когда покажется солнце?

Комната маленькая, словно склеенная из дешёвых материалов — тонкие стены, линолеум с потёртыми пятнами, потолок, на котором застыли разводы от старой протечки. Воздух тяжёлый, спёртый. В нём витает запах пыли, затхлости, дешёвого моющего средства и чего-то ещё — едва уловимого, но неприятного. Может, это следы чужого пота, впитавшегося в пластиковые стулья. Может, остатки сигаретного дыма, принесённого сюда из коридора. На столе — лампа. Одинокая, с холодным белым светом, который режет глаза, оставляя всё остальное в полумраке. Она освещает только зону допроса: стол, руки, лицо Эмз. Всё остальное — размыто, как будто мир за пределами этого круга света перестал существовать. Чужие пальцы стучат по столу. Три удара. Тук. Тук. Тук. Пауза. Тишина. Снова. Тук. Тук. Тук. Эмз морщится, сжимается в кресле. Деревянная спинка давит в позвоночник. Она дрожит. Мужчина в форме, тяжёлый и хмурый, откашливается — резко, громко. Эмз вздрагивает. Смотрит на него словно собака, ожидающая удара. Он смотрит на свои наручные часы. Пальцы наконец замирают. Затем он говорит — спокойно, уставшим голосом: — Эмз, послушайте. Если вы сейчас решите молчать — я не смогу вам помочь. Полицейский рассматривает ее перебентованные руки, хмурит густые брови. Снова глядит на нее. Эмз молчит. Потом резко качает головой: — Я… я ничего не знаю. Полицейский ухмыляется. Не широко — краем рта. Он берёт чёрную сумку, что висела у на стуле все это время, бросает её на стол. — Это ваше? Эмз хмурится, взгляд прилипает к сумке. — Нет. — А чьё? — Не знаю. — Не знаете? Мужчина не спорит. Просто расстёгивает замок. Медленно, нарочито громко. Из сумки достаёт несколько прозрачных пакетиков с кокаином, парочку с разноцветными таблетками, две мятые купюры. — Эмз, давайте не будем тратить время. Просто скажите — чьё это. И куда ушёл тот, кому это принадлежит. А я вам скажу, что с вашим… другом, полагаю? У Эмз замирает сердце. Она резко поднимает глаза. Голос срывается: — Брок? Он жив?! Полицейский пожимает плечами. — Может быть, да… А может — и нет. Зависит от вас. Глупая манипуляция срабатывает. Пауза. Воздух сдавливает лёгкие. Эмз глубоко вдыхает. Голос становится тише, напряжённее: — Это… Это Эдгара. Вы же его ищете? Так вот, я не знаю. Не знаю, куда он мог уйти. Я с ним не знакома, ясно?! И я не имею к их делам — с Броком и Мортисом — никакого отношения! Полицейский приподнимает бровь. — Мортис? Кто это? Она сглатывает. Медлит. Думает, стоит ли оно того. А потом устало выдыхает: — Это… их драгдиллер… — А-а… понятно. — А теперь вы скажете мне, что с Броком?! Он достаёт из ящика стола блокнот. Ручку — из нагрудного кармана. Готов записывать. Взгляд у него становится очень внимательным, неприятно внимательным. Профессионально цепким. У Эмз всё внутри подступает к горлу. Её сердце бешено колотится. Пальцы цепляются в край кресла. — А теперь с самого начала. Выкладывайте всё, что вам известно. О Мортисе. О Эдгаре. О недавних событиях. — Что?! Я уже вам всё сказала! Что ещё нужно?! Это разве не ваша работа — расследовать?! — Эмз. В–р–е–м–я. — Он чеканит каждую букву. — Чёрт… — Тихо. Сдавленно. — Можно я выйду покурить? Он кивает, откидывается на спинку своего кресла, смотрит в потолок. Эмз выходит из кабинета, затем из здания. Останавливается на крыльце, ищет в кармане пижамных штанов пачку. Достает сигарету. Курит. И не знает, что делать. Она знает. Не просто чувствует — знает, на уровне внутреннего холода, на уровне той тишины, что наступает перед чем-то очень плохим. Выхода нет. Либо она сдаст их — скажет имена, пусть даже знает их плохо. Эдгар — чужой, странный, пугающий. Они с ним едва ли говорили. Но всё равно… всё равно это будет предательство. Либо молчит — и идёт ко дну. Вместе с Броком. С единственным, кто был рядом, кто её слышал, кто, может быть, действительно любил. Но ведь всё уже развалилось, да? Эдгар убил мать, по словам полицейского. Случайно или нет — неважно. Брок пытался вытащить его. Пытался помочь. И теперь сам лежит где-то — может, уже не дышит. Всё ради того, кого Эмз едва знает. И теперь она — заложница этого. Никто не спросил, хочет ли она играть в это. Просто втянули. И теперь или она всё расскажет — и выживет, но потеряет Брока навсегда. Или промолчит — и потеряет себя. И всё это из-за человека, которого она почти не знает. Человека с мёртвой матерью, с кровью на руках. И с его ошибкой теперь жить ей. Потому что система не будет разбираться. Потому что если ты рядом с трупом — ты труп. Если ты рядом с тем, кто тонет — ты тонешь. И она понимает: выбора нет. Она просто откладывала момент, когда надо будет решать. А теперь — он настал. И всё внутри неё кричит: не хочу. не могу. не должна. Но пора. Пора тонуть. Или топить.

