Инсомния

Знания. Извечное человеческое благословение и проклятие. Оно сподвигло прогресс вперед, но при этом было способно привести все живое к уничтожению. Он был таким — тянувшимся к познанию существом. Ему были чужды человеческие ценности: богатство и власть никогда не интересовали его и целью не были. Гораздо интереснее было узнавать самые потаенные секреты его мира. Сокрытые в глубинах океанов, на вершинах холодных гор. Древние, сочащиеся с потемневших и крошащихся пергаментов и новые, только лишь вышедшие из-под пера новоявленного ученного. Никто уже не скажет, когда он стал таким. Когда его первозданная тяга к новым знаниям переросла в нечто большее. Как магия, та, что открывала новые горизонты, та, что разрушала рамки его сознания, делая его почти безграничным, окунула в самую бездну. Поглотила, облила вязким ощущением силы, столь же могущественной, сколь и опасной. И никого не было рядом, чтобы остановить его. Никто не сказал ему, что он переступил за грань, узнал то, что узнавать простому смертному было попросту опасно и от того, кончено, более желанно. Бедствие. Тьма. Повелитель восьмой, отдельной ото всех башни, стоящей в самом центре пустыни. Все это было его именами. Вместе с невероятным могуществом и всесилием, он потерял свою тягу. Несомненно, новые исследования привлекали его. Раз за разом в его лаборатории проводились все новые и новые опыты. Но в какой-то момент он нашел…все. Абсолютно все. Больше не осталось ничего того, чего бы он не знал, ни одного заклинания, которого он не мог бы воплотить. Ни одной трагедии, которую не мог бы предсказать. Мир менялся. Он видел Падение великих империй, наблюдал за зарождением новых цивилизаций, их развитием и закономерным крахом. Ничто более не вызывало в нем былых эмоций, ни один из ныне живущих существ, кроме теней, созданных им самим, никогда не видели его. Лишь передавали из уст в уста страшные байки про восьмого мага, повелителя пустынь, что уничтожил целый материк, чтобы расширить свое могущество. Наре не помнил, когда сотня кровавых жертв вошла в учебники истории как целый материк. Ему это, в общем-то, и не было интересно. Его почитают великим. А жертву, что он принес — необходимостью. Гораздо проще оправдать столь могущественное существо, чем пытаться заглянуть в ту тьму, что скрывала его душа. Столкнуться лицом к лицу с кошмаром, липким и обволакивающим, способным с легкостью проглотить. Такова цена мира. Его это и вовсе не волновало. Мирские дела уже давно стали для него совершенно пустыми и неинтересными. Жалкий быт, устаревшие технологии, извечные войны и борьба невесть за что. Даже остатки древних башен, коих, не считая его, было семь, казались ему до банальности скучными. Советы магов, коллегии, попытки восстановить былое величие магии… Вот только дело было вовсе не в ней, а в жалких людях, возомнивших себя богами. А башни были сродни живому существу, столь же древнему как и сам мир. Не умирать же им из-за дефицита, правда? Нет. В его башне Ольвен был один. Ни одного живого (по мирским понятиям) существа. Да и зачем? Башня была с ним одним целым, это было его продолжения и начинания, вовсе незачем было покидать ее, тем более что и целей не было. Никто бы не рискнул бросить вызов самой тьме, всесильной и беспощадной. А он и был ей. Клубящейся туманами над могильными плитами, скрытый в тенях домов, в каждом уголке, куда не падал свет. В заволокненной дымкой облаков ночи. Это все — он, и ни один смертный в этом мире не сможет ему ничего противопоставить. И предложить нового — тоже. Потому Повелитель пустынь (как его боязливо называли мастера башен, остальным и вовсе не дозволено было к нему обращаться), уже давно открывал новые горизонты своего познания. Путешествие по другим мирам. Пока жалкие башенки играли друг с другом в войны и поражения, испытывали силу и все пытались и пытались что-то доказать другим или самим себе, Наре уже давно открыл нечто совершенно иное, о чем они