когда покажется солнце?

В небольшой тесной девчачьей квартирке, на улице «Солнечная», где солнце не светит и выползает только после дождя, а потом опять прячется за большой многоэтажкой, всегда очень тихо. Тихо на серой детской площадке, тихо в темных подворотнях, где, по канонам всех ужастиков, должны резать людей, отрезать головы и руки, тоже, на удивление тихо. Здесь, кажется, даже маленькие воробьи не чирикают, когда прилетают полакомиться остатками заплесневелого, черствого хлеба. Вся «Солнечная» пропиталась эмоциональным страданием зданий и людей, живущих за «картонными» стенами. И только тесная девчачья квартирка иногда слишком громкая, наполненная гитарными звуками, осипшими голосами, не попадающими в ноты. — Ты не чувствуешь ритм! Я скоро все пальцы в кровь сотру. Che idiota sei! — Чего? По-русски базарь! Мальчишка с гитарой сидел на хлюпкой табуретке, та скрипела, стоило ему попытаться сесть удобнее, потому что от часовой беспрерывной игры на инструменте быстро затекали запястья. Мальчишка-бездарность, сидящий напротив, на холодном полу, шевелил губами, перечитывая написанный на коленке текст для очередного «шедевра». Почему-то он решил, что небольшая девчачья квартирка на «Солнечной» — лучшее место для студии звукозаписи. Он сдул с глаз челку, потянувшись, хрустнул костями слишком громко, от чего гитарист немного вздрогнул и сморщился. — Не делай так, противно. — Да завались ты. Я устал. — Устал?! Ты ничего не делал, для того чтобы устать! — Я пел, вообще-то. А ты просто зажимал струны, только и всего. Я вымотался и хочу есть. Гитарист нахмурился, но позже его лицо приняло настолько измученно выражение, больно смотреть. Он всегда выглядел будто потухший уличный фонарь, а его худоба вызывала очень странные чувства. Здесь, в этой квартирке, его прозвали хрустальным мальчиком, с большой душой и добрым сердцем. Здесь, где суета царит семь дней в неделю ежеминутно, он никогда не был суетлив. Сидел на подоконнике, чистил обечайку, гладил кота и мучился от надоедливой аллергии, хлюпал носом и вытирал рукавом глаза. А потом играл что-нибудь из русского пост-панка, но никогда не пел. Был слишком тихим, но в то же время громким, потому что бренчанием не давал спать остальным жильцам этого местечка. Его подушечки пальцев всегда были в аптечных пластырях, он мазал их зеленкой, когда резал новыми струнами. Один раз он залил кровью подоконник и девочкам пришлось отмывать его перекисью водорода. — Эдгар, мать твою, что это?! Девочка с пепельными волосами вышла из девчачьей комнаты в такую холодрыгу почти голая, в одном белье и шерстяных носках. В руке у неё зловеще шелестела тоненькая цигарка. — Самокрутка, не видишь? — Вижу, прекрасно вижу. Твоя сестра её чуть не скурила, а ты здесь опять свои «шедевры» поешь! Поко, сгинь, иначе я разобью твою гитару об стенку. — Понял, ухожу. Гитарист поставил инструмент около платяного шкафа с пыльными стеклышками. Если Колетт злится — лучше уходить, неважно куда: в ванную, на улицу, в комнату, главное — уйди и не мешай. Поэтому Хрустальный, пройдясь по колючему ковру на кухне, вышел на застекленный балкон. Там обычно холоднее, но ему простудиться не страшно. — Сейчас дети в тринадцать курить начинают, почему ты так с ней нянчишься? Перестань строить из себя заботливую мамочку. — Потому что я не хочу, чтобы она стала похожей на тебя, идиот. Девочка с пепельными волосами, кажется, сказала лишнего. Кинула к нему под ноги цигарку и ушла в ванную, хлопнув дверью слишком громко для этой квартиры. С потолка посыпалась