Взлёт и падение Мэттью Хэмминга

Когда я был маленьким, обожал любой транспорт. В пять лет бегал за машинами наперегонки с собаками. В семь — выпросил у мамы велосипед, пообещав ездить аккуратно, и был самым счастливым в Хэнфорде, пока не врезался в дерево. В десять — наблюдал с холма за поездами, мечтая, что однажды уеду на одном из них. Разве что по крышам вагонов не гулял — потому, наверно, и дожил до встречи с Настоящим Транспортом: бриджпортской электричкой. Вот так едешь, а под ногами столица стоит в пробке — чувствуешь себя королем. Особенно вспомнив, сколько отдал за билет. Это первый и последний раз, обещаю себе. Вечером спущусь, как нормальный человек, в подземку, и каждое следующее утро буду трястись в вонючем вагоне, чтобы не разориться совсем. Однако сегодня особенный день, и я обязан начать его с хорошим настроением. А завтра… будет завтра. Смотрю на отражение в окне — всё утро так же пялился в зеркало. Ничего нового, впрочем, там не увидел: глаза, которые мама называла ореховыми, ее же черные волосы плюс тонна лака, модная бороденка да наглая провинциальная рожа, возомнившая себя достойной бриджпортской киностудии. Но сегодня, когда всё может перевернуться с ног на голову, мне нужна хоть какая-то стабильность — ее и нахожу в отражении. А также освежителе для рта, половине флакона одеколона и… — Эй, — толкает кто-то, — выходишь? Хлопаю ушами тоже стабильно — вот чуть не прохлопал свою станцию. Двери раздвигаются, вытряхивая бурлящее людское месиво. Спустя полчаса переминаюсь с ноги на ногу у дверей студии, натягиваю рукава свитера посильнее и под нос повторяю скороговорки. Мимо проходит толпа, где различаю космозверя Валпса в человеческий рост. И понимаю, куда могу засунуть утренний марафет, два дня скороговорок и серьезное отношение к киноискусству. Потому что какая, к зомби, серьезность, когда у тебя гигантская плюшевая башка. Неужели на меня напялят такую же? — На кастинг? — прерывает размышления голос охранника. — На съемки, — поправляю, натягивая рукава еще дальше. — Туда, — указывает на дверь, за которой скрылась сине-фиолетовая башка Валпса. Захожу — обмираю. Где-то читал, что высокие потолки стимулируют возвышенные мысли и улучшают аэродинамику музы. Здесь, должно быть, музы летают стаями, потряхивая плюшевыми фиолетовыми ушами, а мне в их царстве места… — Привет, — выныривает откуда-то тень. — Таня Торн, оператор. Различаю в тени короткие черные волосы, женскую фигуру под черным свитером, сорокалетнее не испорченное подтяжками лицо. Мысль, что первым встречным оказался обычный человек, воодушевляет, и я здороваюсь в ответ: — Мэттью Хэмминг. Сам не знаю, как тут оказался. — Знакомо. Таня смеется, напряжение рассеивается. Здесь все — обычные люди, правда? Разве что некоторые с фиолетовыми ушами. — Будешь спаржу с ветчиной? Сама готовила. Угукаю, следую за Таней, и следующие пять минут мы свободны от светской болтовни. Сдаюсь первым: — Необычное имя. Это полное? — Ага. Смотрел «Шпион, который менингит любил»? — Это где агент 008 с подружкой верхом на ее виолончели пересекают границу? — Именно, — хихикает. — Вот в честь подружки меня и назвали. — Интересно, — тоже улыбаюсь. — У моего имени нет такой богатой истории. — Ну и хорошо. А то бы возненавидел фильм, который тебе цитирует каждый второй. — Зато ты такая одна. — Куда там, — хмыкает Таня. — Знаю минимум двух своих тёзок. Так что радуйся, Мэттью, что тебя назвали по-человечески. За твоим именем не тянутся ассоциации, можешь сам создать его историю. — И заслужить ненависть следующего поколения, которое назовут в мою честь. Смеемся. Что-то подсказывает, с Таней мы сработаемся. — Пойдем, с остальными познакомлю. Иду за ней по огромному павильону — и за первым же поворотом нас едва не сбивает тележка с оборудованием. — Привыкнешь, — отряхивает мой свитер Таня. — Так, вон курит Гильда-гримёр, рядом Габби, костюмер. Ну, с ними ты и так скоро пообщаешься. Это Флэйр, — посылает ему воздушный поцелуй, — Зои, Эмма, Бен, Ринай… Щёлк — мозг отключается. Спасибо за заботу, Таня, но я всех буду называть «извините, пожалуйста». — А самый главный человек… Здравствуйте, госпожа Симуртон! Врезаюсь в даму с седыми локонами. Стоит посреди улицы в старинном платье с королевской осанкой, взглядом говоря «смотри куда прешь, смерд». — Извините, пожалуйста. — Переживу, — великодушно прощает знакомым голосом. — Новенький? — Да, — отвечает за меня Таня, — это Мэттью. Мэттью, это Скарлетт. Скарлетт Симуртон, знаешь такую? Готов мотнуть головой, и тут вспоминаю: Симуртон. Ну конечно. — Еще бы, — улыбаюсь. — Маме очень нравились «Мелодии большого города», а мне — «Сокровища Грабвиля». Ретро-кинолента обрывается, когда вижу лицо Скарлетт. Во всех этих фильмах играла не она. Вот я идиот. — Да уж, постарался мой бывший, — усмехается, обнажая зубы, явно стоящие дороже всего, что на мне надето. — Ничего, привыкла, что он Симуртон номер один. Но я это исправлю. Таня с улыбкой кивает. Скарлетт снова смотрит на меня и припечатывает: — Удачи. Пригодится. Чинно уходит. Заключаю, глядя вслед: — Она меня сожрет. — Это будет честью для тебя, госпожа Симуртон что попало не ест, — с серьезным лицом соглашается Таня, но поймав мой взгляд, хохочет: — Расслабься. Скарлетт космическая, когда узнаёшь ее лучше. — Космическая? — Почему-то представляю Звёздный Разрушитель из «Последней Галактики». — Это как? — Увидишь, — хлопает меня по плечу. — Пошли, работать пора.

