Кошмары наяву

Как они дошли до такого? Знакомство в церкви. Однозначное в своей странности начинает их дружбу. Крепкую, сильную. Такую же странную как и место, которое сблизило двух детей. Первое, что они начинают делать, это делить — книгу, после друг друга. Каждое появление секрета, расскрывается при первой же встрече. Будь-то сломанная игрушка или неудачное свидание будучи подростками. Всё будет сказано лишь одному человеку, не осуждающему твои проступки. Близость. Страх остается всегда позади, когда те обнимаются, кувыркаются в шуточном бою подушками, держутся за руки в поддержке. Зловещее наблюдение уходит от тепла другого тела, так и не навредивши никому. А пролитые слезы впитываются в одежду. Остаются пятном, без возможности исчезнуть. Марк, молись. Ладони блуждают по лицу, хватаясь за все выпуклости, ищя запоминания в этих затуманенных пьянством глазах. И притягивают за щеки. Впиваются — готовы резать кожу под ногтями, но не останавливаться. Не отпускать. Марк, молись. Целует в уголок рта, собирает последние силы на решающий шаг. Утыкается в губы и закрывает глаза. Блаженный вздох друга будит в нем электрические разряды в животе. Наваливается весь к нему и чуть не стонет в унисон от тихого скулежа под ним. Марк, молись. Радости делят намного чаще. В компании с друг другом они не могут не веселиться. Испорченный торт, подарок сломавшийся в тот же день, все не проблема. День рождение заиграет новыми красками. Смех пробирает насквозь Марка, когда Сезар кривляется, устраивая сценку с неуклюжим доставщиком, который спешил так сильно, что споткнулся о собственные ноги. И он падает также, натыкаясь уже не на изделие, а на пол задом. Его руки мотыляются в стороны в глупых ивинениях и Марк икает. Лучшее празднование в его недолгой жизни. Их семьи как одна сплошная. Принимают каждого с разных сторон баррикад, никогда не выгоняют из их домов. Родители предлагают оставаться с ночевкой каждый раз, когда замечают звездочки в глазах детей от радости. Не противятся сильной доверенности, любви между ними. Лелеят светлую дружбу двух одиноких мальчиков и сговориваются, все больше сближаясь между собой. Всегда дожидаются того, как они свернуться калачиками на постелях вечером, а после уходят по своим делам. Сейчас же Сезара приветствуют с широко расставленными руками и долгими разговорами по поводу его успехов в жизни. В личной жизни. А Марк остается бельмом рядом. Ненужным в ярком разговоре между его матерью, отцом и сестрой с другом. Ненужным, даже тогда когда Сезар уходит из их дома. Больше не общего между Хитклиффами старшими и младшим. Дом Торресов встречает его пронзительным взглядом темных карих глаз матери и траурным видом портретов ее мужа. Она знает, что он сделал с ее сыном. Она не хочет видеть его здесь. Нигде вообще, но вместо морды грешного, пронзенного крестом, желает знать его лицо. Марк выбрасывает все свои таблетки в мусорную корзину, и не теряя привычки пачкает Сезара слезами на очередной встрече. Он тянет со снятием одежды, а его тянут вниз, чтобы еще раз почувствовать юркий язычок в своих владениях. Марк, молись. Кусает соблазнительные плечи. Которые он оплакивал. И швыряет чужие брюки дальше, чтобы разум не подоспел на подмогу пьяному другу. Марк, молись. Толстовка прилипает к животу вся мокрая, ее он поспешно снимает. Тянется к собачке джинсов, однако полные дрожи руки друга опережают. Не просто подгоняет молнию, но и массирует выпуклые штаны и желание прижать руки к дивану возрастает. Марк, молись. Касание к самому низу и легкий трепет вызывают учащение сердцебиения. Ладони оказываются зажаты, а неутолимый взгляд смотрит из-под спотевшей челки. Марк, молись. Он кусает перекатывающийся под тонкой кожей кадык. Ловит ушами продолговатый стон и продолжает наступать. Пока не слышит хлопок двери и резкую тишь кругом. Затылок горит, загорается от чье-то появления. Он поворачивается, сжимается от гнета гнева. Два черных глаза в дверном проёме горят яростью, и Марк отпускает чужие пальцы от неожиданности. Он сломлен. Вне маленького мирка Марка звучат крики, беготня и швыряния вещей в стороны. Стены содрогаются от тупых ран и стонут скрипом в его комнате. Запертая дверь перегораживает огромную угрозу в виде родителей. Они разочаровали его, он разочаровал их. Все поровну, но получает, уже