побелка, а за дверью зашумела вода. Что значило, «стать похожим на него», Эдгар так и не понял, но задело сильно, резануло по сердцу, пошатнуло и без того хрупкую самооценку. Колетт не следила языком почти никогда, но в свою сторону критики не терпела, а если и терпела, то недолго. Она зажигалась, как спичка, сияла красным огоньком. Иногда казалось, что у нее во лбу скоро вырастут дьявольские рожки и хвостик сзади. И пока она будет измываться над Эдгаром, маленькая Джесси, наверняка, заливисто посмеется над мучениями старшего брата своим звенящим голоском, тогда квартира снова станет похожа на сплошной громкий беспредел и соседи сойдут с ума, просто свихнутся. Потом будут долго стучать в квартиру, но никто не откроет, потому что здесь открывают только «своим», а все «свои» либо дома, либо… дома. Ломоносов все так же сидит на подоконнике, вылизывает серую шерсть, от которой очень сильно пахнет сигаретами. Где-то она свалялась в колтуны и ни одна расческа уже не расчешет, сколько бы не пыталась это сделать третья, живущая тут, девочка. Девочка-кошатница, с забавным пучком на голове, любительница пышных платьев и синего цвета. Хозяйка квартиры, приютившая здесь одного кота, прекрасных девочек и идиотов мальчиков, без которых было бы ужасно скучно. Девочку-кошатницу здесь зовут как Пайпер, у маленькой Джесси она ассоциируется с названием улицы «Солнечная», у Поко просто: «tesoro», а если на наш, еще проще: «солнышко». Все полочки в ванной заняты только причиндалами девочки-кошатницы. Пакетики с масками, крема, губные помады, одна единственная тушь, которой иногда пользуется Колетт, палетка с румянами и еще много-много всякого. Мальчишкам такое не нравилось, да и сейчас не нравится, потому что небольшая комнатка пропиталась химией и приторным запахом, который уже ничем не выведешь, только какой-нибудь святой водой. «Красота требует жертв» — говорила она, пока в дверь настойчиво кто-нибудь стучался. Сегодня Колетт посчастливилось занять уборную быстрее, чем Пайпер. В этой квартире очень редко выпадает шанс посидеть в ванной где-нибудь около часика, чтобы кожа размякла и стала похожа на сморщенное яблоко. Мальчишкам не везет постоянно, потому что на каждую девочку — ожидания по тридцать минут, а их здесь трое и не дай бог станет больше. Квартира оживает ближе к восьми утра, или тогда, когда у Хрустального случается вдохновение и он занимает подоконник Ломоносова. Сегодня вдохновение случилось только у Эдгара, а если такое случается, значит дождя не будет еще целую вечность. Потому что он — полная бездарность. Но кое-что у него все-таки получается хорошо — прожигать жизнь. Никто не умеет делать это лучше, чем он, потому что у всех здесь есть домашние дела и обязанности: Колетт который месяц пытается найти работу в газете, собирает младшую сестру Эдгара по утрам, Пайпер готовит потрясающую овсянку на завтрак, Джесси дома не видно до часу или до двух дня, потому что она в школе, в восьмом «А» учится. А Поко просто уличный гитарист на «Звездной», популярный в узких кругах. Его мечта — написать песню и зажить по-настоящему. — Джесси, ешь быстрее. Колетт посматривает на часы. Время давит, потому что бежит слишком быстро. Пока рыжая восьмиклассница сонно копается ложкой в тарелке, Пайпер переключает каналы на телевизоре, громко щелкая заедающей кнопкой на пульте. Эдгар тоже за столом, сидит, елозит ручкой по бумаге. Видимо, сочиняет чего-то. Его сосредоточенность может с ума свести, он слишком серьезный сегодня и почти не разговаривает. — А Поко где? — Я его