не могли помыслить и в самых сокровенных своих мечтах, в самых смелых и раскованных снах. Миры были открыты перед магом как на ладони. Мимо его глаз проносились сотни пузырей, пролетая как по дуновению ветра. Он видел и странные технологии, пышущие паром, видел и мир, в котором звезды и планеты были гораздо ближе, чем в его родном. Миры без магии и с ней, только зародившиеся и уже давно уничтоженные. И никак не мог найти. Он сам не понимал, что искал. Безусловно, будь он таким, как прежде, несомненно бы прыгнул в очередной мир, машины которого привели бы его в восторг, или магия которого вскружила бы ему голову своими новыми возможностями. Но это было не то. Как слепой пес, он слепо тыкался в каждый новый пузырь, в тщетной попытке найти то самое, самое желанное и необходимое. То, что так нужно было ему уже добрую сотню лет. А может и предназначенное ему с самого рождения. Когда взгляд ткнулся в очередной серый мир, в котором не было даже капли магии, маг было фыркнул, смахнув его дальше, но что-то внутри него откликнулось, заклокотало и задергалось прямо под грудной клеткой. Его магия, его тьма — части его самого, они буквально врезались в преграду в лице его тела и заставили потянуться вперед рукой. Словно мальчишка, впервые столкнувшийся с магией, Наре тянется завороженно вперед, в серенький и невзрачный мир, который не имел ничего, что могло бы привлечь его. Кроме одного. Маленького, скорченного на снопе прогнившей пшеницы комка. Казалось, он состоял из крови и грязи. Маг даже сначала не понял, что это за существо и лишь после распознал в этом подобие человека. Он походил на живой труп: темные (как он разглядел позднее) волосы были покрыты налетом подземной пыли и слиплись, местами покрывшись маленькой коркой льда. От бездвижного тела отходили маленькие конечности, которые на концах были покрыты кандалами. Огромными, настолько тяжелыми, что, казалось, такое слабое существо просто не способно подняться с ними и встать на две ноги. Он был слаб. Настолько, насколько вообще возможно, находясь между жизнью и смертью. А маг смотрел на него и видел самое прекрасное творение в своей жизни. Хрупкий сосуд, нежный цветок, он искрился столь ослепительным светом, но, вопреки законам, тьма ластилась к нему, как кот ластиться к своему любимому хозяину. Очень захотелось почувствовать его. Погладить, крепко прижать к себе, нежно провести пальцами по склеившимся прядям. Посмотреть в глаза, сейчас болезненно закрытые. Наре замер ошарашенно, смотря на это. И пропал. За одну секунду он понял, насколько беспомощно слеп был все эти годы, сколь глупым и бесцветным был его путь, сколь бессмысленной была его жизнь. Без него. Ему пришлось взять себя в руки, буквально оторвать себя от созерцания нечто столь важного и обретенного. Иначе он мог прямо сейчас ринуться в пространство, убив тем самым вообще все, словно погасить искорку свечи. У мироздания свои законы и даже он не смел их нарушить. Он узнал о нем все, что только было возможно. Его звали Йон. И он был рабом. Низшим из всех существ не только по меркам мага и его мира, но и по меркам того места, где он сейчас лежал, судорожно обнимая ладонями хрупкие плечи. Йон. Мальчик, которого за карточные долги продал собственный отец, мальчик, который в вечной зиме был вынужден таскать ведрами ледяную воду, дабы мыть полы в поместье барона, такого же жалкого, каким был весь этот мирок. Груша для битья, цель для насмешек и бессмысленных наказаний. Вена на виске мага вздулась. Как, как только эти презренные, мерзкие существа вообще посмели обращаться так с ним! Для Наре он казался величайшим благословением. Подарком судьбы, столь хрупким, невероятно драгоценным. Его магия впервые так реагировала на что-либо. Впервые ему хотелось не уничтожить, подмяв под себя, а просто сделать своим. Тьма рвала и металась, скрюченными лапами тянулась к маленькой, почти затухшей свече чужой жизни, скрытой под куполом чужого мира. Словно это было