не Хитклифф, никакое не фырканье, а самое настоящее рукоприкладство. Тьма настигает со всех сторон, сносит рамки истерики напрочь и Марк рыдает. Он сделал это. Бог видел все. Отец знает его грязные мысли, грязные касания чужого невинного тела в одурманенном состояние. Видит, что отдача ничему его не учит. Взоры тысячи пронзают его незримым давлением. На спину валится огромный груз и сдвинуть его не по силу самому Богу. Синяк под глазом и чересчур выпирающая кость в запястье ужасали, перемешивались со своей болью и доводили до экстаза неведанных свидетелей. Стол, одиноко стоящий в углу и оставленная от кровати тумбочка. Их силуэты проявлялись еле видным контуром в размытом зрении. Пустая обстановка выдавало намерения уничтожить их родственную связь навсегда, с треском отделить свои обязанности с ребенком, сломанным дьяволом. Недоношенным, грешником и антихристом. Он один. Один на один с осуждением мимо проходящих безбожников. С каждым проявленным лицом и словами, которые вылетали в воздух без всякой жалости над неустойчивым параноиком, Марк скрючивался на холодном полу. Пальцы сложились как влитые в молитвенном жесте. И молитва, звучащая как одно из проклятий незнакомых людей коптилась в его голосе с каждым шепотом, с каждым вскриком вне его личного ада. Руки не разгибались, он остался спать так до утра. Душа порхала, надежда прощения от святого Батюшки теплилась возле сердца. Разбивалась в черные осколки от всеобщего отчуждения. Пустоты заполняли Марка. Вторая обязанность, которая являлась нормой в их детстве дарить всё самое сокровенное. Похоже на леление секретов, но концепция другая. Тайны не были чем-то сокровенным для них, детишек. Чувства. Вот что беспокоило детей. Они не обращали на недоброжелательные взгляды некоторых однокашников, сравнивая их, между собой с дураками и тупоголовыми. И им сходило с рук все их искренние действия, пока не пошло взросление. Тогда второе правило превратилось в мешанину из мятых слов на обществе. Неприкосновенность обоих к друг другу. В кучку рванных прощений дома. И родители всё еще смеялись вместе. Называли неправильным. Аутсайдером. Третье правило — сквозь преграды и морали, до сих пор верить в друга. Один из них будет не прав, будет тупой, как дуб. Следовать хвостом и останавливать в случае действительно отвратительного решения. Никогда не оставлять в одиночной борьбе с собой, с кем-то. Помогать. Спасать. Так же сильно веровать, словно перед ним предстает божество. Закрывать от поражения окружающих. Они клялись на мизинцах о вечной жизни вместе в церкви. Клятва расторгана о кровавый мужской кулак. Кто-то воет. Марк переворачивается, икает от боли под ребрами и ноет. Боль переполняет. Жжет подвернутую ногу, лишает жизни руку. А в груди разгорается внутренняя война между злостью и пониманием. Какого черта Сезар оставил его здесь помирать от мук его родственников? С другой стороны его ведут за нос в своих убеждениях взрослые люди. Он их уважает. Неоспоримый факт, чтобы не сомневаться в них. Но бестолочь беспричинного гнева носилась кругами вокруг сердца. Вопила о предательстве друга в тот самый момент, когда он в заточение собственных эмоций. Чувств. Слезы боли лились градом на пол, производя некий стук, будто шел дождь. Внутри так же обваливалось, но сокрушительней, быстрей. Без шанса на восстановление в одиночку. Шажки, тихие, медленные проскочили по лестнице и топтались возле двери. Неужто сестра? Марк вытер слезы рукавом, поднапрягая слух. Ни одного звука в крикливом доме и шёпот, раскаивающийся перед ним. Он вновь заплакал. Сара пришла ему на помощь. Успокоила родителей как могла, уложила их отдыхать, чтобы они на мгновение забыли о нем. И в ночь вызволила из лап паранои. А может и смерти. Потому что силуэт в углу казался реалистичнее всего, что окружало в тот момент. Оно разговаривало одной фразой и душило своей правдивостью, так, что Марк готов душить себя сам. Хоть они не были близки настолько, чтобы называться действительно сестрой и братом, они друг друга любили. По-своему, множество раз ссорясь. Однако никогда не переходили черту во время разногласий. Перемирие происходило быстро и скомкано, словно их отношения являлись огромным комком бумаги. Марк рассказал всё ей. А она приняла, дала сбежать из отчего дома. Когда он остался один в новом доме