***

Невская. 21:03

Громкий, почти истеричный стук в дверь — как будто её пинают ногами — заставляет вздрогнуть и распахнуть глаза. Диван скрипит, когда Мортис приподнимается. Пытается проснуться, трет щеки, косится на коридор. Он, вроде, никого не ждал. Когда стук становится настойчивее, он издает протяжный, полный недовольства, стон, садится, упираясь лицом в ладони. — Да иду я, господи боже… — шепотом. Перешагивает через груду грязного белья, валявшегося на полу, спотыкается о свои же туфли и ругается сквозь зубы. Подойдя к двери, на мгновение замирает, прижимаясь лбом к холодному дереву, затем смотрит в глазок. За дверью Эдгар — бледный, с трясущимися руками и пустым взглядом. Мортис щёлкает замком. — Здарова… — Чего тебе? — Мортис прислоняется к стене, скрестив руки на груди, наблюдая, как Эдгар шатается на месте. — Как это «чего»? Ничего. Мне жить негде. Эдгар проходит внутрь, разувается. Прямо как дома. Мортис закатывает глаза, закрывает за ним дверь и опирается о стену, складывая руки на груди. — Ты все разложил? — Ну, как тебе сказать… — Не понял. Подробнее. Эдгар, отвечай. Эй. Эдгар тихо хихикает, словно душевнобольной. Кое-как стоит на ногах, не в силах снять с себя кроссовок. Мортис молча вешает сумку на крючок. Разворачивается, резко хватает Эдгара за лицо, сжимает щёки, глядит в глаза, в которых совсем ничего нет. Пустота. — Ты всё сам снюхал, идиот? О господи, да ты под кайфом… — Я чуть-чуть… — мямлит Эдгар. — Не злись, а? Я ж теперь у тебя один остался… Мальчик на побегушках… — Ты чё несёшь… — Мортис ослабляет хватку, но всё ещё держит его за ворот. — Брок то…сдох. — Эдгар ухмыляется, но глаза пустые. Смотрит на Мортиса снизу вверх. — В каком смысле? — Мёртвый он. Всё. Откинулся. А теперь, будь человеком, пусти поссать. Мортис отпускает, чувствуя, как чужие руки толкают его в сторону. Наблюдает, как Эдгар ковыляет до туалета. Точнее, пытается понять, где тот находится. — Не эта дверь. Та, что справа. — Ааа, понял. Благодарю. Эдгар скрывается в тесной ванной. Дверь хлопает. Мортис остаётся в коридоре. Смотрит в никуда, хмурит брови. Пальцы нервно трут подбородок. Из туалета доносятся странные звуки: что-то падает на пол, что-то даже разбивается. Эдгар выходит оттуда лишь через минут десять, если не больше. Спотыкается о туфли Мортиса, матерится, а после мягко плюхается на чужой диван и откидывает голову на спинку. Выдыхает. Так, словно он только что отработал сразу две смены на каком-нибудь заводе. Мортис сидит напротив. На кресле. Все еще нервно дышит и потирает подбородок, который уже успел покраснеть. — Что случилось? — А? Слушай, давай потом… Я спать хочу. — Невнятно. Эдгар укладывается поудобнее, переворачивается набок, прикрывает глаза, расплываясь в улыбке. Мортис чувствует, как дергается глаз. Он смотрит на Эдгара и уже не думает о том, что хочет его отпустить. Он хочет придушить его подушкой прямо на этом диване. Ему нужны подробности. Встает, медленно подходя к дивану. Уснул… — Да вашу ж мать! Ругается, хватаясь за голову одной рукой. Уходит на кухню, садится резко за стол и вытаскивает из кармана пачку сигарет. А та пустая. Кулак заставляет стол зазвенеть тарелками. В голову почему то лезет Пайпер и от этого становится еще поганее, чем до этого. Мортис сидит на кухне почти всю ночь. Иногда подходит подышать к окну, иногда просто наматывает шаги туда-сюда. Он думает. Много. И не понимает, зачем всё это нужно было. Зачем он притащил сюда Эдгара, зачем втянул в свои дела Брока и этого мальчишку заодно? Зачем он сам полез во всё это? Зачем ему столько наркотиков, что напиханы по