Инсомния

О, наблюдение за тем, как боится и дрожит мальчик перед, казалось бы, простым действом, заставляет какую-то часть внутри Ольвена почти ужаснуться самому себе, тому монстру, коим его видят глаза человека. Но он слишком рад тому, что Йон слушается, покорно протягивает руку, не противится, идет с ним на близость. Монстр слишком очарован, чтобы задумываться о важных, но безрадостных вещах. Несколько мгновений Наре не двигается, будто боится спугнуть, а после чуть сжимает протянутые пальцы, исключительно нежно, склоняясь при этом вперед и галантно целуя костяшки. Ничто в нем не выдает недавнего дикого голода. Когда это происходит, Йон забывает, как дышать. Он замирает в ожидании чего-то ужасного. Но этого не происходит. Его не кусают. Не сжимают запястье до хруста. Мальчик даже осмелился открыть глаза и посмотреть на мага. Но в его взгляде не было того безумия, которое ранее поглотило мужчину. Нет, совсем не было; он нежно целует ладонь, заставляя юношу сначала побледнеть, а затем залиться румянцем. Чем-то даже похоже на сказку. Вот только…подросток прекрасно понимал, что это страшная сказка с плохим концом. — Вот так, — произносит, будто хочет успокоить юношу, подбодрить, что тот делает все верно, — Но на этом наказание не заканчивается. Наре тянет мальчика к себе ближе, плавно, но настойчиво. «Просто подчиняйся» — говорит взглядом. и ему ничего не остается, кроме как повиноваться. Йон искренне не хочет, чтобы из-за него страдали другие. Он еще не понял, что из-за него погиб целый мир. Осознание этого свело бы мальчика с ума. И только неуверенность и недальновидность закрывали ему ужасную правду, которую маг озвучил и не единожды. Вопреки привычному, они идут не к двери, а к зеркалу. К зеркалу, где не отражался Ольвен. Это явление было очень пугающим и напрягающим, особенно для незнакомого с магией и законами этого мира человека. Подобное зрелище стало воистину жутким. Подросток несколько раз переводит взгляд то на мужчину, то на зеркало, словно пытается найти подтверждение его существованию. Почему вот так? — Так будет быстрее, — поясняет колдун и касается зеркальной поверхности, не испытывая ни капли дискомфорта от того, что то его не отражает. Разумеется, все дело в том, что оно магическое. Одного прикосновения достаточно, чтобы отражение в нем изменилось, вместо уютной комнаты продемонстрировав большую залу, в которой можно было увидеть лишь стол и стулья. Неизменным отражением в зеркале остался лишь юноша, которого за руку держала пустота. Йон вздрогнул, когда отражение поменялось. Впрочем, стояли они так недолго, стоило отражению закрепиться, Наре без колебаний шагнул вперед и зеркало его пропустило. Не дав своему спутнику замешкаться, мужчина довольно резко дернул его за собой, так, что юноше ничего не оставалось, как провалиться в отражение следом за ним. Вскрикнув, подросток лишь зажмурился и невольно встрепенулся, когда чужие крепкие ладони прижали его к себе. Мгновение и они уже в той самой столовой, а Йон еще и в объятиях мага. Такое возможно только в фантазиях, правда? — Перемещение в тени будет болезненным для тебя, а путешествие по лестницам башни — опасным. Если ты захочешь куда-то попасть, скажи это… Сильфиду, он проведет тебя через зеркало, — прокомментировал маг, не спеша отпускать от себя свое сокровище. В это же время на столе, как по заказу, начали появляться всевозможные блюда, от которых помещение тут же заполнилось запахами. Конечно, сначала юноша задумался о том, как это вообще возможно. Все здесь действовало совсем не так, как он привык и это определенно не могло не смущать его. Однако, все его мысли очень быстро улетучились, стоило запаху еды проникнуть в нос. Живот резко свело, желудок издал клокочущие звуки, заставляя