Инсомния

На какое-то время в комната погрузилась в тишину без единого лишнего шороха. Казалось, даже погода за окном совершенно затихла, повинуясь атмосфере покоя и умиротворения. Сама природа подчинялась великому магу, повинуясь его желаниям и окутывая мягким одеялом спокойствия один из самых верхних этажей башни. Ведь самое ценное существо здесь сейчас тревожно спало, прибившись к краю кровати и утыкаясь носом в деревянный каркас. Он так и остался на полу, не нашел в себе смелости подняться на мягкие перины. Да что там говорить, у мальчика даже мысли не возникло подняться с пола, с места, где он должен находиться по определению. Маленькая мышь, букашка, незаметное создание, которое не смеет шелохнуться даже во сне, не говоря уже о пробуждении. Единственными сигналами о том, что это живой человек, а не восковая кукла были лишь тихое, едва заметное дыхание, мягкое подёргивание белесых ресниц, да еле заметное поблёскивание рун на его теле, отражающие красноватый оттенок. Проснувшись, Йон молча лежал, проматывая в своей голове страшные видения прошлого дня, въевшиеся в подкорку болезненного сознания. Они словно перестраивали его разум под себя, заставляя животный ужас напрочь вытеснить здравый смысл. И чем дольше он лежал с закрытыми глазами, чем сильнее предавался страшным воспоминаниям, тем более невыносимо становилось. Казалось, каждая клеточка его тела начинала пропитываться ядом, а голову кололи теми страшными иглами, которыми шили седла для лошадей. В итоге его начало трясти, мальчик обнял себя за колени и тихо начал покачиваться, не роняя и слезинки. Его глаза были широко распахнуты, губы сжаты в тонкую полоску, а пальцы то поддергивались, то напротив до царапин впивались в его кожу, в последний момент отвлекая от крика или скулежа. Ведь так он привлечет к себе внимание. Нужно молчать. Быть тихим и незаметным. Может тогда все обойдется и все будет хорошо? Вокруг не было никого и казалось человека здесь просто бросили, заперли и оставили, поспешно покинув. Возможно для него это было не самым худшим вариантом, хотя казалось, что ему подарили надежду и тут же отобрали, оставив его в новой, куда более комфортной тюрьме. Однако, насколько бы ни был безумен и дик маг, он все же что-то понимал о жизни людей. Те были слабы и хрупки, а особенно — их сознание, способное раскрошится от одного неосторожного слова. А сознание Йона — и того способное раскрошиться на части, на малейшие кусочки. Так казалось. Потому еще до всего этого маг заранее позаботился о том, чтобы его драгоценный гость ни в чем не нуждался. Когда же он начал шевелиться, тьма в комнате затрепетала в необычном ритуале: любая тень, даже от самого маленького предмета, начинала подрагивать и соскальзывать со своего места. Они перемещались на пол, кружили на нем причудливыми фигурами, словно исполняли танец, сливались в большие лужи и растекались каплями по стенам и потолку, трепеща так, словно на них дул ветер, фейерверком всплёскиваясь по комнате. И они еще долго могли исполнять этот ритуал, незаметно от закрытого в своей скорлупе юноши, но, наконец, от них отделился небольшой сгусток. Темной каплей упав с той части комнаты, где было окно, он начала медленно подплывать ближе к лежащему на полу Йону. Тот, конечно, его заметил не сразу, лишь краем глаза уловил странное движение. Поняв, что что-то все же происходит, юноша резко садится и отползает в самый угол, прижимаясь спиной к стене и боком к кровати. И, как оказалось, не зря: капля вдруг неспеша начинает расти, становясь объемной. Нечеткие формы сменяют одна другую — крупные капли, странные силуэты, паровые облака…и это продолжается, пока наконец не определяются с выбором: принимают образ маленького мальчика. Без лица, без тела. Просто отброшенная тень, ставшая вдруг объемной. Он и другие — всё это — слуги башни. Бесформенные плоские призраки — на самом деле живые существа, умеющие принимать материальную форму, хоть и оставаясь при этом похожими лишь на теневое объемное отражение кого-то. Так и этот «мальчик», заставший посреди комнаты в поклоне, полностью черный, на пустом лице которого из черт можно было выделить только объемный нос — был никем иным, как прислугой. Тень. Живая, объёмная тень. Йону был непонятен этот мир, полный колдовства. И это существо стало лишь подтверждением разницы между его восприятием и здешними правилами. Образы, что ранее вселяли надежду более не радовали