всей квартире? Зачем он выбрал жить в постоянном страхе? И он так и не нашёл ответ. Конечно, поначалу, ещё в подростковом возрасте, в тот момент, когда всё это началось, ему казалось, что это очень весело. Весело упарываться с друзьями у кого-нибудь на квартире, трахать накуренных девчонок, пока они ничего не понимают, весело получать лёгкие деньги — всего лишь продав дурь очередному дурному подростку вроде него, а потом всё спустить на крутые шмотки, технику… Да, это было весело. До того момента, пока его не поглотило чувство того, что всего этого мало. Мало денег. Мортису они нравились. До одури. Но не те, которые ты зарабатываешь кровью и потом, а те, которые заставляют кровь внутри тебя застывать, а сердце колотиться. Те, которые дают по-настоящему понять, что такое — риск. Но больше всего ему нравилось последующее ощущение… победы? Никто не мог его поймать. В этом так же была и заслуга его отца, но… Это неважно. Главное, что он знал это. Чувствовал себя бессмертным. И, чёрт возьми… это возбуждало. К восемнадцати он смог накопить на собственную квартиру, обзавестись полезными и не очень знакомствами, познакомиться с кучей девушек, которые велись на его деньги. И он всегда врал. Всем. Он выдумал, что у него своя компания в центре города. И что скоро весь мир о нём узнает. И будет ему благодарен. Самое забавное — они велись. Не задавали лишних вопросов. Они будто были слепыми, глухими и немыми одновременно. Он умел за ними ухаживать. Это было красиво, романтично, роскошно. Но также фальшиво и наигранно. Ему быстро надоедало, он чувствовал — чего-то не хватает. И бросал их. Кого-то предупреждал, кого-то нет. Мама Эдгара входила в их число. Но она не была такой, как все остальные. Она была искренней. Настоящей. Но она была больна. Зависима от веществ и всего такого. И отношения с ней со временем начали превращаться в ад. Она ждала, когда Мортис её спасёт. А Мортис… Мортис ничего не ждал. И не хотел никого спасать. У него были дела поважнее. Он знал о её детях. Знал, что они есть где-то, видел их пару раз, но не более. Ему было не интересно. Однажды, когда он отказался выполнить какую-то очередную её просьбу — дать ей несколько грамм таблеток — она заявилась в полицейский участок и почти всё рассказала. Мортиса схватили. И отобрали всё, что он припрятал, всё, что ему удалось заработать. А после того, как он отсидел, она снова к нему заявилась. На Невскую, в съёмную квартиру. Как будто она снова почувствовала знакомый запах. Выглядела плохо. Совсем. За всё то время, что он провёл в тюрьме, она не переставала колоть яд себе в вену. «— Мортис, пожалуйста, я не могу больше, я умираю, мне очень надо. Немного, прошу, я занесу деньги потом… Мортис злился. Она отняла у него то, что он выстраивал годами. У него больше не было квартиры. Не было денег. Не было связей. Он воспользовался ей. По-грязному. Мерзко. Но она это заслуживала, так ведь? Наркоманы не заслуживают чего-то ещё. Так он думал. — Не появляйся здесь больше. — Но… — Уходи, блять.» Наверное, в тот момент он возненавидел всё, что её окружало. И он хотел причинить всему этому боль. Огромную. Раздирающую. И он вспомнил про её детей. И понял, на ком он отыграется. Долго ждать не пришлось. С Эдгаром они встретились случайно. Он тогда был помладше, но было видно — пережить ему пришлось многое. Мама постаралась. «— Эй, парень… Хочешь почувствовать себя счастливым? — Что это значит? Мортис сунул ему в руку пакетик. — Если понравится — я всегда здесь. Около гаражей. Только маме не говори.» И так началась их история. Эдгар крал деньги из кошелька, за что позже