Йона стыдливо сжимать его рукой. Но еды он не просил. Боялся не только того, что ему могут дать грязь или остатки. Но и того, что даже этого ему есть не позволят. — Мне не нужна еда, так что я не хотел тебя смущать, но, раз у нас тут наказание, мы поступим так. — спокойно произносит маг, подхватив юношу на руки. Он прошел к месту во главе стола и уселся, посадив свою ношу себе на колени. — Теперь ты должен съесть все, что тебе понравится, приступай, — он даже не собирался скрывать всего своего наслаждения ситуацией. Все совсем не так, как Йон привык. Над ним…не издеваются. Разве что просят сидеть на коленях. Но…есть же разрешают. И больно не делают. И даже как-то…тепло вот так сидеть. И наверное ничего…страшного. Правда? Юноша сглатывает вязкую слюну, буровя взглядом еду. Ее запахи сводили его с ума, тепло чужого тела проникало ему под кожу, заставляя невиданной ранее уверенности растекаться по венам. Он все не мог отважится, все думал, что это лишь страшные иллюзии, сопротивлялся своему большому желанию. Сколько он не ел? Сосчитать было сложно, даже если бы тот умел. В конце концов, голод пересиливает. Иначе, впрочем, и быть не могло. — Мне…правда можно? — хрипло спрашивает, будучи неуверенным в услышанном. Может, ему и вовсе почудилось, и ничего подобного мужчина не говорил. Но тот лишь благосклонно кивает, поглаживая живот Йона. Совсем худенький. Хрупкий. Раздражение и разочарование сквозит в Наре, но вовсе не от мальчика. А от сожаления. Метку получится поставить не скоро, но дикое желание сделать это никуда не уходило. Напротив, находясь так близко, Ольвен не мог думать не о чем. Приходилось насильно отвлекать себя другими мыслями, что, впрочем, было не так сложно. — Спасибо…большое. — еле как проговаривает мальчишка, набрасываясь на еду голодным зверьком. Которым, на деле и являлся. Ел он быстро, едва прожевывая, но при этом очень осторожно, не пихая в рот больше нужного. То ли боясь ощутить вкус грязи и плесени, то ли позволяя в любой момент остановить его трапезу, как то будет угодно мужчине. На Наре же напало какое-то странное умиротворение: возможно, потому что он изрядно устал, борясь совсем недавно со своими демонами за баланс в сознании, или же все потому, что объект его страсти наконец следовал его воле. — Не спеши, все здесь — только для тебя, — крепкие руки обхватывают чужую слишком тонкую талию, — Отвар поможет тебе все усвоить, но, если съешь много за раз, живот все равно заболит. Понимая, что в словах мага есть смысл, да и набив себе достаточно желудок, мальчишка замедляется, уже более спокойно поглощая пищу и все-таки чувствуя ее божественный вкус. Вкус еды, а не грязи. Он никогда не ел ничего подобного, ни когда жил с родителями, ни, тем более, в поместье барона. Там ему приходилось чувствовать запах еды с кухни, но она лишь раздражала голод, который всегда был с ним. Но сейчас ему действительно дали шанс насладиться едой. Когда у него будет еще один? Лицом маг зарывается в белые пряди, опять вдыхает прекрасный запах и, о боже, чувствует, как во рту пересыхает. Опять, слишком хорошо для его выдержки. Чуть склонившись, он утыкается в шею, прямо под его губами чужой загривок. Тонкая нежная кожа, беззащитный агнец. Ну что за мука? Йон старается игнорировать и слишком явные прикосновения, и чужое дыхание на шее, чтобы вдруг не навлечь на себя беду. Его тело покрывается мурашками, волосы встают дыбом…подростку все же страшно. Не выдержав, Ольвен проводит по коже языком и чувствует, как полностью поглощенный было едой, как казалось, юноша застывает, буквально каменея в его объятиях. Ошибка. Горячий язык и привел его в ужас. Из рук выпала вилка, и Йон сжался, замерев и перестав дышать. — Я не собираюсь тебя есть, — все же считает нужным уточнить