Ложь

***

      Владимир не любит врать, но порой это необходимо. Сладкая ложь всегда хуже горькой правды, но Маяковский предпочитает тешиться именно первым, игнорируя второе. Почему? Ответ крайне прост, прямо как стихи некоторых поэтов — во лжи легче живётся. Она толстой пеленой скрывает от глаз причины для ненависти к себе. Не то чтобы Владимир был меланхоликом и убивался, считая свои недостатки. Правда, от которой молодой человек так отчаянно прячется, горька и мучительна, подобно смертельному яду. Лучше бы Владимир выпил его залпом, чем ощущал эти чувства. Они противоречат всяким убеждениям, но отступать явно не планируют. А Маяковский совсем отчаялся, когда понял их природу. Ею оказался Сергей Есенин, «солнце русской поэзии». Он слишком вызывающе ведёт себя и привлекает чересчур много внимания. А его внешний вид… Эти волосы, похожие на солому, яркие глаза, являющиеся пустыми, как овечьи, низкий рост и скрипящий голос… И совокупность всех фактов бесит до скрежета зубов, до желания ввязаться в драку. По крайней мере, так твердит себе Владимир. — Пастух и балалаечник, — сплёвывает Маяковский, когда его спрашивают о Есенине. — Ни таланта, ни хоть какой-то способности писать осмысленно. Ему бы лапти снять да надеть их обратно, только уже в своём селе.       Владимир повторяет зачётные фразы из раза в раз, но верит в них всё меньше. Сладкая ложь о бесячести Сергея медленно рассеивается, открывая ужасную правду. Нет, не людям, а только самому Владимиру, этому упрямому барану. Он же не будет против, если «пастух» примет в своё стадо и заберёт к себе. И тогда будет шанс послушать есенинский голос, такой хриплый и завораживающий; появится возможность заглянуть в яркие бездонные глаза, скрывающие правду от всего мира; будет шанс зарыться пальцами в копну светлых волос, так похожих на пух. Стоит же только Есенину поманить пальцем, как Владимир, позабыв о гордости, встанет на колени. Ни перед кем Маяковский не готов так унижаться, даже перед Лиличкой, а перед Сергеем — пожалуйста. Как же хорошо, что он не знает этого. Как же Владимиру повезло.       Он сидит на стуле, слушая, как Есенин читает свои стихи. Как бы ложь не была сладка, правда её побеждает. И Маяковский не может отрицать того факта, что ему нравятся строки Сергея. Тот рассказывает про прекрасную русскую природу. И Владимир представляет то, как он сидит в поле рядом с Сергеем, обнимает его. А тот всё говорит и говорит о всякой чепухе. А Маяковский, прижимая к себе молодого человека, всё слушает и слушает. А потом целует в губы и получает ответ. Он желанный и снится по ночам в самых тёплых снах. Все они вертятся, крутятся вокруг Есенина. Кажется, Владимир сходит с ума, и ничего от этого не спасает. Возможно, алкоголь смог бы, но личные убеждения и принципы твердят, что подобный способ утешения быстро сгубит. И только поэтому Володя не пьёт, а курит. Дымит, как паровоз. — Вам бы такие стихи, товарищ Есенин, только овцам читать! — кричит Маяковский, когда Есенин прекращает читать.       Глупо начинать ссору на пустом месте. Но страх, липкий и холодный, упорно вопит: «Если промолчать — все распознают ложь». А этого ни в коем случае нельзя допустить: лучше уж славиться своим положением «под женским каблуком», чем любителем мужчин. Последние вызовет ажиотаж и привлечёт к себе чересчур много внимания. Оно хоть любимо, но не в данном случае. Революция прошла, многое из нравов того времени кануло в лету, но примерно треть так и осталось. В том числе и отношение к любителям своего пола, а не противоположного. Это всё ещё считается чем-то мерзким и противоречащим всяким рамкам морали. — Я хотя бы писать умею, товарищ Маяковский, а не просто перевожу бумагу, — усмехается Сергей.       Ложь говорит, что нужно заткнуть «балалаечника». А Владимир от этого тона, взгляда и усмешки готов прямо сейчас замолчать и потом, когда все разойдутся, подойти к Сергею, встать перед ним на колени, взять за ладонь и начать вымаливать прощение. Так обычно делают маленькие дети. Маяковский давно взрослый человек, он поэт, начавший писать так, как никто раньше не додумывался, но всё равно его сердце так стыдливо трепещет перед Есениным. — Неужели, вам нечего ответить, а, товарищ Маякивский? — нагло улыбается тот, произнося чужую фамилию с некой ехидностью. — Просто сочувствую коре берёз, на которой вы пишете: бумага вам явно не известна, — Владимир старается выдавить из себя насмешку, такую же колкую, как и у оппонента.       Она натянута, как струна скрипки. Если Маяковский продолжит говорить в таком тоне — «струна» лопнет. И тогда голос самого Владимира сделается намного тише и неувереннее. Этого допустить нельзя, пусть и хочется плюнуть на всё и признать победу Есенина. Все эти выкрики в его сторону походят больше на детский лепет или на попытку подростка покрасоваться перед «важной» компанией. И случай Владимира больше подходит под второе. Он готов отрезать себе ухо, если это станет гарантом того, что никто не узнает даже о намёке на симпатию к Есенину. — Зато мне известна взаимность, и я не делю женщин с другими мужчинами, — отчеканивает Сергей.       