мальчика. Напротив, они становились очередной причиной страха, подкатывающего к горлу. Ведь это было хорошо там, во сне. Приятной сказкой, волшебным рассказом. Потому что сон никогда не станет реальностью, не сможет причинить реальный вред или боль. А сейчас этот мир был самым что ни наесть настоящим. Оживший кошмар, один из многих, что снились ему в болезненном бреду. Такой реальный и такой неправдоподобный. Он искренне думает, что окончательно сошёл с ума. Что боль заставила его сознание переключиться, потерять ощущение мира. Что на самом деле его тщедущное тело все еще сидит в той холодной темнице, продрогшее до костей, воображая все эти невероятные для него события. «Молод-ой ма-стер» — осторожно произнесла тень, прерывая судорожные размышления Йона. Она пользовалась тем же способом общения, что и Наре в своем безумстве: вполне обычный юный голос звучал лишь в голове собеседника. — «Мне при-казано поза-ботиться о ма-стере». Перед каждым словом была пауза, причем достаточно долгая. Тень усиленно думала, как правильно нужно выразить следующие свои мысли, а запинки при произношении окончательно выдавали, что с этим языком он не был знаком хорошо. Потому что это более несуществующий язык другого мира. При этом тень непереставая колыхалась. От нее отходили всполохи, словно он был пламенем свечи. Руки осторожно и плавно двигались, завораживая в своей пластичности. И маленькие «угольки» его частиц вздымались вокруг, оставляя очень странное ощущение того, что он однажды растает. Или потухнет. Для Йона его голос стал настоящим якорем, застопорившим тяжело текущие мысли. Голос был настоящим. Произнесенным в его сознании, но все же реальным, ощущаемым. Незнакомыми. Юноша, не выдерживая, выпускает нервный смешок, тут же закрывая дрожащими руками лицо, покрытое схватившейся кровью. Но все же смотрит на существо сквозь пальцы, боясь упустить из виду. Его воображение и правда больное. «Хозяин велел за-ботиться» — с этими словами, будто только оценив всю ситуацию и состояние подопечного, тень сдвинулась с места, каждый её шаг оставлял после себя черный след на ковре, который, постепенно бледнея, вскоре исчезал. Завороженно мальчик наблюдал за остатками отпечатков ног, которые медленно пузырились темными каплями, бледнея с каждой секундой и растекаясь по полу. Не исчез, но растворился… Целью тени была чаша, в которой уже давно успела обновиться жидкость, схватив ту, служка поспешил подать её Йону. «По-могает» — объёмный силуэт провел ладонью там, где у него должен был быть рот, голос в голове при этом звучал даже взволнованно. — «И пот-ом это.» С зельем проблем не возникло. Пока тень копался по воображаемым карманам, его подопечный протягивает дрожащую руку. Он помнил, как легко стало после этой жидкости, а потому практически на автомате берет тряпочку и осторожно проводит по губам, чуть жмурясь от неприятных ощущений. Но кровь впитывается в раствор. И рана уходит, оставляя в память о себе лишь страх. Да, таким и должно быть волшебство, верно? Растерянно юноша смотрит на красноватую тряпочку, ощущая жгучий укол стыда. Какой же он…проблемный. До ужаса отвратительное создание. Служка его все же отвлекает: из ниоткуда в его руках появились бутылочки, разных форм и объемов. Он оставил их парить в воздухе, очерчивая своеобразный круг, а после показывает каждую, отдельно по одной демонстририруя перед растерянным гостем, заставляя их двигаться по окружности. «Эта ук-репит кость, а эта от ус-усталости, эту пи-ть перед едой, надо вы-пить сей-час, скоро пода-дут у-жин.» — каждый бутылек, что пролетал вперед, после аккуратно ставился перед юношей на расстоянии, на воздух, будто тень боялась подходить ближе или не хотела спугнуть. — «Хозяин при-готовил для мас-тера, сказ-ал нужно. Хозяина нужно слу-шать». Силуэт наконец замер в ожидании, лишь некоторые его черты чуть колыхались, будто пламя свечи от ветра. И, засмотревшись на это, как на представление, юноша не сразу обрабатывает в голове сказанное. Но в отличие от первого, уже проверенного зелья, он вовсе не спешит принимать помощь в этот раз. Взгляд мальчика меняется — если сначала он почти восхищенно смотрит на виртуозный танец бутылочек в воздухе, то после взгляд стал более настороженным. Недоверчивым. Йон не сразу, раздумывая до последнего, но отрицательно машет головой, поджимая губы. — Я…я не буду это пить. — сиплым голосом произносит Юноша, отводя глаза и крепче вжимаясь в