***

В трехсотый раз жалею, что не умылся после встречи со Скарлетт. Таня чуть ли не пинками гнала в гримёрку: не задерживай, мол, рабочий процесс, Гильда сама всё сделает. Послушался на свою голову. — Тебя хоть выжимай, — бурчит Гильда, протирая мое лицо. — Марафон пробежал? — Нет. Спорт — как-то не мое. — Вот и отлично. — Брызгает чем-то вонючим. — Еще раз придешь потным — обложу твою морду огурцами и скажу, что так вижу образ. Понял? Киваю, получаю пудру в нос. Кажется, с Гильдой будет сложно. — А это обяза… — протестую, когда лицо густо намазывают. — Глаза закрой. Рот, по возможности, тоже. Гильда заканчивает, когда теряю счет времени. Из зеркала смотрит двойник из альтернативной вселенной, который с детства красуется на обложках журналов, как дочка Симуртонов. Наверно, он и к накрашенным глазам привык, в отличие от меня. — Теперь волосы. — Гильда кривится, перебирая мои тщательно уложенные пряди. — Так, еще раз придешь намазюканным… — Покрасишь в зеленый? — хихикаю. — Чтобы завершить образ огурца? — Отличная идея. — Гильда даже не улыбается. — И пупырышки нарисую. Вместо пупырышек водружает на меня каштановый парик. Смотрит в зеркало и заключает: — Тебе идет. Киваю из вежливости — мамины черные волосы мне нравились больше. — Готово, — поправляет Гильда парик. — Теперь к Габби, соседняя дверь. Захожу. Девушка с темной косичкой поднимает взгляд из-за книги: — Привет. — Привет, — оглядываюсь. — Ты костюмер? — Ага, — откладывает очки вместе с книгой. — Становись вон туда, и руки в стороны. Забираюсь на какую-то платформу, чувствую себя будто на рентгене. Ненавижу больницы. — Доктор, — не могу удержаться, пока Габби снимает мерки, — я умру? — Непременно. И похоронят тебя в галстуке-бабочке… вот такого цвета, — вынимает из веера оранжевую карточку. — Нравится? — Мой любимый. — Замечательно! — Габби идет к вешалкам. — Держи. И протягивает пиратский костюм. Спасибо хоть не плюшевый Валпс. — Нравится? — по-своему понимает Габби мой взгляд. — Мой дизайн. Они хотели ярко-модно-молодежно, но я убедила, что черный лучше. Как в «Сокровищах Грабвиля», помнишь? — Еще бы. — Вот почему костюм кажется знакомым. — А это пряжка самого Симуртона. Не спрашивай, как я ее достала. — Музей «Пламбоб Пикчерз» ограбила? — Секрет фирмы, — хихикает Габби. — Так, одевайся и постарайся ничего не порвать. Натягиваю кожаные штаны — не так-то просто соблюсти ее пожелание. Габби фиксирует рубаху сзади, а я так увлечен отражением, что почти не замечаю уколы булавок. Осталась мелочь: текст.

