Наизнанку

Трейлер кряхтит, как артритная старуха, и воняет водкой. Это тошное марево - кислый рыжий закат, ополощенные в нём бутылки, озолоченная светом мамина голова. На трейлерном парке тихо, как на кладбище, с которого она приползла - слёзы, сопли, скейт, я ещё приду, Билли. Будь он живой, то рявкнул бы: «Я тебя что, просил?» Он ведь не особо благодарный. Ни за панкейк «спасибо», ни за вымытую посуду. А она всё ходит туда, ноется. Будто б ему было дело. - Что тебе, - хмыкнул бы он, - делать нечего? - и сигаретная пена проела бы его глаза. Он всегда так спрашивал. Макс вспоминает это, скребя мамины окурки об тарелку. Если не оборачиваться, то ещё будет казаться, как его взгляд жуёт ей спину, пока оба они стоят в тёплой гостиной Черри-Лэйн 4819, и Билли (сам с нечего делать) ухмыляется: - Обалдеть можно, какая хозяйка. Медовое солнце Индианы поелозило бы в его кудрявой чёлке, закукожилось бы в огромных глазах. Ей хочется закатить свои до Изнанки, фыркнуть на него, но она знает, что он всё равно не увидит этого - так какая разница? Вшивая псина, развывшаяся снаружи, приколоченная к тюремной сетке, и та живее. Макс идёт кормить её руками, волгло обмороженными в воде, и Scorpions растекаются в её ушах как прежде, когда Билли любил их, а она ненавидела. “Lorelei, my ship has passed you by...” Из всего, что от него было, Нил сквалыжно оставил ей только его кассеты и горсть вещей. Это стёршаяся куртка Билли висит на её костях, как вросший в них кусок чужого мяса, но больше не пахнет им. Больше ничего не пахнет им. Раньше он душился так, что хотелось блевать, хотелось выполоскать всю его Camaro, и ванную, - хлоркой и воздухом, пока Билли не изъелся бы из её носа, как зараза. А теперь не хотелось. Я херовая хозяйка, Билли, думает Макс. Собака чавкает склизким хлебом, обсасывая ей пальцы. Я очень устала, думает она. Я так устала. У меня болит голова. Завтра мне шестнадцать, а тебя нет. Она сидит на остывшей в сумерках траве, глазея на соседние признаки нищеты, и думает: «Я умру от горя. А тебя нет».