Долины сна

По сабле скользит грязная тряпка, прерывая пересвет огоньков свечей в отражении. Минхо задумчиво очищает от крови свое оружие, устроившись в углу захламленного домика в своем сне. Феликс сидит рядом молча, не нарушая шелест ткани ни хрустом фарфора, ни своим голосом. В саду возле дома уснул Чанбин, заботливо укрытый пледом в своем кресле. Такие моменты Минхо любит, когда никто не достает его и можно заняться тем, для чего построена вся эта проекция в его голове, а не пустыми вежливыми разговорами. Почему-то сегодня ему хочется развеять эту тишину, назло самому себе, и он разбивает ее собственным голосом. -Феликс, почему на тебе такая одежда? Кукла молчит. Будто уснув, Феликс сидит, свесив голову вниз, и не сразу реагирует на голос Минхо, запоздало дергая пальцами и приводя в движение весь корпус. Фарфоровые подушечки, не в силах почувствовать текстуру ткани, слепо движутся по одежде, на Минхо почти такая же, только новее. Если Феликс - кукла Чанбина, то в такой одежде охотились очень и очень давно. Он видел подобную только лохмотьями свисающую с изуродованных собственным тщеславием тел великих охотников. -Я не знаю, наверное я охотился. Минхо прячет тряпку в груде хлама, скопившегося у рабочего стола. -Ты был человеком? -Не думаю. Я проснулся таким, не помню, чтобы был таким же мягким как ты и мастер..и другие. Он поворачивает голову в сторону сада, снова затихая. В саду слышатся перешептывания посыльных. -Но и воспоминаний об охоте у тебя нет, - Минхо подходит к Феликсу, хватая кукольное лицо в руки и поворачивая в разные стороны,- Что может быть в твоей голове такого важного, что ты забыл этот ужас? Кукла смеется, стеклянными глазами прожигая Минхо. -О, добрый охотник, новые воспоминания не беспокоят меня. Мы так долго в этом потоке времени, что я и не помню дня своего создания. Минхо недовольно хмурится и разочарованно качает головой, отпуская фарфоровое лицо, с которого на коленки Феликса падает маленький кусочек окрашенной керамики. Врать Феликса никто не учил. Это пришло к нему с охотниками, заставляющих очаг домика загораться из раза в раз, оповещая каждое их посещение. Охотников было много, каждый приносил с собой вонь, кровь и череду лживых фактов о себе, которые раскрывались с течением времени, спотыкаясь о несоответствие слов, впитываемых памятью куклы. Феликс прекрасно помнил свое пробуждение, Минхо об этом знать необязательно. Когда впервые его стеклянные глаза увидели пасмурное небо и печальный сад перед собой. Он почувствовал пальцы, прикоснувшиеся к его щеке, и за ними появился молодой человек, восхищенно смотрящий на него. -Феликс, ты наконец проснулся? В уголках глаз человека собрались сверкающие капельки, которые почему-то захотелось смахнуть. -Я спал? Человек улыбается, качает головой и берет его руки в свои. -Ты так долго спал, что мне казалось, мы с тобой больше не увидимся. Ты помнишь как меня зовут? Он смотрел на их переплетенные пальцы, безразлично отмечая, что они такие разные. У человека руки были грязные, покрытые мозолями. Его же, идеально белые, разбитые на отдельные части пальцы, выглядели так инородно в объятьях чужих рук. -Мастер. Сознание подкидывало ему ответы на вопросы, которые он никогда еще не слышал. Ему отвечают слишком резко, из-за чего тело непроизвольно вздрагивает. Человек сильнее сжимает фарфоровые пальцы, слышится скрежет керамики. -Чанбин. Меня зовут Чанбин…Бинни, называй меня так. -Хорошо.Чанбин. Человек устало выдыхает, отодвигаясь и утопая в черном кресле. Только сейчас Феликс видит инвалидную коляску, которая устроена рядом с узкой скамьей, на которой он сидит. -Пойдем, прогуляемся, Феликс. Чанбин отъезжает от скамейки, пачкая руки обручами колес, направляясь вглубь сада. Феликс спешно встает, не отрывая ступни от земли, переставляет ноги, загребает комья грязи и пытается нагнать удаляющегося Чанбина. -Бинни, подожди. Он говорит тихо, не достаточно, чтобы его услышали, речевой аппарат не слушается его и все слова повисают в заряженным озоном воздухе. Будет гроза. Феликс находит Чанбина посреди поля рядом с деревом. Он останавливается позади, опуская руки на