получал по шее, и не только по ней. Но потом он всё равно шёл к этим чёртовым гаражам. И каждый раз неизвестный мужчина предлагал ему что-то новое. Что-то, что действительно делало Эдгара счастливым. Пускай даже ненадолго. Иногда Мортиса не оказывалось на их месте. Один день. Второй. Месяц. И у Эдгара начинались ломки. Дикие. И он был готов отдать всё, лишь бы этого не чувствовать. Затем Мортис появлялся. Как будто чувствуя, что тот больше не выдержит. Давал ему заветные таблетки или порошок. И снова исчезал. Но потом исчез уже Эдгар. Потому что переехал на Солнечную. К Пайпер, Поко и Колетт. И к Ломоносову. На телефон стали приходить сообщения: Эдгар. Не забывай. Деньги. А когда Эдгар не отвечал —после школы доставалось от каких-то незнакомцев. Однажды они почти отрезали его палец. Потом он долго не снимал худи, не мог спокойно вздохнуть.Старался не приходить домой, чтобы не расстраивать Пайпер и Джесси. Ночевал у Фэнга, зализывая раны. У тебя есть день. Иначе наведаюсь к твоей миленькой сестрёнке после уроков. Мортису нравилось чувство его важности.Чувство контроля. То, что его боятся. То, что они готовы подчиняться, лишь бы получить желаемое. От этого по спине бежали приятные мурашки. Это был его собственный наркотик. Но потом Эдгар исчез надолго. И сколько бы не ждал Мортис — того никогда не оказывалось у гаражей. Но он не мог уйти без денег. Поэтому ждал. Долго. Терпеливо. Эдгар нравился ему больше остальных клиентов. Потому что он был совсем, как его мама — искренним, настоящим. В нем все еще было что то светлое. Мортису приносило удовольствие видеть, как он все это медленно, шаг за шагом, уничтожает. Было приятно. Правда.

Невская. Год назад.

Стоят около гаражей. Мортис курит сигарету, Эдгар крутит в пальцах очередной прозрачный пакетик. — Где пропадал? — В реабилитационке. — Сам лег? — Нет. Пайпер положила. — Пайпер? — Моя… Не знаю, как объяснить. Она спасла меня. — Тогда почему ты все еще здесь? — Не знаю… За то Мортис знал. И он совершенно ясно видел — этот мальчишка надолго войдет в его жизнь. Пока Мортис анализировал все то дерьмо с ним происходящее, наступил рассвет. Эдгар проснулся, тоже приплёлся на кухню — с растрёпанными волосами, в мятом худи. С плохим настроением на лице. Ставит чайник. Усаживается за стол, потирая ладонями уставшие глаза и пытается вспомнить обрывки вчерашней ночи. Получалось плохо. Вчера он слишком сильно упоролся. Слишком. — Ты тут всю ночь сидел? — Эдгар несколько минут наблюдает за Мортисом, который безэмоционально смотрит в одну точку и, кажется, даже не моргает. Тот вздрагивает, промаргивается, смотрит на Эдгара так, как будто впервые в жизни его увидел. — Чего тебе? Чайник начинает истошно свистеть, выпуская пар. Эдгар подрывается с места, выключает его, машинально отдёргивая руку от горячего металла. — Ты будешь чай? — Кофе. Лучше кофе. Подходят к кухонным ящикам. Стоят совсем близко. Мортис ищет покрепче. Эдгар наливает кипяток в белую кружку без рисунка. Молчание ощущается чем-то тяжёлым. Садятся за стол. Эдгар опускает в воду заварочный пакетик, Мортис мешает тёмную жижу чайной ложкой, и она лязгает по керамике слишком громко. — Сахара нет? — Нет. Эдгар, хватит всего этого. Рассказывай. Эдгар усмехается, но не отвечает. Ему не хочется вспоминать. Мортис начинает закипать. Лицо искажается, губы сжимаются в тонкую линию. Руки сами по себе превращаются в кулаки, и становится совсем не до кофе. — Эдгар. Посмотри на меня. Эдгар боится поднимать глаза. Он смотрит в мутное отражение в кружке — словно там он сможет найти спасение. Паника подкрадывается со