маг, даже зная, что ему вряд ли поверят. — Ты знаешь, что такое метка? Ты мой и я хочу это показать. Он все же чуть прикусывает кожу, но это ни в какое сравнение не идет с тем «поцелуем» в губы, даже следа не остается, стоит ему отпустить. Мальчишка вздыхает прерывисто и жмурится, сразу после этого закрывая укушенное место руками. На коленях Ольвена у него нет никакого шанса сбежать, хотя был ли он вообще? — Но ты еще слишком слаб, мне тяжело, — вдруг произносит так… Тоном нетерпеливого ребенка. Сколько же всего существует граней его безумия? — Через мою метку я передам тебе часть магии, твое нынешнее тело этого не выдержит, поэтому тебе нужно набраться сил. Ешь… Если хочешь, я дам обещание, что не трону тебя до этого момента, но взамен ты должен будешь слушаться. Иначе будет наказание. Последние два предложения он произнес неожиданно даже для себя, но, после недолгих раздумий решил, что это неплохой компромисс для них. Как жаль, что на самом деле он не мог дать настоящих гарантий тому, что сможет остановиться, когда будет нужно, если вновь захочет также сильно, как то было недавно. — Хотите откормить меня и убить как поросёнка? — дрожащим голосом произносит, пытаясь сползти с колен мага. Как будто ему бы дали это сделать. Конечно, звучало это абсурдно, даже для юноши, но тот не мог избавиться от самых разных истеричных и панических мыслей. Но предложение звучит…очень обнадеживающе, хотя и сам мальчишка не верит, что его исполнять. Он поворачивает голову насколько это возможно, а после краем глаза смотрит на мужчину. Взглядом побитого щенка, вновь доверившегося хозяину. — П…правда не тронете? — отчаянно вопрошает, скорее для собственного успокоение, чем действительно веря. Наре наблюдает за попытками мальчика освободиться с улыбкой, сцепляет руки на талии в замок и теперь, действительно, мягкая хватка не хуже цепи, приковывающей к нему. Точно не освободится. — Крайне глупое предположение, учитывая то, что я уже несколько раз давал понять — мне не нужна еда. К тому же, человеческое мясо не сильно отличается по вкусу от животного, об этом часто говорят орки, которые как раз и не брезгуют человеком. Так скажи мне, какой мне прок тратить столько времени, сил и ресурсов, чтобы привести тебя сюда, а потом откормить и съесть, как какого-то барашка? — маг специально пустил в тон больше лёгкого пренебрежения к теме, подчеркивая тем самым свое отношение к такому предположению. — Мой голод не физический, он куда сильнее, но за сохранность своей жизни ты больше не должен переживать, на самом деле — это главный мой приоритет. «Именно поэтому я каждый раз отдергиваю себя, хотя давно уже мог бы взять желаемое, буквально трепещущее в моих руках… Разложить прямо сейчас на этом столе и…» — мужчина даже обреченно прикрыл глаза на пару мгновений, сдерживая гортанный рык. Ему явно было очень тяжело смириться с подобным положением дел. Приходилось отгонять навязчивые, но такие притягательные мысли. -И все же, ты действительно не знаешь, что такое метка, или просто не хочешь меня услышать, делая столь глупые предположения, после того, как я все объяснил? — искренне интересуется Ольвен и, будто дразня, целует прикрывающие от него шею ладони, от чего волосы юноши встают дыбом, а он сам вновь ощущает стада мурашек, бегающих по нему. Это… Так странно. Так нежно. Бывает ли так, по отношению к нему, или он сам надумывает себе то, чего нет, чтобы почувствовать чужое, такое необходимое, тепло? Заметив же поворот головы юноши, маг будто даже обрадовался поиску мальчиком зрительного контакта с ним. Поспешно склонившись чуть вперед, он ловит чужой взгляд и позволяет лучше себя рассмотреть. Йон же тут же отворачивается, поняв, что его попытку украдкой посмотреть на мужчину заметили. — Я… — тянет