прогнала. На балконе, наверное, спит. Джесси, кушай, кушай, я не хочу из-за тебя опоздать на собеседование. — Ты нашла работу? У Пайпер даже глаза загораются на какое-то мгновение. — Надеюсь. — Мы будем держать за тебя кулачки. Да, Эдгар? Кошатница толкает горе-репера локтем. — Что? — Ты вообще с нами? Что ты там пишешь постоянно? Пайпер нагло выхватывает у него листок в клетку, быстро пробегается по кривому почерку. — «Волосы фиалкового цвета…» это ты о ком? — Не твое солнечное дело. Эдгар выглядит смущенным и растерянным, а это уже звоночек. Он довольно мрачный тип, с колючим сердцем и холодной душой, со стеклянными в глазами, в которых никогда ничего не отражается. Они как зеркало с толстой корочкой из пыли, мутные и грустные. — Куда собрался? Эдгар пытался ускользнуть по-тихому, на улицу, у него сегодня встреча всей его жизни, вообще-то, а его тут тормозят. — Проветриться. — Сегодня Джесси в школу ты поведешь. И нет, это не обсуждается! — Издеваешься? Челкастый не видит в глазах Солнечной ни капли несерьёзности. Её руки лежат на груди, а взгляд злой, такой злой, аж мурашки бегут по затылку. Эдгар тот еще разгильдяй, притворяется дурачком, чтобы требований к нему было как можно меньше. И потому, за что бы он не взялся, ото всюду его гонят: если он принимается мыть посуду, значит обязательно разобьет что-нибудь, если помогает маленькой Джесси уроки учить, значит не помогает, а спит, сопя в две дырки. Он чересчур ленивый, все свои это знают и пытаются с этим бороться. Пока получается не очень. Дивятся лишний раз, почему Поко ему взялся помогать писать песни. Джесси стоит напротив брата, корчит миленькую рожицу, руки убрала за спину. Девочка-невинность. Если посчитать, сколько они времени проводят вместе, даже часа не выйдет. Ощущение, будто не родные вовсе. Но первое время всё по-другому было. Первое время они друг от друга не отходили, Джесси видела в нём опору, Эдгар чувствовал себя хорошим родителем. Даже спали вместе, занимали диван. Сейчас что-то не так, совсем не так, и смотреть на это грустно. А если спросишь, почему так вышло, оба лишь плечами пожимают, только маленькая Джесси грустно вздыхает, а у Эдгара в глазах все та же пустота и кроме неё нет ничего. Все родительские обязанности в какой-то момент упали на бедную Колетт, а оно ей надо? У неё в приоритете сейчас — трудоустроиться, съехать с Солнечной. Она часто думает, как ей не хватает своего укромного местечка, но вслух не озвучивает, боится. Джесси протягивает ему свою маленькую ладонь. На её плечах болтаются красивые рыжие косички, неаккуратные, правда, потому что Колетт плела, наспех. Черная юбочка, выглаженная рубашка. Всё как надо. Эдгар смотрит на Колетт с какой то надеждой и пониманием, но она показывает ему средний палец, делает последний глоток молока и убегает одеваться. Жаль, что при ребенке не сматеришься, Эдгару так хочется послать весь этот несправедливый мир на три буквы. — Ладно, пошли, малявка. Провожу до автобусной. Он не берет её руку, обходит, боясь даже случайно прикоснуться. Пайпер махает им ладонью. Дверь балкона скрипит, от туда показывается худое тело гитариста, его сонное лицо и помятая белая футболка. Он чуть не впечатывается мордой в пол, потому что умудряется споткнуться на ровном месте. — Выспался? — Да, tesoro. — Эдгар ушел сестру провожать, Колетт на собеседовании. А ты куда сегодня? — Не пойду никуда, кажется, я простыл. — Плохо. Чай сделать? — Делай. Горло дерет. — С лимоном? — Да, давай с лимоном. И две ложки сахара. Эх, мне бы на Звездную, к ребятам.

