Наизнанку

Он стоит в жгливой синеве неона, большой и маленький, как первый и последний человек, а перед ним зияет жерло черноты. Он всё стоит и смотрит, стоит и смотрит, - лаглинь секунд тянется под её кожей, выскабливая ей рёбра. Она всё стоит и смотрит, стоит и смотрит... Рёбра потом обрываются, как мост, когда Билли падает. Она вопит. Там, где ты был, зияет прорешь, но она во мне. Заря выблёвывает её потным сгустком, корчащимся в самом себе, и Макс - трущиеся о веки глаза в кислоте, там одна горклая соль, - горбится над раковиной. Аспирин жиреет у неё в желудке, некроз сжирает все язвы - её ест изнутри, ест изнутри, ест изнутри... Ей хочется выблевать саму себя, весь свой желудок, полоумный рёв Билли, но из неё не выходит ничего. Видел бы он её вот так, рыгающую пустотой, то там же бы возомнил, что она то ли пила, то ли беременна. Он всё время так думал. Мать родная не думала, а он пыхтел, что все её друзья уроды и он оторвёт каждый их пигмейский член, сующийся в её святое семейное лоно, ты поняла, Макс? Ты поняла? Больной придурок. Вот, кем он был. Придурком и извращенцем. Макс вспомнила, как Билли пришлёпал однажды летом на кухню, чтобы захлебнуться мерзлотами вод после своих мазохистских отжиманий, но что-то вдруг закосился на её новые шорты. Стал пить пиво, соскрёбывая затычку банки зубами. («Ну прямо настоящий зверь!») Она уже по его лицу знала, что в мозгах у него плодится какая-то гавкающая Илиада в её честь, но только покривилась. Мама дома, будет он её доставать? Но глаза у него были закостеневающие, и она подумала: «Будет. Опять двадцать пять, что ты не идёшь себе качаться?» А он не торопился. Билли всё пил да всё молчал, мешая ей корчевать мороженое, пока она, наконец, не вскинулась: - Что? Он поджал губы, как недовольный старик, потом стыло, вкрадчиво спросил: - Куда-то собралась? И всё. Понеслось. Макс знала, что понеслось - ему только дай повод (а хоть и не давай), он себе надумает двести гаденьких возражений прежде, чем такое у неё спросить. Позабыл гвоздяную биту. - Да, - терпеливо поморгала она. - А что? Тебе что-то нужно? - В этом? Он мотнул головой на её бледные ноги. Банка в его пальцах уже прела - так долго он её лапал, прежде чем всё-таки к Макс пристать. Она оглядела синь своих свободных куценьких шорт, которые освежевала сама, и пожала плечом, мол, да, брат, а что такого? Но на планете для него все были то соперники, то маньяки, никаких нормальных людей. Если б не их родители, он видно запер бы Макс в подвале, чтоб она его то не позорила, то чтобы её не съели. Ей вдруг стало смешно и она поморщилась на него почти с жалостью. Какой дурак. Но Билли уже набуйволился. Он заскрежетал: - Хера с два ты попрёшься к своему дружку вырядившись, как уличная девка. Куда смотрит твоя мамаша? Она открыла рот и они потом ругались так долго, что сперва у неё вспухли в висках все вервия, а затем - глаза, потому что Билли опять заставил её злобно прорыдаться. Тогда Макс помолилась, чтобы он сдох в своём лаковом накрахмаленном драндулете и оставил её в покое. Но на следующее утро он вдруг сделал ей кофе с молоком с таким видом, словно вынес её из огнивящей бури на своих геройских руках, небрежно поюлил ложкой в её кружке и сказал: - Тосты готовы, вытащишь сама. Кофе он делал отвратный. Макс не знает, зачем она его тогда допила.

*

Всё было лучше, когда Оди была здесь. Она скудно-скудно нанизывала в свой рот словечки, кареоко лупилась на всю скворчущую ерунду, которую Макс говорила, и мягко, как котёночек, обнимала её во сне. Макс её обожала с таким упоением, что порой хотела с кем-нибудь (с Майком) подраться. Но потом Оди уехала, тоже вся раскорчёванная, как подопытное животное, и Макс стало некого больше защищать. Ей и ругаться было больше не с кем, потому что Майк от чего-то прекратил корчиться от всего, что она говорила. «Жалеет меня», - подумала она как-то. Они все жалели. Просто не говорили. Да и что, собственно, им сказать? «Очень жаль, что папаша Билли вас бросил и теперь ты бездомная»? «Жалко, что ты не зависаешь с нами у Уиллеров, потому что до трейлера добираться два часа»? «Жалко, что ты опять бросила Лукаса, в пятидесятый раз»? Мальчики просто вели себя, как дети развода: пять минут с ней, пять с Лукасом. Макс было стыдно, что она так думала, но она думала: иди. Пожалуйста, иди. Я не буду злиться. Я знаю, что со мной больше не весело. Я знаю, что выгляжу, как сырой, подколодный мешок тоски. Смех не лезет мне в горло. Всё-то они понимали, наверное. Поэтому ни разу (не то, чтобы её это задевало), ни разу не упоминали и имени Билли. Словно его и не существовало. А прошлым летом они бегали по городу от кого-то другого, от какого-то другого Билли, из которого в итоге выдрали весь хребет и швырнули обгладываться кровью, как распотрошённую крысу, у неё на руках. Макс помнила, как горбилась над ним в ту ночь, вкрючившись изледеневшими пальцами в его плечи. Они ещё были ошпаренные, как от лихорадки, пока он умирал. Что-то плакал и извинялся. Но все были там, и она не смогла накрыть его собой, как одеялом («Чтобы больше никто тебя не нашёл, Билли»). Не смогла обнять, даже когда его уносили. Она бы не смогла, будь он хоть жив. Наверное. Будь он жив, он бы её отпихнул, как прокажённую, и измывался над этим ещё сотню лет. - Любишь меня, м? - хмыкнул бы он. - Вот уж не знал. Он и правда не знал. Она сама не знала.