угол, где ему ощущалась хотя бы мнимая безопасность. Не из вредности. Он просто не умел быть вредным — это полностью противоречило тому, как его воспитывали. Он отказывается от неизвестных отваров, чем вызывает волнение тени. Но, как бы Йон не беспокоился за мальчишку, на его решение было сразу несколько причин, обе из которых заставляли юношу разрываться на кусочки в противоречиях. Ведь не в его власти отказываться. Не в его силах нести ответственность за свои решения. Но по-другому он не может. По крайней мере пока. Если этот мир реален, то что могло скрываться в стекле этих сосудов? В жизни его было слишком много плохого, чтобы просто так поддаваться на такие уловки. Однажды…однажды ему уже подсыпали слабый яд, потому повторять этот травмирующий опыт мальчик не спешил. Вдруг Наре тоже промышляет таким? Дав надежду на лучшее, он очень легко может низвергнуть наивного идиота в его лице. Ведь в прошлый раз это сделала кухарка. С виду добрая женщина, она дала ему вина, якобы потому что был большой праздник. Он то и правда был, но после всю ночь его били плетью за воровство, а кожа дико чесалась, покрываясь волдырями. Как оказалось, так барон проверял, кто пьёт его вино… Будет ли Маг наслаждаться его болью и невозможностью что-либо сделать? Второй вариант был еще хуже. Если этот мир — лишь часть его больного воображения, его фантазия, его болезненная галлюцинация, то что он выпьет на самом деле?.. Он не пил уже несколько дней, в его сырой темнице не было ничего, даже свисающих сосулек. Лишь изморозь на камнях, но если собирать так воду, в ней будет мох, грязь и песок — едва ли этим можно напиться. А если съесть, кем он тогда станет? Окончательно превратиться в грязное животное, в вонючую крысу, которую в нем все и видели? От тяжёлых мыслей заболела голова. Мальчик не хотел об этом думать, потому лишь сильнее побледнел, отворачиваясь от доброжелательной тени. Не может он ему сказать о своих метаниях. Не сможет и поделиться своими горестями и страхами. Если мальчик реален — посчитает его идиотом и будет прав. А если нет…разговаривать сам с собой, объясняя что-то? Глупо. Будь у маленького помощника лицо, он бы нахмурился, озадаченный словами того, кого ему теперь положено оберегать всеми силами и если будет необходимо — ценой своей жизни. Эта реакция — совсем не то, что он ожидал, потому она поставила его в ступор. Заставить пить насильно он никак не мог — это просто не укладывалось в его естестве. Не такие мысли ему вкладывал чародей, когда создавал. Но и попросту оставить своего господина у тени не возникало и мысли. Это было непозволительно, как с точки зрения благосостояния младшего мастера, так и от боязни Старшего. «Так не-льзя, нуж-но пи-ть» — говорит спокойно, но настойчиво подвигая бутылки ближе к мальчику. — «Они по-могут. Как чаш-а.» Тень указывает на предмет, которым только что воспользовался юноша, но Йон вновь ставит его в ступор, начиная тихо молить. Так тихо, так жалобно и отчаянно, что будь у служки сердце — оно определенно бы сжалось. Сначала юноша просто вертел головой, отказываясь, но когда тень начала настаивать, страх разросся еще сильнее. Дело было не только в том, что ему настойчиво впихивали зелья, а в том, что Йон боялся последствий своего отказа. Очень боялся. Он знал, что за такое не прощают, что его мнения не спрашивают, от того леденящий ужас сковал его сердце, заставляя включится заготовленый на все подобные происшествия механизм. — Оставьте меня в покое…пожалуйста…я.я не подам признаков своего существования, я просто исчезну, только…не трогайте — Казалось, он вспомнил что-то совершенно болезненное, и был уверен в том, что за отказ его определенно накажут самым жестоким способом — …я…я не понимаю… Пусть и говорил это спокойно, глаза у юноши были округлые, расширенные. Безумные. Йон сходил с ума. Было ли все происходящее видением, было ли явью, он не знал, где истина, а где ложь, но обе грани этого вопроса были одинаково ужасающи в своей сути. Его измученное сознание не могло здраво мыслить, но даже будь он на порядок более в своём уме, вряд ли смог бы с уверенностью ответить и сказать, где он находиться. На холодном полу своей камеры или перед мальчиком — тенью, который с такой нежностью пытается убедить выпить чудодейственные зелья. «Мас-тера нель-зя оста-влять, приказано обере-гать, помогать. Я могу гово-рить с масте-ром, могу объясн-ить, могу прине-сти, что попро-сит, но не