единственное его спасение, единственная надежда за жизнь. Впервые за долгое время он чувствовал столь сильные желания. У него не было ни единого сомнения, что с того самого момента, когда он только увидел его, Йон стал принадлежать ему. Ритуал был долгим. Пока вся башня буквально сотрясалась от сумасшедших помыслов своего хозяина, он беспокойной тенью блуждал возле своей прекрасной даже в своей жалости половинки. Прожигал бесплотным духом ненавистью людей, посмевших довести его до такого состояния. И продолжающих калечить и без того едва теплящуюся в теле душу, тем самым подписывая себе мучительную и долгую кончину. Залезть в разорванную паутинку сознания было сложно, но от того еще более желанно. Наре осторожно, с точностью ювелира, путешествовал по его разуму, узнавая все больше и больше деталей, которые перестанут иметь значение в тот момент, когда мальчик попадет в его руки. Но не понимал этого. Боль мужчина уже давно не испытывал. А значит, все это не так уж и важно. Гораздо важнее сейчас — ощутить, дотронуться подрагивающей от волнения и странного трепета рукой к чужой коже. Отказать себе в этом маг не смог. Тем более что проникнуть образом в чужое сознание ему даже само мироздание не могло помешать.

***

Страх и холод. Если бы кто-то когда-нибудь попросил бы Йона охарактеризовать его жизнь, он ответил бы именно этими двумя словами. Больше ничего действительно яркого и запоминающегося с ним не происходило. Череда повторяющихся раз за разом неудач привела его в полное отчаяние, граничащее с безумием. Воспитанный для того, чтобы быть безвольной куклой, он не имел права на свое мнение. Далеки в памяти остались воспоминания о матери — единственном человеке, который, пусть и не до конца, но все же проявлял к нему любовь. Невзлюбленный богами, он был вынужден нести тяжелое бремя и последние года уже не находил в себе никаких сил. Все пророчили ему скорую кончину, но ни один из тех ртов, что говорили об этом так, словно он скот, и не думали облегчить ему участь. Наоборот, словно издеваясь, усложняли и усложняли, доводя его до самой грани. Дважды он пытался сбежать. Один остался тяжелыми цепями на его конечностях, которые теперь казались ему частью себя самого. Он уже не мог представить себя по другому, без этого тянущего камнем вниз ощущения, сковывающего кости. Второй произошел пару дней назад. Такой бесполезный и жалкий, у стражи его попытка вызвала лишь смех. Издевательский и злой, он проникал в его уши, пока плеть свистела, оставляя новые раны на спине, словно и без них там было целое место. Йон понимал, что вот-вот умрет. Эту зиму ему уже не пережить. Под коркой крови и грязи скрывался он сам, брошенный и забытый всеми. В раздирающей лихорадке ему приходилось доживать последние мгновения собственной угасающей жизни. Даже во сне ему не было покоя. Обычно ему снились зацикленные кошмары, которые были просто повторением прожитого дня. Но в этот раз все было иначе. Словно кто-то своей умелой рукой прикрыл поток кошмаров, мягкой тенью закрывая его от страхов. Йон сидел, наблюдая за тьмой. Она лишь слегка искрилась мягким и поблескивающим белесым цветом, заполняя пространство странным ощущением тепла, хотя он был уверен, что в его камере по-прежнему невероятно холодно. Уткнувшись носом в колени, мальчик просто пытался забыться. Мысли о скорой смерти очень пугали его, хотя он и не понимал, чему ему боятся там, за гранью жизни, если она не смогла дать ему совершенно ничего хорошего. Кроме, наверно, имени. Это все, что у него было, единственное, что нельзя, как он надеялся, отобрать. А потом в темноте его сна появился кое-кто другой. Вышагивает из стены тьмы так, словно это было нечто обыденное. Йон замирает. Его миниатюрный силуэт, поблескивающий слабым светом, был болезненным и почти прозрачным. То ли отражая его состояние тела, то ли души. Но, несмотря на то уродство, которое мальчик привык видеть в себе, незнакомец смотрит на него столь тепло