***

— Ты куда-то торопишься? Я не успеваю! — Помолчи, голова раскалывается. — Почему... Почему ты стал таким?! Джесси остановилась, насупившись. Еще секунда и слёзы брызнут из глаз ручьём. Манипуляция? Эдгар проходит приличное расстояние, прежде чем заметить, что Джесси застыла на месте. Приходится плестись обратно. — Что? Что ты... Господи… Давай руку. — Нет, отстань, не трогай меня! Эмо-мальчик присаживается на корточки, чтобы заглянуть в опущенное лицо и грустные глазки. Он пытается сохранять невозмутимость, но внутри что-то неприятно покалывает. Сестричка закрывается ладонями, всхлипывая так жалостно. Кажется что небо стало на оттенок темнее. Эдгару приходится испытывать чувство смущённости уже второй раз за день, а еще непонятно откуда взявшееся чувство стыда. И оно заглушает все остальные. Стыдно, и уши от того краснеют, вместе со впалыми щеками. — Мы опоздаем, веснушка. Веснушка. Такое милое прозвище он придумал очень-очень давно, когда у Джесси все лицо было обсыпано этим чудом природы, а еще коленки, локти, плечи. Она была сплошной ходячей веснушкой, светилась, как первомайское солнце. Такая рыжая, маленькая, бери в ладони и не отпускай. Воспоминания так и лезут в голову. Он вытирает ей мокрые глаза, щеки, а когда встает, треплет по голове, нарушает аккуратный беспорядок и завладевает ее детским, чутким сердцем. Маленькой Джесси наконец-то можно взять его за руку. Эдгар видит боковым зрением смазанную улыбку на её лице и сам от чего-то улыбается. Чудеса в решете, какие-то! Веснушка вдыхает запах его черно-красной адидас олимпийки. Она пахнет сигаретами, неудачным репом и скучной жизнью. — Заберешь меня? — Посмотрим. Обнимаются всего пару мгновений, а потом её увозит автобус. Эдгар ловит следующий, уезжает на Звездную. Здесь сегодня намного больше народу, чем во все остальные понедельники. Много гитаристов. Слишком. Мелодии разные, но все чудным образом в одну сливаются. Эдгар этим обычно вдохновляется, пытаясь в ритм сочинить в голове очередную несуразицу, а дома уже переносит на бумагу. Сегодня день душный, вообще ничего в черепную коробку не лезет, даже рифмы придумать не получается. Он исчесал себе все локти, ладони и шею. Но у него нет аллергии. Или есть? Он подкидывает вверх монетку. Решка. — Здоров. — А? Десятирублевая летит на землю, звякая. Эдгар поправляет колючий шарф на шее. Те самые лавандовые волосы по шею, торчащие во все стороны, будто наэлектризованные. Чертовщина, почему он решил объявиться именно сейчас? Точно, у них же запланировано… Ровно на девять. — Чего встал, как не родной? — А это кто? — Это-то? Братишка мой. Лео, поздоровайся. — Салам. Ты, типа, эмо? Мальчишка лет двенадцати на вид, с чупачупсом во рту. Несуразно одетый: зеленая толстовка, широченные джинсы, подранные кроссовки и кепка на голове, прикрытая капюшоном. Даже глаз не видно. — Не знал, что у тебя брат есть. Фиалковый парень потрепал мальца по голове, на что тот только презрительно рыкнул, поскорее освободившись от напора чужой руки. Не ладят, что ли? Ну, или этот чудо-ребенок просто не тактильный. — Ты поговорить хотел, да? Эй, малой, иди, погуляй где-нибудь. Старший достает бумажник, вытаскивает оттуда сто рублевую купюру, убитую и помятую, потертую. Отдает. — Да, я… — Вы похожи на двух пидоров. Бросает Лео, выхватывая из рук брата наличку и убегает куда-то к ближнему ларьку с мороженым. Эдгара легонько потряхивает, когда он понимает, что пидор здесь, кажется, только он. На несколько секунд он выпадает из реальности, наблюдая за зеленой толстовкой, маячащей почти незаметной точкой в нескольких метрах. Ладони потеют и шарф душит. — Фэнг… — Ты че бледный такой? Все нормально? — Нет… То есть, да… Бля. — Чел? Фэнг трогает холодными пальцами его горячий лоб, ощущая этот невероятный контраст. Эдгар белая поганка, настоявшаяся на самом пекле. Шляпку напекло. Эмо-мальчик от таких прикосновений течет, ощущает, как растекается по кирпичной стене скисшим молоком. Полосатый шарф вонзил в шею свои колючие ворсинки. Как же, блин, здесь жарко. Пидор. Самый настоящий. Фэнг чуть повыше, и эта разница заставляет чувствовать себя ничтожно жалким забитым щенком