оставить. Нельзя. Хозяин будет ру-гать.» Говоря о Наре, тень, кажется, дрожит чуть больше обычного, но в голосе нет страха, лишь непоколебимая вера, преданность величайшему бедствию. И от одного упоминания имени хозяина этого места Йон замирает, прекращая шептать отчаянные слова. Был ли тот настоящим магом или лишь образом, что повел его разум в пучины безумия, он был одинаково противоречивой фигурой. И мальчик просто не знал, как следует к нему относится, как на него реагировать, а самое главное — как увещить, ублажить, какие слова подобрать, чтобы тот не причинял боли. По крайней мере столько, сколько было в замке барона. Ведь для него, вечного раба, совершенно очевидно, что всегда нужно придерживаться правил. К каждому человеку искать подход, с каждым вести себя наиболее лучшим образом. Ублажить. Увещить. Соблюдать свод установок, выставленый именно этим человеком, но, конечно, не сказаным вслух. В этом и сложность — Наре отличался от тех, кого знал Йон, и подчиняться ему нужно было совсем иначе. Вот только как — он не знал. Тень продолжала говорить, пытаясь то ли надавить на совесть мальчика, то ли убедить его в необходимости выпить эти склянки, однако юноша к ним так и не притронулся. Хотя, жалость и боязнь напрягали его нервы до предела, заставляя в любом движении служки видеть подвох. Замолчав, он лишь нервно сдирал кожу с пальцев, кусал губы и ощущал, как от напряжения по виску скатывается капля пота. Слишком велик был страх того, что вместо волшебных зелий он будет есть грязь с пола, окончательно уподобившись животному. А ведь и за это его тоже могут наказать. Бросить в яму — самое крайнее проявления омерзения. А ему до этого — один шаг. Рожденый в мире без магии, как он мог поверить так просто, что все это — правда, а не порождение собственного безумия? Возможно, он окончательно сошёл с ума после попытки побега. Так хотел уйти, что ушел в собственное сознание, в мир придуманный им самим. Который, словно издеваясь, все равно доставляет ему боль, снова и снова. Как будто его жизнь нельзя представить без этого и было это зловеще правдиво. «Мастер — величай-шее сокро-вище хозяина, ему нельзя исчезать» — после недолгого молчания продолжает служка, взволнованно извиваясь у младшего хозяина. «Я не буду трога-ть, мне нельзя трога-ть, но могу объяснить, что мастер не пони-мает?» — казалось, тени не хватало лишь практики, чем больше она говорила, тем лучше выговаривала слова. — «Мы можем говорить, пока хозяин не позо-вет. Ужин. Хозяин боле-ет, но ему станет луч-ше.» Последние слова звучали странно. Тень считала проклятие своего создателя болезнью? Впрочем, это правда можно было так назвать. Разум великого существа то и дело попадал под чужое влияние, влияние тьмы и магии. Когда-то давно попав в эту ловушку, он увяз в паутине и чем дальше, тем меньше он бился в путах, оплетающих его все сильней, травящих ядом, разрушающим человечность. И даже сейчас он боролся. Сбежав от желанного, великий Чародей забился во тьму на самом нижнем этаже своей башни, пытаясь прийти в себя, осознать, что из того, что он творит — его собственное. Отчаянно пытаясь… Но нет, невозможно, все это — его желания, и лишь помноженные магией и искаженные тьмой, нельзя найти грань. Только малая часть рассудка бьется в отчаянии, напоминая, что подобное недопустимо. Он был готов сломать все, разрушить, еще даже не начав строить, это неправильно, не этого он хотел. Просто быть рядом, просто получить чужое внимание, услышать согласие. «Мой-мой-мой-мой!» — он почти скулит, мечась разъяренным зверем, пугая окружающие его тени. — «Я должен получить его… Нет, должен научиться получать. Как доказать ему, что он мой? Как заставить согласиться…» Чудовище пыталось совладать само с собой, успокоиться и договориться. Но у него не получалось. У Йона тоже не получалось убедить себя хотя бы в одном из вариантов, чтобы придерживаться его до конца. Сначала он слушает служку в пол уха, но чем больше тот говорил, тем сильнее болела душа юноши. Тень как-будто озвучивала самые тайные желания мальчика, сокрытые глубоко в сердце. Самые потаенные, самые нереалистичные. Вот только в чужих словах они получали странное искажение. Словно покрытые коркой безумия, вывернутые наизнанку. Мальчик ведь мечтал, что однажды его заберут оттуда. Что когда-нибудь придет сильный мужчина, его суженый и непременно узнает в том комке грязи свою судьбу. Заберет. И будет оберегать