и восхищенно, что грудь спирает от странных ощущений. На него не могут так смотреть. Прекрасный незнакомец, меж тем, осторожно приближается. Он был похож на прекрасную статую или сошедший с картины портрет. Йон в жизни не видел никого настолько красивого. Мужчина сочился таким же мягким светом, только чуть красноватого цвета. Его золотые как солнце волосы развивались во сне так, словно они были в воде. Длинные, они приковывали взгляд мальчика, пока он не увидел чужие глаза. Красные, они пусть и ласково, но неотрывно смотрели на него, проникая в самую душу. И если до этого мальчик боялся, что взгляд обращен куда-то еще, а он посмел себе надумать иначе, забрав чужое, то теперь сомнений не оставалось. Это прекрасное создание смотрело именно на него. Йон тонул в чужих глазах, а мужчина, воспользовавшись этим, очень быстро протянул руки вперед, утягивая слабого раба в свои объятия. Он и не сопротивлялся. Не было у него ни сил, ни желания выходить из столь теплых и осторожных объятий. Его сжимали так крепко, но при этом так трепетно, что мальчику становилось не по себе, хотя он и испытывал буквально раздирающее изнутри счастье и восхищение. — Наконец-то Я тебя нашел — ласково журчит голос над ухом Йона и тот осторожно, все еще не веря в происходящее, поднимает голову, украдкой заглядывая в чужие глаза. Было в них что-то такое, скрытое за дымкой нежности и ласки, что не давало мальчику расслабиться. Но его голос все же успокаивает и, опьяненный такими теплыми и необходимыми словами, мальчик осторожно прижимается в ответ. Он думал, что это плод его больного разума решил сделать ему прощальный подарок. Мужчина был одет так, как на картинах, вывешенных в библиотеке, выглядели люди с восточных пустынь. Столь же легкие одежды и странная обувь. Вот только мужчина был розовым, а не смуглым, но это мальчика не смутило. Он подумал, что это воображаемый муж, который все же пришел к нему, признав в том комке грязи истинного. Даже во сне Йон понимал, что это невозможно, но этой одновременно и жестокой, и желанной иллюзии хотелось подчиниться. Поверить, протянуть доверчиво руки, сделав вид, что такое и правда могло произойти. Он не любит холод, поэтому, само собой, его истинный с самых теплых стран. Такой высокий, грациозный, как большая кошка, название которой он не помнил. Прекрасный и величественный, в чем-то даже пугающий. В его объятиях было очень спокойно. Словно их объединение это нечто, предрешенное задолго до их рождения. Незнакомец, конечно же, искал его, как об этом когда-то давно мечтал мальчик. — Кто вы? — тихо спрашивает, явно боясь проявлять голос, но отвечать ему не спешат, да и Йон не требует, попросту наслаждаясь спокойствием, которого не ощущал уже очень давно. Свет, излучаемый их телами, казалось, сливается воедино: искры пляшут, клубятся, озаряя тьму мягкими всплесками. Розовеют, как закат или блещут, как рассвет, смотря какой цвет преобладал больше. Засмотревшись на это, Йон не заметил протянутой руки, что начала гладить его по волосам и резко побледнел, что не скрылось от глаз мага, что с таким трепетом касался своего величайшего сокровища. Мальчик увидел, что волосы были белыми, словно снег. В этот же момент он опустил свой взгляд вниз и посмотрел на ладони. Они покрылись золотыми рунами, так нежно поблескивающими во тьме. Нет… это не его. Ему ничего не принадлежит. Лицо резко исказилось, на краях глаз прекрасного цвета, напоминающего лед, показались слезы и он поспешил закрыть ладонями свое уродство. Наре наслаждался. Он восхищенно смотрел на человека, предназначенного ему самой судьбой, ощущал, как магия ластиться к нему, как находит отклик в каждой частичке тела. Смотрел в упор и не мог отвести взгляд, лишь изредка заставляя себя моргать — обычные люди должны так делать, а пугать мальчишку совершенно не хотелось. Сердце бьется гулко, заставляя на губах проявиться улыбке, столь же очаровывающей, сколько и опасной. Думает, как же лучше