с опущенными ушами и смешным пятном на мокром носу. Возьмите его за шкирку и унесите обратно на Солнечную, в тесную квартирку, чтобы он опять загнался и больше не выходил на улицу недели две. Что, если он просто поцелует? Без слов. Просто возьмет и… Или это слишком? Нужно спросить, так ведь адекватные люди поступают? Ну нет, не сегодня. Не в этот раз. В следующей жизни. Он обязательно попробует поцеловать его в губы, но потом. — Курить хочу пиздец. Холодно. — Нам нужно поймать автобус. — К тебе? — Ко мне. Эдгар любил жить несколько часов в его квартире, она была чуть больше, чем квартира Пайпер, но такая же уютная. А еще в ней навсегда застоялся запах детских вещей, подкладок новых кроссовок, и кошачьего корма. Фэнг любил кошек больше своей жизни. Эдгар кошек ненавидел, потому что Ломоносов один раз холодной зимой впился зубами прямо в нос. Кровищи было много, приходилось каждый день менять пластыри. К Ломоносову он больше не подходит, Ломоносов каждый раз шипит, когда Эдгар норовит сесть на подоконник. Квартирка Фэнга на Сиреневом бульваре. Там в мае всегда расцветает очень красивая сирень, такая душистая, за метр чуешь и крышу сносит. И домики там выглядят не как старинные развалины. Солнечная и Сиреневый бульвар — ад и рай. Тут гопарей нет на каждом углу и собаки не умирают от голода. В газетах только и маячат новости о том, что на Солнечной очередное убийство. Третье за неделю. Почему их компашка еще жива? Наверное, их спасают маленькие иконки на пожелтевшем холодильнике. Забавно, что каждый из них почти атеист. Леон сидит рядом со старшим братом, уткнувшись в кнопочный телефон. Играет в тетрис без звука. Фэнг лениво улыбается, уютно усевшись на трёхместном сиденье, раздвинув ноги и почти засыпая. Эдгар весь на иголках, потому что сидят слишком близко, иногда касаясь кончиками острых плеч. Он пытается отвлечься, рассматривая людей, но не помогает. Пугается, когда встречается с его глазами, в которых отражается сиреневое небо. Почему же так сложно заговорить? Неужели правда так сильно влюбился? — Мортис вчера приходил. У Эдгара аж сердце екнуло. Что он забыл на Сиреневом бульваре? — Что ему нужно? — Спрашивал, где ты живешь. У вас что-то случилось? Выглядел напряженно. — Что… что ты ответил? — «Солнечная». — Ясно. Он слабо улыбается, сжимая джинсы и щипая себя за кожу. Что же теперь будет?

***

– А ты не из робкого десятка, да? Паркурист. – Иди к черту. – Посмотрите на него.. Геройствует! Забавный малый.. и личико милое. Мортис вытирает кровоточащий нос, пока Эдагр лежит у него в ногах, свернувшись в три погибели. Неплохо он его отмудохал. – Сколько там ты мне торчишь? Я уже и не сосчитаю. Подними глаза. – Отъебись, блять.. Побитый эмо-мальчик чувствует, как сжимают его впалые щеки, поднимают голову. У него зрачки - десятирублевые монетки и белки краснючие, под носом рассыпаны маленькими звездочками остатки белого порошка. Только вот наркотиков будто и след простыл со страху. Он даже смог ударить его, не сильно, правда, потому что не умеет. – Сколько?! Отвечай, отвечай мне! Или мне к твоей сестренке в школу заявиться? – Двести… – Двести чего? – Двести тысяч. Я должен тебе.. Двести.. – Правильно.. Я думал, от кокаина у тебя мозг сгнил, а ты еще соображаешь. Малыш, ты зря со мной связался. Мортис гладит его по голове, зарывается в густые волосы, а потом бьет лицом об асфальт, наслаждаясь истошными криками и хрустом хрупких косточек. Смеется, как мразь последняя, как сумасшедший. Эдгар становится тряпичной куклой в его запачканных руках. Он шмыгает носом, пытаясь остановить кровотечение. – Не трогай сестру. – Иначе? Что, что ты мне сделаешь? Что у тебя здесь? Он задирает рукава толстовки и снова смеется и его смех громко разносится эхом по темной подворотне на улице Невской. Руки бледные и исколотые. – Ты ведь так подохнешь скоро. А если нет.. я помогу. Никто и не заметит, кроме маленькой рыжей девочки, которую ты обречешь на вечные страдания… – Гори в аду, уебище. – Радуйся, что сегодня я без ножа. В следующий раз постарайся увернуться.

…

– Братик! Что с тобой?! – Все..нормально… – Но у тебя кровь! – Нам нужно переехать. – А? – Собирайся.