***

Не так я себе это представлял. Конечно, реклама не обязана быть шедевром, и всё же… — Хэмминг! — в рупор кричит Делайла. — Текст читай. «Мистер Чистер — чистый пол, раз намылил — и пошел», — фальшиво напевает кто-то в моей голове. И вот такое будут крутить по телевизору? Не это я обещал маме в шесть лет. — А мне обязательно произносить этот текст? — Нет, — пожимает Делайла плечами. — Можешь уступить роль другому. Не сдаюсь: — Так же фразы не строят, как в слогане. Да и остальное будто младший школьник писал. — Ты бы написал иначе? — Киваю. — Тогда иди работать к ним, а не к нам. Жужжит муха. Таня отгоняет ее, да так и замирает с поднятой рукой — не иначе мне помахать на прощание. Но я не ухожу. Я маме обещал. — Всё, урок словесности закончен? — нарушает тишину Делайла. — Тогда за работу. Начали! Щелкает черная штука, шумят волны. Выдыхаю и с выражением произношу: — Капитан, справа по курсу! — Что? — голос за кадром. — Море грязи! — восклицаю с убийственным пафосом. И сгибаюсь в приступе хохота. Даже для рекламы это чересчур. — Стоп! — орет Делайла. — Ты что тут устроил? — Но это же… — снова хихикаю. — Это твоя работа. — В ее голосе не лёд — целый айсберг прямо по курсу. — Вот представь, придешь к врачу, а тот: ха-ха, как вы рот раззявили. Нормально? Снова жужжит муха, уже над Делайлой. Хлопок — и тишина. — Еще одни хиханьки — выгоню, — слышу Делайлу и без рупора. — Продолжаем. На этот раз мне удается быть серьезным. Закадровый голос обещает чистоту вдвое дольше, успешный на 98% геноцид бактерий и на треть больше моющего средства за ту же цену. Тонкий голосок поет оду Мистеру Чистеру, а я уже почти не морщусь. — Снято! — провозглашает Делайла. — Швабра. — Что? — переспрашиваю. — Сцена со шваброй. Драй палубу, салага. Говорили же: не буду слушаться взрослых, стану поломойкой. Плетусь к разметке, где ждет швабра, и тут осеняет. От меня ждут механической работы, с которой справится любой уборщик. А что, если ее… усовершенствовать? Подкидываю швабру, кружусь с ней по палубе. Делайла наверняка в шоке, но не протестует. Хватит, впрочем, испытывать ее терпение — с этой мыслью беру швабру нормально, заканчиваю «уборку» и застываю с улыбкой. — Снято! Хорошо сработал, Хэмминг, но в следующий раз за импровизацию буду бить. Делайла. Меня. Похвалила. Взлетаю в облака не сходя с палубы. — Молодец, — улыбается и Таня, когда спускаюсь к ней. — Не бери в голову, импровизацию она на самом деле любит. — Только продуманную. — Когда Делайла успела подойти? — Твое счастье, что заказчик оставил всё на наше усмотрение. Но в моих проектах, будь добр, без отсебятины. Киваю болванчиком. Она сказала «в моих проектах». У меня есть шанс! Гильда смывает с меня макияж и что-то бубнит — не запоминаю. Эмоции хлещут, как из пожарного крана, прихожу в себя лишь на выходе. — Куда тебя подвезти? — скорее утверждает, чем спрашивает Делайла. Мотаю головой: — Я пройдусь. — Куда? — Сан Мишуно. — Это улица? — Это новый район, — подсказывает Таня. — Направо от моста. — Ого. — Делайла открывает передо мной дверь машины. — Ты подумай хорошенько, метро ведь уже не работает. — Знаю. Если что, я всегда могу вздремнуть на лавочке. Делайла хмыкает, однако больше не настаивает. Ее машина провожает меня, на светофоре разделяемся: Делайла — направо, я — прямо. Вымотался нечеловечески, но не могу пропустить то, о чём грезил с детства: Звёздный бульвар. Думал, что открытки преувеличивают — нет, приуменьшают. Им не под силу передать мягкий свет гирлянд, шелест ветерка, прекрасные в своей несочетаемости рекламные баннеры, смех девушек у входа в какое-то модное заведение. Реальность превзошла мечту. Десять именных плиток поблескивают в свете фонарей. Десять имен в вечности придают мне сил. Десять — красивое число, но одиннадцать лучше. Одиннадцатая плитка будет моей.