ответить на поставленный вопрос, чтобы не оттолкнуть от себя, не испугать… Однако и она замирает, когда чудесный, похожий на журчание весеннего ручья голос вырывается из чужих губ. — Извините…вы…вы ошиблись. — Йон бормочет, так болезненно и отчаянно, так дико, отрывая эти слова от себя. — Это…мне не принадлежит. Я…вор. — последние слова говорит особенно сдавлено. Маг, не теряя своего выражения лица, осторожно подхватывает свою ношу на руки. Язык чужого мира не был для него проблемой, он прекрасно понимал, о чем бормочет его сокровище, но даже говоря такие слова он оставался действительно прекрасным. Мужчина усаживается прямо в тьме, словно там был стул и устраивает у себя на коленях это эфемерное существо, грозящее растаять в любую секунду. — Меня зовут Наре — голос мага пронзает пространство, пролетает вокруг них вихрем тысячи песков. Рыхлый и хриплый, голос одновременно тонул и разлетался по магии, коконом окутывавшей двух связанных судьбой. — Я тот, кого в твоем мире называют чародеем. Как в сказках. Почувствовав столь давящую нежность, Йон просто сдался, чуть прижавшись к мужчине и сжавшись прямо на его коленях так, будто ему холодно. Он мотыльком льнул к его груди, ощущая, что это единственное для него спасение, но все еще терзал себя подозрениями. Чародей… действительно, какой интересный сон. И как приятно, что его мужчина (если это действительно он), такой высокий и сильный, действительно пришел, пусть и к потухающему мальчику. Он чуть улыбнулся, трепетно вслушиваясь в чужой голос. — Мы с тобой только встретились, а ты уже называешь себя вором — мужчина осторожно берет за подбородок мальчика, приподнимая его и заглядывая в почти призрачные глаза. — Думаешь, такой как я смог бы ошибиться? — он говорил это легко, но с такой уверенностью, что Йон просто не мог заставить себя сомневаться. — Я проделал весь этот путь к тебе из другого мира. Потому что нам суждено быть вместе. Именно с тобой, а не с кем-либо еще. — голос Наре звучал абсолютно убежденно, словно все его слова были совершенной истинной, с которой никто бы не смог поспорить. Мальчик и не смел. В конце концов, все это сон, почему бы ему не поверить хотя бы раз в своей жизни в сказку? Хотя бы здесь? И все же, что-то в этом не могло дать ему покоя, но, слишком уставший, он просто укладывает голову на чужое плечо, почти до слез на глазах принимая руку, поглаживающую его по голове. — Наверное, не смог бы. — все так же тихо шепчет, улыбаясь. Голос Йона, как он сам — почти прозрачный, едва заметный и даже в чем-то совершенно призрачный. И если голос чародея разноситься по всему пространству, то его меркнет даже на выходе из приоткрытых губ. — Наре. — произносит, с величайшей осторожностью и нежностью запечатывая чужое имя в своей груди. Такое далекое и необычное… где только он мог его услышать?.. Маг нежно улыбается, чуть крепче прижимая к себе слабое увядающее тело юноши. Его душа была так слаба, она едва прослеживалась в очертаниях, исчезая прямо в его руках и его же руками удерживаемая. Своего имени из чужих уст он не слышал добрую сотню лет и только этот прекрасный в своей слабости юноша мог позволить себе так к нему обращаться. — Меня…зовут Йон. — неуверенно подает голос, боясь, что его отругают за это, ведь у него никто и не спрашивал. Но ему очень хотелось обменяться именами. Чтобы хотя бы это выдуманное существо помнило о нем, после его смерти. — Пока я здесь, ты не умрешь, Йон — голос мага звучит сурово. Он проникает в самую корку сознания, отталкивается от стенок и вклинивается, заставляя принять эти слова за чистую монету. А имя имеет такую сокрушительную силу, что мальчик вздрагивает, взметнув взгляд. Но, увидев всю ту же улыбку, не пытается противиться. В конце концов, ему сейчас так хорошо, как не было никогда. — Никогда не сомневайся в моих словах и силе. Магия Наре вливается, через толщу миров проникая в искалеченное тело Йона, не отпуская его в лапы смерти, так опасливо протянутые