до конца жизни. Это ведь было самой запретной его мечтой. Той, которой не суждено было сбыться и он прекрасно это понимал, думая о таком лишь украдкой. Сейчас все было и так и не так совершенно. Оно еще и шло вразрез с тем рабским воспитанием, что ему дали. Разве ему можно жить спокойно? Разве могут о нем действительно заботиться, а не проявлять жалость, за которой прячется превосходство? Слишком много думая, мальчик уподобляется цветом кожи мелу. Он лишь убеждался в собственном безумии, но, чем больше ему казалось, что все это фантазия, тем спокойнее становилось. Сейчас не больно и не холодно. И даже Ольвена сейчас рядом нет и есть его никто не собирается. Как и оставлять в покое. — Как тебя зовут? — тихо спрашивает мальчик, наконец, перестав молча слушать попытки тени разговорить его. — Я хочу…узнать, зачем я здесь. И…сколько мне еще жить. — он опускает глаза. Конечно при таком безумии долго не живут. — Почему…почему я…— слово застревает на языке. Йон не может быть дорог кому-то. Потому что он раб, он грязь и чернь всех миров. И нигде ему нет места. — Сок…ров…ище…— произносит по слогам, сжимаясь, словно боясь получить за то, что вообще посмел произнести это имея в виду себя. Если бы тень могла сиять, она бы засияла, сейчас же радость существа выдало только чуть усилившееся колыхание собственных очертаний. Эти колебания были похожи на огоньки, только пламя было не оранжево-красным, а серо-черным. Зрелище это, конечно, завораживало, однако же незнакомый с этим миром человек считал это немного жутким. Почему же собеседник исчезает, как будто на него дует чрезмерно сильный ветер? Тень, впрочем, думала о другом. Вверенный в его заботы пошел на контакт и это было хорошо, чуть приблизившись, впрочем, даже и не собираясь пересекать чужие личные границы, тень подняла бутыль с отваром, который ранее окрестила «укрепляющим кость». Откупорив его, протянула вперед, из открытой бутылочки тут же пошел легкий пар, разнося по комнате запах простой мяты. Запах показался Йону реальным и очень приятным. Вкусным. Желудок мгновением после свело судорогой и рука его тут же метнулась на живот, пытаясь хоть как-то унять дикий голод. Во рту скопилась слюна, все же и Тень подобрала очень нужный момент, чтобы всучить зелье голодному. «У тени нет имени. Тень — просто тень… Но, если ма-стер хочет, мо-жет дать тени имя» — мальчик явно обладал огромным терпением, продолжив стоять с вытянутой рукой и ждать. — «Ма-стер здесь, потому что хозяин здесь, это дом хозяина и ма-стера. Это башня. Она высокая, мас-тер может ходить по башне с тенью, но нельзя спускаться вниз, внизу работает хозяин, там опасно. Мастер буд-ет жить долго-дол-го, но нужно слу-шать хозяина и пить от-вар.» Неспешные и терпеливые объяснения, мальчик рассказывал все, усердно выговаривая слова и будто искренне радуясь, что может быть полезен. — Нет имени? — слабо вторил Йон. Ему стало очень тоскливо. У него самого только имя, считай, и было, а эта несчастная тень и этим не располагала. Зато как же восхищенно это существо рассказывало о хозяине… Перебивать он его не стал. Вопрос Йона про сокровище чуть поставил тень в тупик. Как это почему? Разве не очевиден ответ на этот вопрос? «Мастер сокровище, потому что… создан для хозяина. Хозяин… Хозяин был один. Всегда. Он…тени нельзя так говорить, но хозяину плохо, он ищет-ищет, но не может найти. А потом! Потом видит мастера и все становится правильно, ведь мастер для хозяина, он его. И это хорошо, это правильно» — от сильного волнения тень почти размылась в своем очертании, она явно была не в силах передать словами, все то, что, по-видимому, ощущала. Или же она просто не знала, как правильно сказать. — «Хозяин забрал мастера из другого мира, он хочет…» Тут тень запнулась, её явно что-то отвлекло, будто с ней заговорил кто-то еще. И пока тот молчал, внутри Йона вновь заклокотал ужас. Стало быть, стоит Наре войти в не милость и эта башня превратиться в такую же тюрьму, из которой его забрали, а Тень станет его тюремщиком и из терпеливого и понимающего существа превратиться в жестокого надсмотрщика. Основные правила этого мира теперь были понятны, хоть и вызывали еще больше вопросов. Неужели его действительно…не убьют? Не растерзают по кусочкам? И все, что для этого нужно, так это сидеть тихо в башне? И тогда Ольвен не придет и не попытается его съесть? И если картинка хоть понемногу начала складываться, то после ответа Тени Йон лишь сильнее запутался. Но одно он осознавал точно — у него появился новый хозяин. И насколько он лучше прошлого еще только предстоит узнать. Придется играть по правилам этого мира. По правилам больного сознания и безумного чародея. Выслушав что-то свое, мальчик заволновался еще больше, все же подошел ближе и всучил бутылек. «Ма-стеру нужно вы-пить. Будет хорошо. Совс-ем скоро нужно ид-ти, мастер должен поспешить.» — однако, Йон лишь пустым взглядом и отвернулся от протянутого отвара, даже если и пришлось сгибаться от боли в желудке. — Вовсе это неправильно. Разве я не могу быть сам .