят его щёки. позорно, красно и влажно. он делает шаг назад, а нервная улыбка сама собой против воли искажает его пылающее от стыда лицо. — это не смешно, — звонкий голос позорно обрывается на конце, а пульс долбит по ушам, отдаваясь в глотке и вспотевших висках. тэхён криво ухмыляется и делает медленный, плавный шаг к задрожавшему омеге. расстёгивает пиджак. расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке. ловит на этом действии жадный омежий взгляд и продолжает понимающе улыбаться. кого ты всё пытаешься наебать своими оленьими глазами? я же знаю как ты меня хочешь. чем ближе альфа подходит, тем быстрее чонгук пятится от него назад. что-то в опасном прищуре мужчины кажется омеге угрожающим, но перестать смотреть всё равно не может. он путается в ватных ногах и оступается, тихо всхлипывая и зажмуривая веки, когда они всё-таки доходят до стены. — разве я смеюсь? — вкрадчиво спрашивает тэхён и укладывает свою большую ладонь на взмокшую шею сына, собирая пальцами мелкую дрожь его тела, пряную влагу, оседающую на сухих подушечках, и частый пульс. — смотри на меня, когда я с тобой разговариваю. чонгук сдвигает тёмные брови к переносице и послушно разлепляет намокшие ресницы. чёрные глаза бегают по угрюмому лицу мужчины и предательски цепляются за поджатые пухлые губы, что тут же изгибаются в хищной усмешке. — ты ведь сам ещё недавно мечтал о моём члене в своей текущей заднице. просил трахнуть прямо в том долбанном гнезде. пальцы здоровой руки сами собой тянутся выше, к белым кудрявым волосам, зарываются глубже в мягкие пряди и стискивают у самых корней, вырывая из полных губ тихий вскрик. — пап… — омега всхлипывает, отзывчиво прижимается к крепкому телу и обмякает, когда губы тэхёна вдруг касаются тёплого чувствительного местечка за его пунцовым ухом. нежно. ласково. горячо. альфа усмехается в ответ на то, как чонгук судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, с шипящим свистом. как закатывает глаза до белков от мимолётного удовольствия. как начинает колотиться мелкой дрожью в его руках, и как татуированными пальцами вцепляется в его плечи, порывисто крепко сжимая. мужчина колко ухмыляется, но застывает изваянием, когда слышит низкий урчащий стон, сорвавшийся с губ омеги и чувствует его возбуждение, настойчиво прижавшееся к бедру. от откровенно размякшего и начинающего ластиться к нему чонгука, прикрывшего веки, становится не до смеха. он грубо встряхивает его за грудки и заглядывает в розовое вспотевшее лицо. в осоловелые и совершенно невменяемые глаза. — что на самом деле ты можешь без всей этой бравады? — тэхён пристально смотрит на разнеженного омегу, требуя от него хоть какого-то адекватного и правдивого ответа, а сам наклоняется ближе, снова закапываясь пятернёй в светловолосый загривок и запрокидывает назад чужую голову, шумно выдыхая куда-то в трясущийся подбородок чонгука. — вот я могу заставить тебя кончить от одного лишь обещания, что мой член когда-нибудь окажется в тебе. — нетерпеливый и сердитый взгляд альфы пиявкой прилипает к дёрнувшемуся омежьему кадыку. и на пробу, борясь с собственной болезненной эрекцией и ёбаной совестью, он проводит языком по смуглой шее. размашисто. снизу-вверх. от основания выступающих из-под футболки ключиц до кромки напряжённой челюсти. особенно тщательно вылизывает запаховую железу, прежде чем выдохнуть в распахнувшийся в немом стоне кислотно-розовый рот. — но что можешь ты, чонгук? задыхающегося в его руках омегу откровенно трясёт. он сжимается весь, потому что между поджатыми ягодицами уже давно скользко и липко, и когда тёплые губы на секунду прижимаются к его, искусанным и зовущим, чонгук стонет уже в голос, громко и просяще. — всё, что захочешь... пожалуйста… пожалуйста… я всё для тебя сделаю... всё. омежий рот призывно раскрывается в ожидании долгожданного поцелуя и чонгук боязливо касается кончиком языка чужих чувственных губ. с утробным урчанием и закатившимися в наслаждении глазами. альфа от удивления крепко сжимает в ладонях стройную талию, игнорируя резанувшую боль в правой, чем тут же вызывает в теле омеги короткий приступ дрожи. чонгук громко скулит от ощущения горячих рук отца на своих бёдрах и неуклюже впивается в его рот, пользуясь чужой растерянностью и дурея от собственной смелости. жёстко впечатывается и сминает пухлые губы в торопливом поцелуе, отчаянно кусаясь и поскуливая. от омеги так вкусно и сумасшедше пахнет терпкой сладостью и аппетитными сочными персиками, что тэхён почти отвечает на мокрый настырный поцелуй, почти касается чужого тёплого языка своим, пока не замечает в аромате сына нотки счастья и радости, которые отрезвляют практически мгновенно. мужчина резко отпускает его, и чонгук скатывается вниз по стене, беспомощно откидывая голову назад и открывая вид на уязвимое горло и блестящую дорожку слюны на своей шее. — просто иди к себе. пожалуйста, гук-и, я прошу тебя, иди к себе. сделай это для меня, — хрипло просит альфа и нервно трёт глаза, пытаясь забыть ощущение влажных требовательных губ, тёплой солёной кожи чонгука, трепетную дрожь его мягкого податливого тела и пульсирующей жилки на собственном языке. — я сам о себе позабочусь. тэхён раздражённо, здоровой рукой дёргает полы рубашки, нервно расстёгивая матовые пуговицы до середины рельефного живота, и выходит из комнаты, оставляя сжавшегося у стены омегу ронять слёзы и горько, надрывно выть сквозь крепко стиснутые зубы.