Владимира эти слова задевают. Они бьют по больному месту, заставляя мысленно взвыть. Взаимность — такое простое слово, но как много оно значит для любого влюблённого человека. Особенно, когда тот раним и романтичен по своей натуре. И, как же жаль, что Владимир находится в их числе. Он был рад узнать о какой-никакой взаимности со стороны Лилички, но теперь хочется услышать заветные слова от другого. И о подобном можно только мечтать, сидя в крохотной кухне и выводя на бумаге строки стихотворений. А в конце посвящать одному, но через секунду зачёркивать его имя и писать совершенное иное. Более правильное. — У меня в постели хотя бы не проститутки. Мне, в отличие от вас, знакома нежность, не вызванная деньгами, — Маяковский надеется, что на этом словесная дуэль закончится, и плевать, что он зачинщик, ему всё равно мерзко и тошно.       Владимир смотрит на чужие губы, сжавшиеся в тонкую полоску не то от злости, не то от попытки сдержать смех. Непонятно, что из этого будет хуже. Но ничего хорошего Владимир не заслуживает. Такова мучительная правда. А ложь всё продолжает шептать на ухо ересь, мол, это Есенин во всём виноват. Конечно, он же деревенский дурак, который ничего со своей природой не понимает и просто переводит бумагу зря, когда в очередной раз садится что-то писать. — Меня учит отношениям человек, который не смог добиться взаимности и бегает собачкой за не самой красивой женщиной? — закатывает глаза он. — Товарищ Маяковский, не учите учёного.       Владимир замолкает на мгновение. От чего-то на языке возникает солоноватый привкус, будто во рту оказались слёзы. Чувство пропадает так же быстро, как и появилось. Но оно лишний раз напоминает о всей горечи слов, сказанных в сторону Сергея. Что-то внутри бьётся в агонии, умоляя просто закрыть рот и уйти подальше отсюда. И этот пищащий до оглушения голос становится с каждой секундой только настойчивее. Игнорировать его стоит невероятных сил. — Учить вас — гиблое дело, — Владимир демонстративно закатывает глаза. — Только дурак будет заниматься с вами таким. — Но именно этим вы прямо сейчас и занимаетесь, — Сергей за словом в карман не лезет и сразу говорит так колко и метко, что замолчать хочется. — Так что выводы делайте сами, дорогой «учитель».       Владимир сжимает кулаки и смотрит куда-то мимо своего собеседника. На лице последнего расплывается довольная победная улыбка. Знает же — ему ничего сейчас нормального не ответят. А если попробуют — выйдет жалко и ничтожно, как лепет мальчишки, порвавшего свои лучшие штаны. И Маяковский справедливо чувствует эту горечь поражения и как-то покорно отворачивается от Сергея и суёт руки в карманы. Кажется, на Владимира смотрят все присутствующие несколько долгих секунд, а потом переводят взгляд на Есенина. Он продолжает сверлить взглядом Маяковского. И тому чудится, будто чужие губы слегка шевелятся, произнося: «Вот так и молчи, щенок». «Щенок» же готов, в самом деле, замолчать и больше ничего не говорить о стихах Сергея. Но только если тот прямо попросит. Не так, как обычно или матом, а немного иначе: требовательно и тихо, почти шёпотом, на расстоянии буквально пары метров и с игрой в «гляделки». Тогда Владимир бы точно не смог устоять. Он бы сперва молчал, потом пытался язвить и вскоре упал бы на колени, бесконечно говоря: «Прости».       Владимир не чувствует себя униженным после проигрыша. Это чувство приносит Есенин, флиртующий с одной из девиц. Она буквально вешается на шею и чуть ли не на людях готова залезть в штаны Сергея. Или так кажется исключительно Владимиру, чьи вены «разъедает», как кислота, ревность. Она унизительна и совершенно не имеет никаких прав на существование: Владимир Есенину никто. Да и глупо злиться, когда самого в квартире ждёт кто-то другой. Маяковский мог бы оправдывать себя перед собой же, мол, Сергей спит с проститутками, а я только с одной женщиной. Но даже сгорающий от ревности разум понимает — всякие попытки выставить себя в белом свете никогда не увенчаются успехом и будут походить на сюр.       Маяковский внимательно смотрит на содержимое своего стакана, а на деле — на Сергея. Он пьян и весел в компании алкоголя и девушек. Те, как мухи, фактически облепили Есенина. Только вот эти крашеные девицы ничего не видят, кроме симпатичного лица молодого человека; не слышат за тоннами лести усталость в хриплом голосе. А вот Владимир всё это чувствует, каждым сантиметром своего тела. Он врёт себе, что его не волнует усталый и замученный взгляд Сергея. А на деле в глубине кармана штанов лежит письмо, сложенное в несколько раз. Там написана вся правда, те вопросы, которые никогда не задают Есенину, а вместо имени бумага подписана коротким «Твой щен». Обычно подобные записки получает только Лиличка, и Сергей не становится вторым. А всё потому, что Владимир не решается подойти и отдать письмо, буквы на котором выведены особенно криво. Скорее всего, Есенин даже не прочитает, только вскинет брови и сомнёт бумагу, а после выкинет. Подобное как раз в его духе. И оно убивает медленно изнутри, словно яд змеи.       