спины. Воспоминания лезут в голову. Одно за другим. Но всё же сказать что-то надо. Получается совсем тихо, почти неслышно: — Я не хотел… — Что? Чего ты не хотел? — Не хотел… не хотел… Ком в горле. Тошнота подкатывает волной, сдавливая рёбра. Перед глазами карусель из обрывков: мама, ковер, Брок, Джесси, парни у гаражей, полицейские, сумка, снег… Эдгар сжимает голову, будто пытаясь выдавить из неё воспоминания. Мортис странно косится на него, выгибая бровь. — Ты чего? Но Эдгар молчит. Одну минуту. Две, три… Скоро его начинает мелко трясти. Он закрывает руками лицо и громко всхлипывает, повторяя одно и то же: не хотел… Мортис смотрит ошарашенно. Думает: может, он всё ещё под кайфом? Может, ещё не отпустило? — Господи, за что мне это… Закатывает глаза, складывает руки на груди и смотрит на остывающий кофе. Он не знает, что сейчас нужно сделать. И нужно ли вообще. Эдгар всё ещё трясётся. Плечи подрагивают, руки спрятались в волосах, пытаясь выдрать их с корнями. А потом он внезапно затихает. Мортис поднимает глаза. - Эдгар? Может объяснишь, что с тобой, нахер, творится? Несколько секунд тишины. Слышно только, как за окном проезжают машины. А потом — крик. Громкий. Как будто кричащий о помощи. Он заставляет вздрогнуть и распахнуть глаза шире. — Эдгар, что… — Это твоя вина! Мортис хмурится, не понимает, что тот говорит. Слишком тихо, невнятно. — Что… — Ты…все…испортил! Мортис вжимается в спинку стула, все еще не понимая. Пока он пытается сообразить, о чем речь, Эдгар вскакивает. Словно у него что-то щёлкнуло внутри. Виски пульсируют. Костяшки рук белеют от напряжения. Ему больно дышать. Он оказывается рядом, смахивает со стола чашку — та летит, разбивается. Осколки украшают пол. Кипяток выплескивается на ноги Мортису, и тот вскакивает, вскрикнув, пытается стерпеть боль, трясёт ногами, оттирает ткань. — Да что на тебя, чёрт возьми, нашло?! Мортис поднимает глаза — встречает взгляд Эдгара. Тот нависает над ним, дышит неровно, губы подрагивают. В следующую секунду — удар. Быстрый, резкий. В скулу. Мортис сжимает щёку. Делает вид, что не больно — но Эдгар видит, как дёргается его веко. Он видит страх. И от этого ему становится легче. Даже приятно. — Ты… — Тычет в его грудь указательным пальцем, подходит ближе, вжимая в стену. — Из-за тебя я не знаю, кто я! Я не знаю, зачем живу! Я больше не понимаю, чего хочу! Это ты! Ты сделал меня таким! В комнате опять виснет тишина, пока Эдгар пытается просто дышать. Мортис томно вздыхает, хватает Эдгара за запястье. Тишина. Холодная. Колючая. Эдгар замирает. Его губы дрожат. Он не знает, что сказать. И Мортис пользуется этим. Хватает Эдгара за худи, сначала притягивая к себе: — Эдгар, знаешь, что я думаю? Что тебе пора переставать нюхать. А то скоро с ума сойдёшь. Прямо как твоя шлюшка-мамаша. Затем толкает. Чужая голова глухо стукается об пол. В ушах писк. Как будто внутри поселилась стая комаров. Мортис садится ему на бедра, держит запястья своими руками. Крепко. — Отпусти меня! Отпусти! Я хочу домой! Плачет, захлёбываясь. Слюни, слёзы, кашель. Поворачивает голову к окну, лишь бы не видеть мерзкую физиономию. — Эй. Эй! На меня смотри! Ты меня слышишь?! — Иди к чёрту! Мортис натягивает улыбку. Хватает Эдгара за горло, придушивает, заставляя смотреть в глаза. — А теперь слушай меня… Ты сейчас закроешь свой поганый рот. Встанешь. Оттряхнёшься. Попьешь свой чай, а потом... Расскажешь, что случилось. Ты меня понял?! Эдгар ухмыляется. Голова вообще не соображает. Мортис еще что-то говорит, но Эдгар не слышит. Комары заполонили уши. — Пошёл ты. — Плюёт ему в лицо. Слюна стекает с