в заминке, будто действительно не хочет врать. — Постараюсь. Все будет зависеть от тебя. А теперь возвращайся к еде. Или может ты хочешь, чтобы я тебя наказал и покормил сам? Перевод темы был слишком явным? Ничего не поделаешь, Ольвен не мог дать никаких гарантий даже сам себе. А ведь раньше его это даже не заботило, не причиняло дискомфорт, и вот лишь одно изменение в его жизни, а он теперь вдруг что-то осознал. Странно. Как же он не привык испытывать сомнения и задумываться о своем состоянии. Осознав, насколько правдиво и логично звучат слова мага, мальчишка совсем покраснел от стыда. Йон выдыхает, поджимая ноги и, казалось, стал еще меньше, чем был. Он действительно сходит с ума, в его голове столько вариантов событий и все они кончаются его собственной смертью или безумием. Тяжело. Когда внимание Ольвена к шее немного поубавилось, он неуверенно опустил руки, чтобы сжать их на коленях. Почему же жизнь его в приоритете? Это было очень странно слышать тому, кто каждый день своего существования боролся, чтобы выжить. Страдал и сполна напивался горечи и отчаяния. — Извините. Я понимаю, как глупо звучат мои слова — с тихим вздохом произносит юноша, ощущая, как желудок тянет его вниз. Таким сытым он не был уже очень давно…даже слишком давно. — Мне…мне просто кажется, что скорее время пойдет вспять и солнце взойдёт вместо луны, чем…— Йон грустно вздыхает, перебирая пальцами. — Я ведь и на…на младшего супруга то не похож. У меня и запаха никакого нет. Поэтому я…я не верю, что вы хотите поставить на мне метку. Это же можно делать лишь раз…за всю жизнь. А я явно не достоин того, чтобы стать чьей-то Судьбой. Договорив, Йон без лишних вопросов возвращается к еде, но больше она не лезла ему в горло. Наре внимательно слушал лепет мальчика, по большей части считая его забавным. Сколько же глупости в его мыслях. Очень показательно вздохнув, чародей покачал головой. — Ты действительно испытываешь мое терпение, Йон, — прозвучавшее имя опять было наполнено магией, пронзившей помещение легким жаром. Оно заставляет мальчика поникнуть и испуганно сжаться. Магия все еще вызывала в нем трепет и ужас. Он был существом, не знающий о чародействе совсем ничего. Оно было для него чужеродным, страшным и неизведанным. Не были ему ясны ни его пределы, ни его правила, которые никак не укладывались в его голове. Проще было скинуть все на собственное безумие, но все было слишком реально. Еда ощущалась на языке именно так, как и должна была, жидкость проглатывалась как жидкость, а не песок. И это, наверно, пугало даже больше, чем собственное безумие. Ведь в своём разуме Йон хоть немного, но имеет какую-то власть, а вот в чужом, враждебном мире — нет. — Давай подумаем. Опустим сейчас факт того, что я прямо говорю тебе о своем желании. Равно как и абсурдность того, что в мое мнимое желание сожрать тебя ты веришь с охотой, а в мое простое желание тебя — нет. Наре покачал головой, давая понять, что об этом всем думает. На что юноша еще больше стыдится, становясь еще более бледным и потерянным. Он понимает, что несёт противоречивый бред, но ничего не может поделать. В нем борются кучу противоречий, куча комплексов и постулатов, вбитых ему в голову ударами плетью. И невозможно просто взять и отринуть это, здраво посмотреть на ситуацию. — Ты считаешь, что все это нереально, так? Также нереально, как и солнце всходящее вместо луны и время идущее назад? Но это все происходит прямо сейчас, ты, я, это место - и, если это реальность, так чем же это не тот самый свершившийся невозможный факт? А значит и в том, что я могу желать тебя нет ничего странного. Что же, он хотя бы этими разговорами может потянуть время, занять себя. Он уже очень и очень давно не вел подобные беседы, не было