и занесенные над ним. — Наре — ему определенно нравилось произносить это имя вслух — Можешь, пожалуйста, рассказать мне о своем мире. Мальчик определенно решил подыграть сознанию. Что плохого в том, чтобы попросту доверится себе и дать даже мнимую, но все же надежду на избавление от тех кошмаров, что подкинула ему жизнь. Мужчина чуть хмыкает, довольно поглаживая волосы, развивающиеся в пространстве. Совсем не важно, как его воспринимают сейчас. Сном, реальностью, болезненной иллюзией. Мальчик скоро поймет, что все это — правда, и не сможет противопоставить совершенно ничего. Выбора у него нет с того самого момента, когда Наре вошел в этот мир, когда увидел его. Главное, сейчас он помогает успокоиться слабой душе, вдохнуть в нее новые силы. Чтобы он дождался его. — Интересно узнать о своем новом доме? — Наре ласково проводит носом по макушке мальчика, потираясь нежно, как большой кот. Он чуть прикрывал глаза, но ни на миг не выпуская из взгляда нежный стан, столь желанный и необходимый. — Мой мир отличается от твоего — большая ладонь осторожно проходит по плечу Йона, спускаясь ниже, пока не сжала маленькую ладонь, переплетая пальцы. Все в действиях мага выдавало обожание. И лишь в самой глубине красных глаз загоралась опасная искра, предвещающая целый пожар. Поглаживая кончиками пальцев чужую ладонь, он сладостно шептал ему прямо на ушко, желая быть еще ближе. — Он уже стар, намного старше твоего. Это можно сказать, посмотрев на звезды. Здесь их очень мало, гораздо меньше чем там, откуда я пришел. Небо моего мира покрыто звездами как летние поля, усеянные цветами. Их там бесчисленное количество и они гораздо ближе и больше. Вскоре многие из них потухнут, но это ознаменует новую эпоху… — голос мужчины был спокойным. Рассказывая, он ни на секунду не отводил взгляд от своего собеседника, словно говорил о чем-то будничном. Собственный мир уже не привлекал его как прежде, гораздо интереснее было наблюдать за мальчиком, завороженно смотрящим на него. Поняв, что такие разговоры для Йона могут быть непонятны, он чуть склонился, показывая вновь ту самую улыбку, от которой у мальчика начинало чаще биться сердце, а душа подпрыгивала куда-то туда, к тем самым звездам, про которые рассказывал чародей. На бледных губах тоже выступала слабая улыбка, он боялся ее показать. Но мужчина всеми силами пытался сохранить этот слабый блеск. — Континентов в моем мире меньше, их всего четыре, но они гораздо больше. Их омывают бескрайние океаны, таящие в себе такие тайны, о которых знают лишь древние. Гигантские исполины бродят то по суше, то в море, напоминая о древнем, давно забытом времени. По материкам распространяются горы, настолько высокие, что их пики способны пронзать небеса, а в их недрах обитают самые разные создания, гора горе рознь. Одну могут занять дварфы, это такие существа, похожие на людей, но несколько ниже и коренастее. А другие могут занять орки, страшные и глупые. Горам не уступают бесконечные леса, в которых живут альвы, древний народ, наверно даже старше самого мира. Они не очень любят людей, которые называют их эльфами. Я не знаю, откуда пошла их нелюбовь, но наблюдать за этим довольно забавно. Людей в моем мире больше всего. Я и сам когда-то был человеком. Они строят огромные города, называют их Полисами, пока их всего три, но я чувствую, что скоро станет больше. Есть еще множество рас, все за один раз и не перечислишь, большинство из них неразумны. Чародеи похожи на меня. Они стоят выше всего этого, по крайней мере должны. Но подобных мне, владеющих волшебной башней, всего семь, но нет в моем мире существа, способного сравниться со мной по силе. Наре делает паузу, с живым интересом разглядывая мальчика, который завороженно слушал историю, которую ни за что бы не смог придумать сам. Было видно, что пусть он и ужасно затянут в рассказ, силы медленно покидают его. — Башня, уходящая ввысь, далеко к звездам и вглубь, к самым недрам земли — живой