переносицы, капает на рубашку. Мортис прикрывает глаза. Делает глубокий вдох. Выжидает несколько мгновений. И — удар. Потом ещё. И ещё. Он уже не видит перед собой Эдгара. Он бьёт его мать. Он бьёт всё своё прошлое. Бьёт до хруста, до звона в ушах. Сходит с ума? Возможно. И только когда Эдгар начинает сипло хрипеть — Мортис останавливается. Сидит на нём. Дышит. Смотрит, как тот харкается кровью. — Моя мама… умерла. Фраза виснет в воздухе. Мортис застывает. — Я её убил… случайно… Эдгар чувствует, как слёзы мешаются с кровью. Затекают в уши. Его трясёт. Рвёт на части. — Брок хотел помочь, но… Кажется, его убили… или не убили… я не знаю… Мортис встает, подходит к раковине и смывает с рук кровь. Эдгар остается лежать на полу, кряхтит, ощущая боль в каждой части своего лица. — Кто нибудь еще знает об этом? — О чем… — Об этом. — Нет… — неуверенно. — Не ври мне, Эдгар. — Я не знаю… Мортис смеется в слух, запрокидывает голову назад, вдыхает запах крови, что обязательно нужно будет отмыть от пола. Подходит обратно. — Эдгар. Не. Ври. Мне. — Я же сказал… — ГОВОРИ! Мортис бьет по ребрам. Эдгар сжимается, прижимая руки к животу. Скулит, плачет, задыхается. Мортис тоже кричит. От злости. Не хочется снова сесть. Все было продумано. Он думал, что его снова никто не сможет найти... Как раньше. — Эмз… — Кто это?! — Это его… подруга… — Что ей известно?! — Я не знаю… Не знаю! Мортис замахивается, чтобы нанести еще один удар. — Нет, нет, нет! Стой! Я… Я был у нее… был…вчера. Ее увезла полиция. В участок… Не знаю в какой! Но ее наверное, допрашивали… — Черт… Черт! Мортис уходит в спальню. Ищет чистые вещи в шкафу. Натягивает брюки, пальто, носки. Прячет волосы в шапку. В карман кладет медицинские перчатки, складной ножик, пару пакетов. На всякий случай. На ужасный случай. Напоследок заходит в кровавую кухню. Эдгар уже без сознания. Бог с ним. Потом разберется.

***

Сиреневый бульвар. 10:00

— Пап, мы просто одноклассники и… и все. Я помог ему с…домашкой. — С домашкой, значит… Отец раскинулся на кресле с газетой в руках. В зубах — сигарета. Глаза бегают между строк. Ничего интересного. — Да. — У твоего брата… — Отрывает взгляд от серых листов, смотрит на Леона с прищуром. — Другая версия событий. — Что… — Пойдем. Поговорим. Отец встает, кресло под ним скрипит. Тушит сигарету в пепельнице. Кладет газету на журнальный столик, потягивается, хрустит косточками. Фэнг откладывает учебник химии, чувствует, как потеют ладони, как сердце начинает стучать в два раза быстрее. Глядит на Леона, который смотрит какое-то кино по телевизору и уплетает недавно приготовленные макароны. Отец поднимается на второй этаж, что-то кричит. — Ну спасибо, придурок. — Шепотом. Леон показывает ему средний палец, даже не посмотрев в его сторону. Фэнг подходит к лестнице и застывает. Чувствует себя так, как будто застрял в хоррор фильме. Поднимешься — убьют. Не поднимешься — спустятся и тоже убьют. Тогда, разницы нет, верно? Время как будто замирает. Фэнг поднимается по лестнице и с каждой ступенькой все сильнее осознает — будет больно. Очень. Дверь в его комнату приоткрыта. Подходит аккуратно, почти бесшумно. Касается рукой деревянной поверхности и толкает. Отец стоит рядом с его письменным столом, держит в руках… дневник. Обычная черная тетрадь на кольцах, обклеенная наклейками. Глаза Фэнга расширяются, земля уходит из-под ног. Как он нашел… Страницы шуршат. Фэнг замирает — будто от этого звука зависит его жизнь. Потом — пауза. И голос, как удар плетью: — «Дорогой дневник…» Зачитывает вслух, искажая интонацию. В его голосе насмешка, презрение, стыд… «…Дорогой