спинку кресла. Перед ними серая плита. Камень, наспех обработанный, возвышается в окружении белых звездочек-цветов, и Чанбин касается его так же, как минуты назад он прикасался к лицу куклы. Трясущиеся руки гладят шершавую поверхность камня, обводя вырезы и закругления. Феликсу страшно смотреть. Необъяснимая боль тянет его за резиночки внутри, заставляя отвести взгляд вниз, на испачканные ботинки и штаны. -Ты проснулся… Феликс вздрагивает одновременно с внезапным голосом Чанбина и сжимается от вторящего ему раската грома. На них проливается небо. Под дождем они стоят долго, Чанбин промокает насквозь и едва заметно трясется от холода. Феликс, замерев, бессмысленно читает надпись на плите, из раза в раз возвращаясь в начало, больше не спотыкаясь на буквах как в свои первые попытки. Ожидает, когда Чанбин отдаст следующий приказ. Человек поднимает голову вверх, подставляясь каплям дождя и наблюдая за молчаливой куклой. -У тебя краска с лица смылась. Он тянется рукой к фарфору, оставляя на кончиках пальцев красные следы. -Пойдем домой, нужно привести тебя в порядок. *** Они сидят молча, слушают потрескивание поленьев в печке. Чанбин расстегивает пуговицы белоснежной рубашки медленно, Феликс терпеливо ждет, наблюдая за неуклюжими пальцами охотника. Они то и дело спотыкаются о следующую пуговицу или не справляются с очередной петелькой. На столе разложена новая одежда, дожидающаяся момента, когда окажется на фарфоровом теле куклы. -Я могу сам раздеться. Чанбин зыркает на Феликса исподлобья. -Мы уже обсуждали. Я сам тебя переодеваю. Раздвигает полы рубашки, заставляя ткань съехать с гладких плеч, демонстрируя корпус куклы. У Феликса грудь усыпана молниями трещин, тянущихся от шарниров плечей к самому тазу. Кое-где зияют дыры, через которые видно пустоту внутри куклы. У Чанбина закончился материал для починки Феликса уже давно, даже запас краски стремительно приближается к нулю, поэтому Чанбин запрещает кукле показываться новым охотникам. Именно по их вине правый бок Феликса раздроблен и кусочки фарфора едва держатся. Чанбин аккуратно толкает выехавший осколок из груди Феликса обратно, собирая безнадежную мозаику, теряющую кусочки при каждом движении. -Прости, что не могу тебя починить. Задерживается пальцами на белой груди, а другой рукой сжимает ручки коляски. Феликс подмечает каждое движение своего мастера, наблюдает как белеют костяшки пальцев, а рука на груди трясется. Он тянется за Чанбином, кладя ладонь туда, где когда-то была здоровая нога, и будто зеркально движениям охотника прикасается второй рукой к теплой груди. -И мне жаль, что я не в силах починить тебя. Охотник всхлипывает, утыкаясь лицом в холодное плечо куклы и дрожит, задыхаясь в плаче. Феликс держит его до тех пор, пока Чанбин не находит в себе силы надеть на него новую рубашку и поглаживает мокрые щеки, успокаивая. -Какое ты хочешь сегодня лицо? Чанбин шмыгает носом, отъезжая к нагруженному шкафу со всеми принадлежностями. Кукла думает не долго. -Нарисуй мне улыбку. По полу катятся гвозди и пустые банки, Чанбин сидит вокруг них как маленький ребенок, не осознавая, что натворил и глядит на Феликса с тоской. Они заканчивают с покраской, когда в распахнутые двери домика заходит ночь, поблескивая умершими звездами. Куклу и охотника освещает одна лишь упорно горящая свеча, в опасной близости плачущая на снятую одежду Феликса. Чанбин красит почти наощупь, наизусть зная, где нужно вести кистью. Лицо куклы все меньше напоминает ему об умершем друге, обретя лишь спустя годы собственные черты. Мириады веснушек стали первым шагом Чанбина от могильной плиты Феликса. Солнечные поцелуи украшали потрескавшееся лицо куклы, теряясь в трещинках и быстро смываясь, но каждый раз снова появляясь на лице Феликса после сеанса починки. Задирая уголок губы кисточкой вверх, Чанбин заканчивает, устало закрывая глаза и откидываясь в кресло. Кисточка падает из его рук, разбрызгивая по полу кровавые капельки - не чужая картина этому дому. Феликс тушит догорающий фитиль между пальцев и наклоняется к охотнику, прикасаясь ледяной улыбкой ко лбу. -Спи спокойно, Бинни. Дом погружается во тьму.