организм. Она сама выбирает себе хозяина и остается ему верна до самой его смерти. Они растут среди гор, высятся посреди океана или прячутся в темных лесах. Маги сейчас — слабы, они объединяются, конфликтуют, враждуют и союзничают, из года в год, из эпохи в эпоху, плетут интриги и козни и никогда не придут к компромиссу. Я же — восьмой маг, уже давно не интересуюсь их возней. Моя башня стоит посреди пустыни, места, где я был рожден и она, как и я, отличается от всех, но, думаю, тебе точно понравиться. Говорить о том, что в башне Йон станет только вторым живым существом маг благоразумно не стал. Ему не хотелось пугать его так скоро, не хотелось отталкивать страшными подробностями или жестокостью, которой обладали обитатели его мира. Впрочем, их домом будет башня и вовсе не обязательно ее покидать, точнее, это не будет иметь смысла. Наре был уверен, что мальчик однажды точно это поймет. Йон баюкался столь прекрасной сказкой. Сон, который ему приснился, показался на редкость живым и приятным. Ему впервые совершенно не хотелось просыпаться. Наоборот, остаться здесь, навсегда, в этих теплых окутывающих объятиях, под голосом, так нежно его укачивающим, словно он маленький ребенок, который еще может ощущать заботу. В реальности мальчик считал себя недостойным любви, но во сне, может же он хотя бы здесь помечтать об этом? Задавая вопросы, он, на самом деле не особо ожидал услышать ответы, но удивительным образом получает их, удивляясь работе своего подсознания. Неужели на краю жизни он вдруг стал настолько одаренным, чтобы придумать все это, столько новых слов и понятий. Целый новый мир, который, на самом-то деле не укладывался в его голове. Единственное, что он понимал наверняка, так это то, что мир, описываемый Наре, наверняка такой же красивый, как и он сам. В чужих объятиях тепло и безопасно. Так, как не бывает тогда, когда он просыпается. И говорит с ним маг без презрения и ненависти, заставляя его желать слышать свое имя из чужих уст чуть чаще. Ведь он не призывает его встать на едва удерживающие слабое тело ноги и идти. Бесконечно вперед идти, медленно умирая от невыносимого труда. — Какая…красивая сказка… — мысли о том, что ждет его по пробуждению, сильно повлияли на мальчика. Он словно покрылся инеем, обнял себя за плечи и начал дышать паром, точно его выбросили на снег. Душа и тело Йона очень слабы, лишь магия позволяет ему не упасть в небытие, так настойчиво дерущее его своими когтистыми лапами. Лишь Ольвен мог чувствовать, как магия, подобно доблестному защитнику, отбивается от невидимого врага, позволяя им побыть вместе чуть дольше. Только лишь Йон мог получить такую ее защиту. Мальчик слабо упирается лбом о плечо мага, чувствуя, как отчаяние волнами хлещет по душе, заставляя его слабо ежиться. — Хотел бы я действительно увидеть нечто подобное. — он осторожно подносит ледяные пальцы ко рту, обдавая их паром, а после крепко прижимает к груди, пытаясь согреть. — Однако, не думаю, что смогу попасть в столь прекрасное место. Наре лишь вкладывает ладони мальчика в свои собственные. Сидя вот так и чувствуя, как к нему осторожно льнут, как магия танцует свой причудливый танец вокруг этой души, он понимает, что непозволительно расслабился. Избрал пусть и легкий, но слишком долгий путь. Должен же быть способ сделать все быстрее! Открыть эти чертовы врата, разделяющие его от своей половинки. Ждать столь долго просто невыносимо. Маг ощущал дикое нетерпение. Если мальчик приводит его в такие эмоции просто душой, что же будет, когда это в сотню раз увеличиться при реальной встрече! Как воспоют в едином танце их тела и души, как они примут друг друга, станут одним целым. И непременно не встретят на своем пути преград, которые нельзя было бы пересечь. Следовало держать себя в руках. Одно неосторожное движение и он выжжет чужое сознание, что будет равносильно смерти, а он не может допустить того, что его половина, его часть, то, что он так долго