для себя…— Грустно прошептал мальчишка, тяжело вздохнув.— Оставь это, Сильфид. Надеюсь, тебе нравится это имя. Но пить я ничего не буду. У тени явно был хороший слух, дабы уловить даже шепот человека. А на любой вопрос он должен был дать ответ. «Можно быть сам для себя, конечно можно, но это плохо. Сам для себя — ты один, а когда ты для кого-то — у тебя всегда есть кто-то. Быть одному плохо. Когда ты один — ты пропадешь. Мы, тени, не можем быть одни, у тени всегда должен быть хозяин. У нас есть наш господин и мы счастливы. У мастера тоже теперь есть хозяин, а у хозяина мастер, вы будете счастливы!» По мнению тени, все было легко и просто, разве нет? Существо жило по иным понятиям, нежели люди, поэтому принадлежать кому-то было для него естественно. Для Йона же все было иначе. Даже тут, в его сознании, безымянная до ныне тень говорит о том, что ему суждено кому-то принадлежать. Это больно. Юноше даже не ясно, зачем Ольвену кто-то типа него. Да, Тень говорил, что он помогает с чем-то плохим. Но как мальчик может помочь, если сам толком не понимает, что происходит? Ему страшно даже представить, какие пытки его могут ждать в этой высокой башне. Магия в принципе слабо укладывалась в его голове, где доселе самыми великими мыслями были мысли о побеге. Он ведь плебей. Глупый, необразованный, с ограниченным разумом. Спасибо хоть говорить не разучился. Читать и то только по слогам умеет, не говоря уже о том, чтобы писать. Так как он может помочь кому-то настолько сильному, что даже тень желает подчиняться и склоняет к подчинению его? А служка трепетал, все ждал, когда мастер послушается, но тот все равно отвернулся. Колыхающаяся тень в миг будто потухла, огоньки измельчали и потускнели. «Имя для тени — большая честь, спасибо мастеру, но… Но если мастер не будет пить, хозяин расстроится, тень Сил-фид не может хорошо позаботиться о мастере, это плохо, она будет наказана.» Мальчик все никак не хотел отступать, ведь ему приказали, чтобы Йон все выпил. «Без этого будет плохо. Всем плохо. Мастер не поправится, тень Сил-фид накажут, хозяин расстроится. Отвары хорошие! Они полезные, их варил сам хозяин, а он величайший чародей!» Упорства было не занимать, существо канючило, пытаясь разжалобить и уговорить послушаться. И вовсе не зря. Уговаривания Сильфида и правда заставили Йона испытывать стыд и жалость. Ему вовсе не хотелось, чтобы кого-то наказывали из-за него. Но ведь это глупо! Если все — выдумка, то никто и не пострадает…правда же? Только эта назойливая мысль о собственном безумии помогла остаться при своём мнении, хотя, честно сказать, долго ему не продержаться. Жалость обливала его сердце. Он прекрасно понимал, какого это — быть наказанным. И понимал, почему тень этого с таким трепетом боится. «О мастере нужно хорошо заботиться, так сказал хозяин» — великая навязчивость. — «Мастер, сейчас будут подавать еду, без всех этих отваров вам станет плохо, и вы не сможете поесть!» Неизвестно, до чего бы могла дойти тень, но в один миг со сказанным, она вдруг отпрянула от юноши, как от огня, и застыла. Йон в тот момент уже готов был к ней повернуться, но замер, тело вдруг пробивает озноб. Будто из ниоткуда бесшумно вышагнул Ольвен. Хозяин пришел в себя и вернулся, мгновенно цепко став осматривать помещение. И мальчик безошибочно смотрит именно туда, откуда вышел маг. Он почувствовал его, словно бы их действительно что-то связывало. Отчего-то взгляд хозяина башни казался… Усталым? И вполне обычным, не считая извечной необычной расцветки радужки глаз. Застывшая тень, стоило хозяину посмотреть в её сторону, что-то затараторила на своем родном скрипучем наречии и лишь одно слово было созвучно с языком, на котором говорил Йон. — Сильфид? — наконец вслух проговорил Наре, будто был удивлен этой информацией, а после усмехнулся. Взмах руки и тень