дневник, эта ночь была какая-то капец странная, я вообще не понимаю, что сейчас чувствую… Он меня поцеловал, Эдгар, мой лучший друг, ну или уже не друг, не знаю, мы стояли на балконе, курили, и он такой: «мне кажется, я тебя люблю», а я просто стоял и тупил, вообще ничего не ответил, как полный идиот, просто смотрел на него и молчал, он, наверное, подумал, что я его оттолкнул или что мне всё это противно, но это не так, совсем не так, я просто офигел, я реально не знал, что делать, не знал, что сказать, а теперь сижу и думаю — всё, я всё испортил, как обычно, он теперь, наверное, даже не захочет со мной говорить, блин, надо как-то извиниться, когда он появится в школе, если вообще появится…» Фэнг стоит, подобно маленькому мальчишке, который только что нашкодил, или сделал что похуже. Треплет ворот футболки, глаза рассматривают ковер на полу. — Пап… Это не… Дневник громко захлопывается. Отец замолкает. Кидает его обратно на стол и подходит к Фэнгу вплотную. Почти нос к носу. — Что я тебе говорил? — Я не помню… — Помнишь! Говори! Дневник с хлопком летит обратно на стол. Его крик оглушает, а слюни летят прямо на лицо. Пока Фэнг стоит на месте не в силах пошевелиться, отец подходит к двери, закрывает ее, явно заботясь о том, чтобы младший сын ничего не услышал. Подходит обратно, сжимает плечо, цепляясь ногятми практически под кожу. Фэнг закусывает губу в кровь. — Не зли меня, Фэнг. Говори. Фэнг зажмуривает глаза от боли, страха и обиды. — Никаких… педиков…в твоем…доме… — Сквозь зубы, слишком тихо. — Я тебя не слышу! Еще раз! По щеке предательски катится слеза. Черт. Только не сейчас. — Пап… — Еще раз, Фэнг. Иначе ты знаешь, что будет. — Хватит, пап… прошу… между нами ничего не было… — Ладно… — голос отца стал тише, почти шепчущий. — Ты сам это выбрал. С-а-м. Он делает шаг ближе. Еще один. В комнате становится душно. Фэнг прижимается спиной к стене, как будто хочет в неё вжаться, раствориться. — Папа… пожалуйста… — почти беззвучно. Отец подходит вплотную, его тень накрывает. Он дышит медленно, горячо, прямо в ухо. — Ты слышал меня. — Шепот. — Раздевайся. Фэнг ощущает этот голос кожей, позвоночником. Он сжимается, ладони цепляются за край футболки. Но не поднимают. — Я… не могу… — всхлип. Пауза. Отец молчит. Потом резко хватает за плечо, сжимает, ногти ранят кожу. — Не можешь?.. — насмешка. — Мне тебе помочь? Отец хватается за подол футболки, собираясь поднять его вверх. Фэнг вцепляется в ткань, пытается оттянуть обратно. — Прошу… — Ты жалкий. — Спокойно, даже холодно. — Раздевайся и встань ровно. — Всё так же тихо. Фэнг начинает снимать одежду. Медленно. Внутри все сжимается в узел. — Повернись. Фэнг разворачивается. Медленно, пытаясь не всхлипывать, чтобы не злить того, кто стоит позади. Слышно, как отец снимает ремень со своих джинс, складывает его в несколько раз. Бляшка звенит. В комнате холодно. Фэнг ощущает мурашки и соленый привкус от слез во рту. В такие моменты он всегда начинает молиться Богу. Чтобы все поскорее закончилось. Чтобы раны быстро зажили. Чтобы никто об этом больше не узнал. — Считай. Вслух. И не кричи. Фэнг делает вдох. Зажмуривает глаза. Сжимает кулаки. Собственные ногти ранят нежную кожу. Ремень рассекает воздух. Фэнг чувствует вкус крови на губах, жжение на спине. — Один… Один. Два. Три. Пятнадцать. Сбился. Заново. Один. Два. Три. Двадцать один. Сбился. Заново. Один. Два. Три. Десять. Сбился. Заново Один. Два. Три. Тридцать. Тридцать ударов. Тридцать минут жизни. Под конец Фэнг лежит на полу. Волосы прикрывают лицо, он тяжело дышит и не чувствует ни одну часть своего тела. Его