искал, умрет. Нет-нет, он сбавляет темпы и теперь магия лишь греет, но никак не обжигает прозябшего мальчика. — Йон — он чуть склоняется и дует на их ладони, сцепленные вместе. Вновь тело мальчика пронзает приятная дрожь, заставляющая выпрямиться как по струнке. Пальцы очень быстро согрелись, вызывая удивленный взгляд. — Очень скоро ты попадешь туда. Я приду за тобой через пространство и время из тьмы и в тьму же тебя и заберу. Окончание фразы было сказано на каком-то странном, даже злобном языке. Значение последних слов Йон не понял, зато вот тон, каким они были сказаны, забрался в самое сердце, заставляя его испугаться. Было в них скрыто многое. Наре вовсе не спасение, он безумец, тот, кто даст ему золотые оковы, запрячет подальше от чужих глаз. Безумец, что открыл в себе новую надежду, пробудил что-то давно забытое. Жажду и желание. Поглотить и познать. Что такое любовь в понятии того, кто уже давно забыл, каково это — быть человеком? В его понятиях нет ничего человеческого и даже если зверь влюблен, любовь его будет ужасающей и авторитарной, без права выбора. Мужчина даже не думает обращаться к давно забытой части себя, которая определено бы осудила его за такие помыслы, но что это может значить для того, кто прожил добрые тысячи лет, во власти которого положить к своим ногам целые миры. У мальчика нет выбора. Да и о каком выборе может быть речь? Все для тебя, абсолютно все, только будь рядом, будь с ним и прими свою участь быть драгоценным сердцем, запечатанным за семью замками. Йон начинает нервничать. Неожиданно прекрасная сказка стала кошмаром, а мягкие волны, похожие на воду, обратились трясиной, утягивающей его на самое дно. Он не мог и шевельнуться, лишь дрожал, кусая до боли губы. На глаза навернулись слезы — нечто звериное, совершенно неподдающееся его разуму взбурлило внутри, приказывало бежать, оказаться как можно дальше от дикого безумия, захватившего мага. Но тот скрывает свои рубины глаз, пропитанные тьмой, пряди Наре накрывают чужое лицо, заставляя мальчика задыхаться от болота, что затянуло его. — Все это — не сон, Йон. Поверь, когда ты проснешься, твои руки будут такими же теплыми, как сейчас. Мальчик испытал исполинский ужас. Он — такой маленький и незначительный, встретился с существом, само существование которого не могло уложиться в его голове. Масштабы катастрофы попросту не могли быть представлены Йоном. Его мышление очень ограничивалось лишь работой и особняком барона. Так как ему объяснить происходящее, хотя бы самому себе? Ему нужно было так мало для счастья. Простое человеческое тепло и самая минимальная ласка. И участь уже не казалась такой плохой. Но нет. Наре разрушает эту маленькую иллюзию счастья. Пусть мальчик и думает, что веки резко навалились свинцом, а голову заволокло туманом, это не отменяет кошмара, вселившегося в его сердце. Чародей словно пропитывается ненавистью реального мира, не позволяя Йону наивно забыть, кем он является. Ему нельзя мечтать о счастье. Нельзя надеяться на ласку и думать о нежной любви. Он этого недостоин. И это осознание сильно сдавило его грудь, мешая вздохнуть. — Неужели я создан для того, чтобы страдать? — последнее, что видит мальчик перед тем, как уснуть — улыбку Наре. Она была такой…что нельзя описать словами. Уверенная и коварная, нежная и ядовитая. Она стояла перед глазами даже когда Йон проснулся, ощущая, как горят ладони. Но сон быстро ушел, когда тело запульсировало от боли, а прямо у лица проползла небольшая змейка. — Это ты… — мягко произносит, едва в силах шевельнуть рукой. Единственное живое создание в этом подвале, помимо крыс и пауков, юркнуло под его запястье, словно греясь от тепла рук в продрогшем насквозь подвале. Мальчик вновь заснул, проваливаясь в лихорадочный сон, где его преследовали алые глаза и улыбка, столь сильно запавшая в душу. "Я приду за тобой через пространство и время из тьмы и в тьму же тебя и заберу." - нескончаемым потоком слышались слова в его голове.