исчезла, флакон аккуратно опустился к другим. И сердце мальчика жалобно кольнуло. Что теперь будет с Сильфидом? Его изобьют? Чувствуют ли тени боль? Его лишат еды? А едят ли они?.. Он был виноват и от ужаса его сердце трепетало в груди, заставляя вновь и вновь корить себя за вредность. Ну съел бы он грязь и выпил бы отраву, разве можно самого себя от этого уберечь? В любом случае это бы случилось… — Почему ты не хочешь пить? — наконец заговорил напрямую с юношей, не спеша, впрочем, приближаться, будто все же понимая теперь, что сделал что-то не то немногим ранее. И с этими словами недавние увещевания вновь исчезают. Он не хочет. Он боится. Он очень виноват перед тенью. Мальчишка машет головой и отходит от него на другую сторону кровати. Подальше. Чтобы было хоть какое-то препятствие. Стоять ему тяжело и ноги подкашиваются, но ничего не остается. Сердце пропускает удар, затылок пульсирует недавней болью, как и губы. Йон смотрит на него исподлобья. Он очень устал. Потому ноги подводят его, они содрогаются, заставляя его упасть у кровати и прижаться к ней грудью. Еще более жалкое зрелище, чем он всегда был. — Этого ничего не существует. — тихо говорит мальчик, пряча свое лицо на изгибе лежащих на кровати рук. — Иначе…иначе как это возможно. Нет, я определенно просто сошёл с ума. Да…сошёл с ума. А значит, нет этих флаконов. Что я выпью вместо зелий? Съем грязь с пола темницы? Или солому, на которой лежу. Нет-нет, этого нет. А значит и есть я ничего не буду. Мужчина стоит молча, рассматривая мальчика и внимательно прислушиваясь к тому, что тот лепечет, будто в бреду. Ситуация сложная. Один безумец должен убедить другого в том, что все это реально? Как было выяснено, старший великим терпением не обладает, но делать что-то нужно. — Если все это ложь, тогда чего ты так боишься? — говорит вновь, не пытаясь приблизиться, наоборот, он отступает и материализует себе кресло, в которое и усаживается, устало прикрывая глаза. — Если все это нереально, то кто я такой? И зачем ты придумал меня? Зачем хочешь, чтобы я находился здесь и зачем боишься? Плавно и спокойно, почти как тогда, во сне, Наре находит в себе силы усмирить своих демонов. Маленькое тело дрожит, как будто его облили холодной водой. Миниатюрные руки сжимают в кулаках одеяло, мягкое и тёплое, почти до невозможного. Почему сознание так издевается над ним, почему плохое граничит с хорошим? Почему бы не оставить только одно, чтобы не мучить его глупым ожиданием и вечным ощущением подвоха. — То что вы существуете лишь внутри моего сознания, не помешает вам сделать мне больно. — говорит почти себе под нос, поднимая на мужчину красные замученные глаза. Уж в этом Йон сполна убедился. Однако Наре выжидает, никуда не спешит, удивительно для его выдержки. Вдох и выдох, все внимание на юноше, уловить каждое движение и слово, впитать в себя и удержать контроль над собой, он должен научиться, чтобы не сломать. Он уговаривал сам себя не так давно, он согласился, он будет пробовать. — Очень интересно, ты прав, но то, что живет в голове не может причинить реальной боли, а я могу, равно как могу и избавить от нее — он говорит об этом, как о факте, ни капли угрозы сейчас. — И разумеется, все не так просто, из сотен тысяч миров я один способен на такое и, чтобы научиться, я заплатил свою цену. Давным-давно, когда звезды его мира еще были молоды, он отдал свою цену и стал заложником своих стремлений, желая лишь знаний. Смутные воспоминания тронули душу, но чародей привычно от них отмахнулся, похоронил обратно в своем сознании, сосредоточившись на реальной и столь желанной цели. — Все это — реальность, поэтому все возможно. Сложно принять другой мир? Но тебе придется поверить, ведь твой уже мертв. Ты не сможешь вернуться, даже если захочешь. Та темница разрушена вместе с грязью и соломой, те, кто жили в замке мертвы: хозяева, прислуга, охрана — все, а вся земля уже поглощена бездной, той, в которую ты вошел вместе со мной. Она же поглотит и весь твой оставшийся мир, рано или поздно. Можно было бы обойтись и без этого, но я слишком спешил. Чародей вздыхает и возвращает пылающий взгляд к юноше, будто не может надолго оставлять его без своего внимания рядом. Услышав это, Йон остолбенел. Он попросту не может принять того, что говорил Наре. Закрывая руками уши, мальчик крепко жмурится, падая лбом на кровать, едва сдерживая вырывающийся из груди крик. — Нет! Это не правда…вы все