собеседника. Ольвен размыкает руки, лежащие на талии, и переносит их на чужие плечи, проводит от них плавно к локтям и, вновь приближаясь лицом к тонкой шее, шумно вдыхает. На это юноша вздрагивает, и выдыхает прерывисто, внимая речам мага. Каждому его слову. Просто потому что привык быть ведомым. Тот заставляет сомневаться во всем, о чем думал Йон. — Ты пахнешь лесом. Хвойные гигантские деревья, растущие на крайнем севере, чьи верхушки припорошены снегом. Ветви ели, морозная свежесть. Удивительный запах, непривычный для детей пустыни, — поделился тем, что открыто для него. — Понимаешь? Таков ты для меня. Иной, притягательный. Желанный. Именно для меня. Разве это не значит, что ты истинный для меня и только меня. Мой. Он опять перешел к тем речам, очень похожим на его обычный безумный лепет. — Поэтому, если я говорю тебе, что я хочу тебя, это значит ровно то, о чем я говорю. Значит то, что ту самую метку, которую можно поставить лишь раз в жизни, я поставлю именно здесь, — мужчина вновь касается своими губами шеи нежно и аккуратно. Мысль о том, что у него действительно есть пара, что кто-то действительно видит в нем того, на ком можно поставить метку, была бы очень приятной и обнадеживающей. Но Наре пугал. Он ужасал своей первозданной мощью и невероятной силой. И что-то отталкивает Йона, не даёт полностью поддаться сладким речам, граничащим с безумием. Было ли это воспоминание о болезненном поцелуе или просто сам маг вызывал такие чувства, понять было сложно. Да и его слабое сознание сейчас мало что соображало. Юноша вновь закрывает руками шею и жмурится, мотает головой, как будто это может остановить мужчину. Нет. Никогда не остановит. Но тот быстро отрывается, не давая себе увлечься. Ему думается, что слабому телу стоит съесть больше, но что-то подсказывает, что насильно пихать еду сейчас не нужно. Наре взмахивает рукой и та пропадает, будто ее и не было. И мальчишка снова удивляется, ошарашенно смотря на стол, что до этого попросту полнился всякими яствами. И пройдет еще немало времени прежде, чем он действительно привыкнет к подобному укладу жизни. Слишком уж сильно тот отличался от привычного ему. Буквально во всем, начиная от отношения к нему, заканчивая тем, что происходило вокруг почти каждую секунду. Впрочем, так же, как и завлекало, это здорово выматывало юношу. Новые впечатления накладывались на старые самокопания и сопровождались медленным, но весьма уверенным после микстур восстановлением, делая его усталым от обычного приема пищи. От чего очень быстро Йон блекнет, уже более вяло воспринимая происходящее, хотя и старался держать себя в руках. Глубоко внутри его сознание все же приняло мага, он начал чувствовать себя в безопасности, и его душа, что до этого боролась со всеми напастями используя ресурсы на пределе, сейчас расслабилась, пуская все на самотек, как бы самому юноше от этого не было стыдно. — Извините… — запоздало произносит мальчик, сжавшись от неприязни к самому себе. Все же, стоило доесть, раз говорили… Когда его покормят в следующий раз? — Спасибо большое за еду. — склонив голову, проговаривает Йон, на что Ольвен лишь отстраненно ухмыляется. — Хорошо. — голос его не выражал эмоций. Он не ругался, не поощрял. Мальчишке стоило понять, что за свои потребности он не должен ни отчитываться, ни извиняться, ни тем более испытывать стыд. Но что-то подсказывало, что сейчас разговаривать об этом было совершенно бесполезно. По крайней мере так казалось самому магу, уже давно забывшему, что такое быть человеком. Одним плавным движением он поднимается, подхватывая юношу на руки. Весь его вид говорил о том, что выпускать свою ношу из рук он не собирался. Йон же удивлённо смотрит на него, оказавшись на руках. Почему бы просто не провести? Это