Мне холодно

вечный город, обеспечь, но скоро обесточь, мне здорово, мне холодно мне снова так хочется на ту сторону где ты

у вани, кажется, всегда было холодное тело. он кутался в пушистые кофты, похожие на мягкий плед, чёрные худи, что впитывали в себя солнечные лучи; пил горячий латте, вдыхая приятный запах кофеина; ходил в утепленных спортивках, потому что ветер слишком сильно дует; дрожал от холода или, может, у него тремор? у вани, кажется, всегда была холодная душа. он заглядывал пусто в душу своими зелеными с капельками карими; безразлично проходил мимо, оставляя за собой лишь запах мороза. ему было плевать на проблемы других людей, будь они близкие, друзья или родственники. он никого никогда не поддерживал; никого никогда не любил, лишь играл эмоциями чужими.

я далеко не идеален пью будто бы не в себя, да и зеркалу снова вру я поломаные детали я глупая детвора, я рассыпался по двору

он плакал вечерами от душевной боли и пустоты. он думал, что всем на него плевать. но ведь ему на них тоже? а сережа лишь смотрит издалека — изучает, но рядом находится всегда; подходить боится, но пытается. он смотрит в глаза чужие бездушные, и от этого самому холодно становится неимоверно, но ванечку всё ещё пригреть хочется, как котёнка маленького, что ластится к любой руке, тепло почувствовав. но ваня не такой кот, ваня по большей части дворовый. сережа его ладони в свои берёт, а тот лишь шикает — заботу чужую не принимает, не привык он, не нравится ему это. у ванюши проблемы личные, по его словам. ванюше, кажется, плохо совсем. у него мерзлотная кровь стекает с рук из-за лезвий острых. он не понимает, зачем существует, если мать собственная выгоняет из дома периодически, ведь он мешает ей сидеть с очередным запойным другом. он скитается по паркам и скверам, на лавочках сидит, в ознобе сгибаясь. у русого мальчика капли дождя болтаются на подошве, когда он, свесив ноги, сидит на крыше высотки. вид оттуда красивый — к нему бы на встречу полететь и обнять его, растворяясь в собственной кипящей луже крови. он ищет тепло. может, то тепло, что не дала ему мать. может, то, что не дал отец. может, то, что не даст никто.

так, а в чем я виноват? столько тем разных каюсь, но напишу лишь то, что услышал. я беру твои слова, только те, рассыпаясь на тишину теряли свой смысл

ваня — противоречие. он хочет тепла, хочет лучи солнца жаркие в своё сердце — ледяную глыбу. у него рыхлый снег в горле застревает, когда чувствует то, что, казалось бы, нужно. он тепло отторгает всеми силами, отталкивая пешкова в сотый раз, хмурит брови и плечи уворачивает от касаний, что чувствуются ожогом на коже. ведь ваня — лёд, холод, слёзы и сталактиты. ведь сережа — огонь, жар, улыбки и лучики. это все не для вани. сережа не для него. но кудрявому парнишке не важно, поэтому он продолжает руки тянуть к этой мерзлоте, в объятия утягивая. иногда получается, иногда всё же нет. иногда ваня снова в того же кота дворового превращается и отталкивает вновь, лезвием проходясь уже не по рукам своим шрамированным, а по сердцу сережиному хрупкому. сережа и знать не знает, честно говоря, что делать с ним таким — неприступным. но попыток не оставляет. он к любой своей цели всегда ровно шел и всю жизнь добивался того, чего хотел. мама мальчика хвалила за его целеустремленность, когда он приносил домой оценку хорошую после долгих разговоров и разъяснений с учителем; когда рисовать сам учился, долго-долго анатомию и реализм изучая, чтоб матери на день рождения портрет её преподнести во всей красе. пешков с детства, кажется, пытался всю доброту свою миру отдать; помочь всем пытался: то котёнка с дерева достанет, то бабушке пакеты поможет донести, то мальчику грустному со двора конфетку принесёт, чтоб настроение поднять. он, кажется, всегда был таким светлым, до слепоты глаз. бессмертных в очередной раз едет в университет. он сидит в автобусе, кутаясь в капюшон своей толстовки и бездумно глядя на капли дождя, что скатываются по окнам. и его мысли, кажется, яростно пытаются прожечь в его голове дыру.

я былого не вспоминаю и будущего не жду раз тогда я там нёс печаль, то и тут ещё поношу но я выпрямить хочу горб

мысли о мире за окном. суровая жизнь в суровой россии, ведь так? здесь малыши давно пропахли едким запахом сигарет своих родителей. здесь алкаши, наркоманы и бомжи умирают на остановках улиц города — там, где проходят всё те же дети. мы все здесь словно актеры немого кино; играем эмоциями, пытаясь выглядеть красиво, а на деле мы все давно убиты веществами и чувствами.

кто обиду не стал глотать тот ругаясь да подавится тем, чем горд

и, кажется, многие ничего уже не чувствуют. ошметки, что остались от ваниного сердца, кажется, уже давно покрылись инеем. но он, кажется, всё-таки любил однажды. любил только свою гитару пошарпанную. песню, кажется, пирокинезиса сереже всё-таки сыграл последний раз. сидели они на балконе тогда, затягиваясь чапманом вишневым по классике. и сдружились они, кажется, после этого тоже. а вы знали, почему мир для нас цветной? он разноцветный потому, что солнечный свет имеет сложный состав, и потому, что в сетчатке имеется три типа рецепторов с различной чувствительностью к свету с разной длиной волны, и еще потому, что сложная обработка в мозгу сигналов этих рецепторов приводит к формированию психического феномена под названием цвет. а пешков ване на это говорил лишь: «мой мир цветной, потому что в нём есть ты». они тогда вместе делали очередной реферат по физике. сказал он ване так, потому что дорожит им. потому что ценит. потому что, кажется, любит. потому что ваня открываться начал постепенно. открываться, может быть, душой, но не телом своим снежным. ваня до сих пор дает на касания запрет. дает запрет на многое, но при этом для пешкова всегда открыты двери его квартиры. и сережа, конечно, попытается его снова согреть. только вот тело вани уже бездыханное и отдаёт мертвым холодом. он никогда его теплоту не примет, кажется, даже будучи мёртвым. теперь сережа греет в своих объятиях надгробный памятник из мрамора. но теперь почему-то холодно сереже.