выдумали…они…все это не могло так просто исчезнуть…— он сжимается, становясь еще меньше, он ждет, когда его по спине вновь ударят плетью и вернут в сознание. Но этого не происходило. И не произойдет. Ужасное сомнение пронзает его сердце. Ладони начинают дрожать. А вдруг правда? Вдруг не выдумка и то место, которое он ненавидел, действительно уничтожено? Йон думал именно о доме. О ненавистном особняке, в котором провел большую часть своей жизни. Ограниченный в своих кандалах и невежестве, он попросту не мог мыслить шире. Не мог думать о том, что разрушен был ВЕСЬ мир, а не только особняк и живущие в нем люди. Более того, и это ему было сложно представить. Он сейчас в тепле, в мире, где ему дают пусть и вперемешку, но все же хорошие эмоции. — Ты хочешь, чтобы тень, которой ты дал имя, была наказана? Я ждал вас в столовой, но почувствовал её волнение здесь. Если ты не поспешишь, мне придется наказать и тех, кто готовил ужин за то, что еда остынет, а они так старались для тебя, — он будто пользуется той же манипуляцией, что проводила тень не так давно, но при этом мужчина остается предельно серьезен, давая понять, что это не пустые угрозы. — Выпей это сам или мне придется помочь тебе. Взмахом руки все три отвара перемещаются к юноше. Йон молча дрожал, пытаясь бороться с самим собой. Но следующие слова заставляют его состраданию взять вверх. — Нет! — вновь вскрикивает, приподниаясь на дрожащие ноги. — Не наказывайте, они…они ничего не сделали. это я виноват. — юноша закрывает глаза и трет их, куда сильнее чем нужно. Он привык брать вину и ответственность на себя. Но сейчас это действительно его…только его ошибка. — Первое укрепит твои кости, залечит все переломы и трещины, будет неприятно покалывать, но избавит от боли. Выпей все. Второе поможет тебе еще немного восполнить силы, чтобы не заснуть до приема пищи, можешь сделать несколько глотков, а остальное оставить. Третье необходимо тебе, чтобы усвоить обычную пищу, твоя пищеварительная система до ужаса слаба, но с отваром сможет усвоить все, что ты захочешь съесть. Один глоток перед каждым приемом пищи. Все это очень просто, но, если ты не можешь справиться сам, я помогу, — будто бы в подтверждение своих слов, он приподнялся со своего места. Выбора не остается. Мальчик дрожащими руками сжимает первую бутылочку. Все тот же знакомый запах мяты. Он выдыхает тяжело, поджимая дрожащие губы. И выпивает, жмурясь, все залпом, стараясь не думать о том, что там могло быть. А затем, не вздохнув толком, делает несколько глотков второго отвара и последнего, тоже несколько. Потом убирает бутылочки от себя, жалобно смотря на Наре. — Не наказывайте их. Пожалуйста…лучше меня. Это я виноват. — он выдержит. Он привык. И плевать, что от ужаса хочется кричать. Наверно, ему было просто страшно поверить, что он действительно попал в руки почти что всемогущего существа. Йон не имел ничего. Вообще ничего кроме своего имени. И не мог ничего. Они столкнулись, как две противоположности. Всесильный и бессильный. У него в голове такое просто не укладывалось. Проще было свалить все на собственное безумие. Пусть слова Ольвена и звучали очень логично и правдоподобно. Манипуляция работает и Наре с нескрываемым удовольствием наблюдает за тем, как мальчик исполняет его волю. Да, вот так и должно быть. Нужно всего лишь послушаться и принять. Все это во благо. — Ну вот, разве это было сложно? Ты почувствуешь себя лучше, — Ольвен подходит ближе, но останавливается на приличном расстоянии, протягивая ближе к Йону только руку. — Хорошо, я не буду наказывать их и накажу тебя, раз ты сам просишь об этом. Мальчик опускает голову. Стоять ему очень тяжело, но вновь упасть на колени он не может — маг подошел к нему слишком близко. Упасть, значит спровоцировать его. А он совсем не хотел, чтобы его губы вновь разорвали в кровь. И все же невольно отходит, пока не упирается в стену. Идти дальше некуда. Только кровать или рука чародея. Мужчина кивает на свою ладонь, безмолвно требуя взять её. — Это оно. Твое наказание. Наказание…что же случится, когда он ее коснётся? В глазах Йона ужас. В его голове тысячи возможных сценариев, из которых сломанные кости — лишь самый простой вариант. И все же, он сам это предложил. Сам взял на себя ответственность за свои поступки. Да, страшно. Но он тянет дрожащую ладонь, опускает ее на протянутую руку. И отворачивает голову, не желая видеть, что именно Наре с ним сотворит.