же, наверно, не очень приятно. Да, он не видит в Наре пару. По крайней мере так же, как Ольвен видит в нем. Не чувствует тех эмоций, ради которых мужчина уничтожил целый мир. И готов сделать то же самое, если придется. Юноше непонятна эта ласка, эта нежность. И еще больше непонятно желание мага быть рядом. Проход через зеркало занял буквально несколько секунд и они вновь в комнате. — Тогда нам стоит отдыхать. — одним предложением он полностью прерывает нелегкие размышления Йона, что всем своим естеством прислушивался именно к магу. К каждому его слову, способному изменить любое мнение, даже зачатки, в его собственной голове. Наре прошел к широкой кровати, но, вместо того, чтобы следовать ожиданиям своего суженого и сбрасывать его на пол, или еще что похуже, лишь укладывается прямо вместе со своей ношей, продолжая его обнимать. Видимо, мужчина собирался отдыхать вместе с ним и никакие жалкие попытки отползти или сдвинутся не могли ему помешать. Юноша, конечно, в шоке смотрел на оголенную грудь мага, что предстала прямо перед ним. Это ли то, что чувствуют младшие супруги, нашедшие свою судьбу? Способен ли он тоже… быть любимым? В это было сложно поверить даже после слов мага, ведь какую бы силу те не имели, Наре не хотел переписывать сознание Йона. А потому закономерно не мог переписать его страхи, опасения, ужасы и кошмары, засевшие глубоко в его голове и не собирающиеся от туда выходить в ближайшее время. Самого мага это, конечно, удручало. Ведь мало того, что ему невыносимо мучительно было сдерживать себя от того, чтобы поставить метку, так эта глупая овечка отказывалась от тактильности, так необходимой свирепому хищнику, чтобы не сойти с ума. Где один видел единственное утешение, второй додумывал ужасы, все, которые только возможны. Выстраивал каменные стены, вокруг своего разбитого сердца, чтобы не оказаться раненным еще сильнее, чем было до этого. Тем не менее, как бы сам Йон не пытался доказать себе обратное, чужие объятия, ласковые и даже аккуратные, действительно успокаивали его просто пока недостаточно сильно. И, как бы закономерно это не звучало, нежные, эта близость не приносит настоящего покоя. Она душит, сковывает, заставляя мальчика безвольной куклой висеть в чужих руках. Совершенно недвижимый, он даже дышал очень тихо. Все старался сделать вид, что его нет, и будет так делать даже во сне. Это был его способ выживания. То, что помогло дожить до своих лет. Те мысли, которые беспорядочно возникали в голове юноши, даже ему казались глупыми и несвязными. Да, они противоречили сами себе, но разве то, что с ним происходит, само по себе не одно большое противоречие? Если предположить (а предполагать приходилось) что все это — реальность и место, в котором он оказался - пропитано магией, разве не станет это еще более глупым? Он раб. И если раньше это подтверждалось ужасными ранами и шрамами, то теперь этот факт служил лишь памятью о прошлом. Мальчик помнил слишком много. Точнее не так. Он не помнил ничего кроме этого. И человек, привыкший быть грязью под ногами, осознающий себя как самое низшее звено общества, как тот, за кого никто и никогда не заступится… Разве мог он поверить, что древний великий маг, гроза материка, человек с такой неописуемой силой решил…сделать его парой. Его. Своей парой. Это сводило его с ума. Йон хотел выть и, если бы не рабская закалка, он бы давно кричал от ужаса, истерил и впадал в беспамятство. Но он держался, потому что не до конца верил Наре. Его накажут за такое поведение. Его глупость никто не простит. Даже если мужчина и говорит так, это не отменяет той боли, что он уже успел причинить ему. Разве это не расплата за отрицание? За неповиновение? Вот так, упираясь слабыми руками в теплые плечи, распираемым множеством страшных