как будто только что жарили на костре. Фэнг смотрит на отца из-под волос. Сил на пререкания не осталось. Он закрывает глаза, пытается отвлечься на что-то. На что-то хорошее. Но отец не отстает. — Эй. — Он толкает его ногой в живот, переворачивая на спину. — Смотри на меня. И скажи, о чем я тебе говорил. Фэнг не хочет смотреть. Не хочет говорить. Отрицательно кивает головой. — Так значит, да? Нога спускается ниже. Останавливается в области паха. И начинает на него давить. Фэнг сначала лишь кряхтит, но когда боль становится невыносимой он начинает кричать и хныкать, бить кулаками по полу. Отец усмехается. Присаживается на корточки, пропускает пряди фиолетовых волос между пальцами. От него пахнет его излюбленным дешевым парфюмом, перегаром, потом. От этого становится тошно. — Если этот пидор еще раз появится в моем доме — я убью его. А затем убью тебя. Но перед этим я избавлю тебя от этой…проблемы, которая встает хрен пойми на кого! — Показывает пальцем на половой орган. — Ты меня услышал? — Почти рычит. — Фэнг. Ты. Меня. Услышал? — Да…папа… — Отлично. За-ме-ча-тель-но. Скажи это и я пойду. — Никаких педиков в твоем…доме. — Выплевывает. — Умница. Отец поправляет ремень на джинсах. Подходит к столу и берет дневник. — Это тебе больше не пригодится. И еще… Сколько раз я тебе говорил — хватит красить свои сраные волосы? Я дам тебе денег на краску. Чтобы сегодня вечером ты стал похож на нормального человека, а не на…ну, ты знаешь. Все понятно? — Да… Отец скрывается за дверью. Фэнг предпринимает несколько попыток встать, но все тело — один сплошной синяк. На полу — кровь. С большими усилиями он встает. Подходит к зеркалу. И просто… просто смотрит. Не на себя. Не в зеркало. А сквозь него. На лице нет эмоций. Лишь слезы застряли где-то в глазах. Фэнг их быстро вытирает, как будто отец может их увидеть. Смотрит на красные следы. Они везде. На нем не осталось живого места. Он стоит так десять минут. Двадцать. Тридцать. Мерзнет. И понимает — как сильно он ненавидит себя. Ненавидит свое тело. Ненавидит свои волосы, свои глаза, свои руки, ноги, живот, лоб, нос, щеки… В комнате все еще пахнет отцом. Его сигаретами, его духами. Ему хочется разрдыться. Навзрыд. И чтобы… Чтобы Эдгар был здесь. Чтобы он мог уткнуться ему в плечо и замочить его черное худи слезами. Но эту мысль перекрывает лицо отца перед глазами, его рука, держащая ремень. Звуки ударов. Фэнг подходит к зеркалу почти вплотную. Тяжело дышит. Слеза все таки течет по щеке. И он срывается на крик: — Неправильный. Неправильный! НЕПРАВИЛЬНЫЙ! Зеркало затрещало. Стены вздрогнули. Костяшки заныли от боли и от осколков стекла, оставшихся в них. Фэнг слышит, как за дверью скрипнула половица. Он оборачивается. Дверь приоткрыта. За ней — Леон, который, видимо, шел в свою комнату, но остановился. Остановился и застыл на месте, с маской ужаса на лице. Его глаза изучают кровавые следы на полу и осколки зеркала. А когда взгляд падает на обнаженное тело брата, когда их взгляды встречаются, он чувствует испуг, подрывается и убегает к себе в комнату, хлопая дверью. Фэнг стряхивает с рук осколки, поднимает с пола вещи, одевается. Движения медленные. Чувствует себя зомби. Спускается вниз, шатаясь и чувствуя, как везде ноет. Берет деньги с кухонного стола, которые отец оставил, а сам ушел в ванную. В прихожей накидывает куртку. Замечает, что кто-то украл его пару кроссовок. Сердце щемит. В голове всплывают воспоминания той ночи, но он откидывает их куда-то далеко. Обувается, смотрит на свои волосы в зеркало и уходит. До ближайшего магазина, в котором он сможет найти краску.