Владимир делает глоток, наблюдая за тем, как пальцы Сергея скользят по бледной коже девушки. Есенин делает это с какой-то странной нежностью и заботой, а уголки его губ приподнимаются вверх. И Владимир позволяет себе слабость — представить себя на месте той девушки. Он закрывает глаза и облокачивается о стену. Воображение по памяти быстро рисует помещение. Но там нет никого, кроме двух молодых поэтов. Они стоят крайне близко друг к другу. Есенин говорит что-то лестное, но фантазия не даёт точной фразы. А Владимиру на это всё равно: в мыслях его кожи касается чужая грубоватая ладонь, и каждое её движение наполнено лаской и заботой. «Володя, а, Володя, ты хотя бы на стул сядь, чтобы мы были на одном уровне», — шепчет воображаемый. И ему подчиняются, а после чувствуют то, как пальцы перебирают пряди волос. «Они у тебя такие густые, как ты все гребни ещё не переломал?» — нежно говорит несуществующий Есенин. И Маяковский мысленно отвечает ему что-то несуразное и в ответ слышит приятный смех. После пальцы опускаются на скулы, вынуждая смотреть прямо в глаза. «У тебя красивые глаза, они чем-то напоминают собачьи», — улыбается Есенин, а после целует в губы.       От представлений картины на душе становится и радостно, и больно. Ложь мешается с правдой, и уже не держит такую уверенную позицию в схватке. Внутренние желания шепчут о том, как хорошо было бы разделить одну постель с настоящим Есениным. И Владимиру даже плевать, в какой позиции: он на всё согласен. Главное, чтобы рядом был не абы кто, а сам Сергей. Его кожу хотелось покрывать укусами и поцелуями, а с губ срывать стоны и крики, получая на спине царапины от ногтей. А потом самому точно так же кричать, никого не стыдясь, и прижиматься к чужому телу. И в конце просто лежать рядом. Возможно, курить вместе или просто слушая рассказы друг друга. Всё это звучит, как утопия, невозможно. Но разве можно прекратить думать об этом?       Владимир осушает стакан, ставит его на стол и вынимает из кармана сигарету. Вскоре она начинает тлеть. Лиличка не была в восторге от сигарет и отправляла курить на кухню или в подъезд. Осип ничего «за» или «против» не говорил. Но даже ради этих двух людей Владимир не сможет бросить курить: нравится ему это, вот и всё. Но правда шепчет, что если бы Есенин сказал, что его тошнит от табака — Маяковский бы сразу выкинул все запасы. В том числе и любимые сигареты. Ложь же какое-то время пытается попискивать, говоря, мол, не бросил бы, а только пускал дым в лицо этому «балалаечнику». Но самообман проваливается и быстро затихает.       Владимир слышит громкий смех Сергея, а следом и хихиканье девушек. На весельчаков не хочется смотреть от слова совсем. Сердце же сразу кровью обливаться начнёт и зверем скулить о своей боли. А от одного звука будет чуточку полегче. Маяковский пытается разобрать то, о чём говорит Есенин. И ради подобного даже подходит немного ближе. И всё равно ясно не становится: нить разговора не удаётся поймать, ведь его участники общаются между собой уже приличное время. А Владимир потратил минуты на мечты и фантазии. Вроде и жаль, а вроде и нет. Эмоции снова смешались в огромный вихрь. А правда сообщает малоприятный факт — Владимир готов отдать всё, лишь бы это с ним Сергей так весело смеялся. И уже привычной сладкой лжи не слышно. А её противоположность продолжает: «У вас могли бы быть хотя бы дружеские отношения, если бы ты сразу слушал меня и не устраивал эти ссоры на пустом месте». Эта истина бьёт по сердцу, как пуля, и Владимир спешит покинуть помещение. Он ни с кем не прощается, достаёт новую сигарету и затягивается ею. В висках стучит от нервов, а руки чертовски сильно дрожат, угрожая выронить табачный свёрток в любую секунду.       Владимир около часа бродит по ночному городу и думает. Мысли крутятся вокруг попыток заново выстроить сладкую стену лжи и вернуться к привычной жизни. Но ничего не удаётся, и, в конце концов, всякие старания прекращаются. Тогда Владимир садится на скамейку, тушит о неё сигарету, выкидывает на землю и зарывается пальцами в волосы. Последние будут вонять дымом, и Лиличка опять упрекнёт в этом. Но сейчас не до подобных мелочей: сердцу слишком больно.       А в квартире, куда Маяковский возвращается поздно ночью, давно спят Брики. И Владимир, в страхе потревожить их сон, осторожно проходит на кухню. А там, сидя у подоконника, «Щен» долго перечитывает своё же письмо.

***