мыслей он и заснул, изнуренный впечатлениями нового дня и нового мира. Наре наблюдает и это все, что он пока себе позволяет. И видит тьма, как же он не привык к подобному: борьба с самим собой и другой человек, упорно его отвергающий. Чародей чувствует это, видит это, понимает: его не хотят принимать, упорно отрицают. И он искренне не понимает почему. Разочарование, вздымающееся в груди песчаной бурей, непонимание, терзающее подобно засухе — как давно он не ощущал их, как давно забыл, насколько это неприятно. Нет, не просто неприятно — больно. Невыносимо. Его разрывает от противоречивых чувств, а в голове пульсирует, бьется лишь одна мысль: «Как заставить?» Как ему заставить Йона принять его? Как заставить желать также? В нем нет сомнений, только так будет правильно, только так будет хорошо, только когда юноша поймет его. Он должен понять, должен быть его: телом, душой и мыслями. В его сознании рождается лишь одно твердое решение: нужно ему показать. Дать почувствовать все то, что ощущает сам маг, тогда-то ведь он научится любить также… Любить? Ольвен смотрит на тело в своих руках, даже во сне продолжающее отпираться. Бессмысленная, глупая, совершенно ненужная затея. Мужчина поджимает губы и тянет мальчика к себе ближе без особого труда, обнимает его, прижимаясь как можно теснее всем телом, словно хочет слиться в одно целое, будто так сможет стать ближе и передать свои чувства. Он зависим и хочет того же. Он обязательно покажет как. Как нужно любить, как нужно принимать. Его утешением становится то, что Йон в его мире, в его башне, в его руках, им некуда спешить, в его распоряжении вечность, чтобы всему научить. Он больше не останется один во тьме, он заберет с собой его, научится терпению. Ведь пока можно просто уткнуться в белесую макушку, прикрыть глаза и почувствовать себя чуть лучше. Сбежать из вечных песчаных темных бурь в заснеженный хвойный лес, вдохнуть морозный воздух и стать самым счастливым. Представить, будто ему позволено им быть. Это не похоже на сон, но впервые за столетия он действительно близок к нему. Вспомнить, как может быть хорошо находиться на грани меж реальностью и подсознанием, приятно, но у всего есть лимит. Буря за окном стихает и рассветное солнце теснит звезды, а его снежный лес заволакивает тьма. Она отрывает его от лежащего юноши, требуя внимания к себе. Вынужденный подчиниться, Наре с сожалением выпускает из объятий Йона, чувствуя почти физически боль кровоточащей раны на месте «разрыва». Ему нужно уйти в тень, оставляя наконец юношу в одиночестве. Наре не мог противиться зову магии, ставшим для него вечной зависимостью, она манила, тянула его к себе, предлагая познать еще больше, чародей не видел себя без этого, поэтому ушел, погрузился вновь с головой в этот омут. Он работал на самых нижних этажах башни, уходящих глубоко под землю, там была его истинная вотчина, таившая в себе такую тьму, рядом с которой обычный человек способен был мгновенно сойти с ума. Эту глубину Ольвен по праву считал полностью своей, неприкасаемой, опасной территорией, однако остальное, все, что находилось выше уровня земли, он ныне разделил меж собой и Йоном. Пусть юноша и не мог истинно владеть этими стенами, управляя пространством по своей воле, но Наре назвал его хозяином наравне с собой. И все обитали башни обязаны были подчиняться младшему господину, почитать его и оберегать. Множество теней, незримо для мальчика теперь сопровождали его, таясь поблизости, готовые в любое мгновение явить себя, дабы защитить ценой своей жизни. Ничто не могло укрыться от них, разумеется, как и пробуждение подопечного, которого они теперь дожидались, даже и не думая являть себя мальчишке раньше положенного, дабы не потревожить сон драгоценного младшего мастера.