Марк

Молился.

*** Смех Сезара подпитывал чудесным образом Марка силами. Неважно какими, он мог справится с десятикилограммовым мешком картошки (который Сезар унести не мог), а мог и смеяться в бедняковой ситуации, когда хулиганы решили, что он слабое звено в их классе. Когда Торрес хохотал природа кругом расцветала, словно в новых красках, а другие смягчались над Марком, из-за его милого друга. Улыбка без одного зуба, притягательна настолько, что Хитклифф не мог не очароваться такой маленькой фотографией в его памяти. Плохое настроение сменялось радостью в компании Сезара и он мог любить его просто за это. За то, что он приносит большую часть счастья в его жизнь. Пока они лазили по деревьям и он висел вниз головой, тем самым друг пугался до смерти за него. Пока глядели в речную гладь вечерами, мечтая выбраться на море. Пока сидели в гостиной и играли в "Монополию" с двумя семьями. И первая рана на коленке тоже принесла свои плоды, когда Сезар опускался рядом и дул на нее. И тревожные ночи в старшей школе, тогда таблеток стало не хватать. Успокоение приходило с трудом, не хватало утешений в словах и Торрес оставался спать с ним рядом, так не добиравшись до соседнего дивана. А момент с войнушкой. Когда была сценка с похищением и Марк отпинал всех палкой. Гордость блестела во взоре Сезара до следующего года. Истошный смех в глухоте комнат вызывает тупую боль. Не Сезар, не его милый друг стоял внутри квартиры. От настоящего человека остались отчаянные нотки. И тело, которое Марк не мог разглядеть полностью эти несколько секунд перед прятками, тоже было Торреса. Были некоторые огромные отличия. Бледность кожи, глаз, текущий водопадом темной слизью. Кровавое горло и лицо, безумное лицо с глазюками того существа. Того самого, который сидел в углу в тот день. Марк отскакивает от двери. Слова сыпятся градом, треплют ему голову до безумия верными речами и вскрывают его внутренности. Оно не пытается убить его своими клешнями. Хочет убить через дверь, самым жестоким способом, через давку потонувших в грустной злости мозгов. Стучат в-точь-в-точь неуверенные руки Сезара и добавляет про подарок. Воспоминания нахлынивают потоком желочи на душу, снося все к чертям. Остатки сердца замирают. И идут быстрым чередом, пока Марк превращается в окрыленного яростью. Его отточенные движения, как будто неживые, машинные достигают матраса и откидывают его вверх, чтобы схватиться за пистолет. Сломанный голос затих от шорохов своей жертвы, притаился. Хитклифф как можно тише проверяет пули и снимает предохранитель. Тело не осиливает бурлящую в нем уверенность. Тремор усиливается с каждой секунды пребывания в ладонях оружия. Марк сжимает покрепче ручку. Ему не терпится покончить со всем этим. Убить эту тварь, притворившуюся Сезаром на другом конце провода. Хлопок о дверь застал врасплох. Быстрый шепот, тихий, сквозь расстояние не слышный. Марк взбесился. Никто не имеет права использовать против него его же лучшего друга. Единственного кто мог помочь в такой ситуации. На мгновение он опустил голову и вся дрожь взвалилась на его пальцы. Холодный металл выскользнул из пальцев, прервал речь ничтожества за тонкой деревяшкой. Тишина давит. Ломает уши от белого шума в голове. Стены сужаются и луна наводит свет на дверь, единственный выход в эту ночь. Силуэты мебели скачат тенями и Марк поистине ничтожен в своих мыслях. Он отворяет дверь в невиденье, что ему делать. Луч освещает пустой коридор и Марк падает от смятения. Так просто сбежать? Подойти открыть три замка, убежать в мрак улиц и исчезнуть за углами зданий. И всё. Он свободен от оков смерти. Тянется к пистолету и поднимает взгляд на проём. Черные неживые глаза. Тьма закрывает проход, путь к выживанию закрывается с треском зубов пасти Альтернатива. А Марк садится на колени. Склоняет голову в извинение с закрытым взором, не обращает внимание на шажки возле себя. — Молись, Марк. Он и молится, поднимая как можно выше сцепленные руки. Хочет коснуться настоящего лица Сезара. Дойти до его мертвого тела и тех мольб и просьб, которые он выдвигает каждый божий день небу. Он сожалеет о том, что назвал ЭТО монстром. Здесь лишь один из них страшен. И Марк понимает кто. — Открой глаза, Марк. И помолись как следует. Он не следует приказу самозванца и кланится в пол. Решение принято три дня назад и он возводит ствол к виску. Давит трезвящим холодом на голову и нажимает на спусковой крючок. Плохое решение, Марк!

***

Как ОН дошел до такого? Сознание Сезара крутит. Он не виделся с Марком полмесяца из-за своей внезапной поездки к тёте. Давно с ней не пересекался, не виделся. В свой отпуск та решила, что самое время пообщаться и приютить своего племяша. Такое количество внимание женщины смущало, но единственное, что оставалось стоически терпеть нападки взрослого человека на объятья. Он не обменивался теплом столько времени даже с матерью, когда у них был тяжелый период в семье. Тётин домишко встречает запахом горячего какао и пряностей, которые так обожал Сезар. Обвивает спокойствием и детским восторгом, когда-то он не вижел жизни без этих вещей, а сейчас те нравились чуть больше, чем ядренный кофе из супермаркета, который являлся частым гостем в сташей школе. Диван по сравнению с домашним огромен и мягок, словно пристанище созданное из перьев. Так и пробыл две недели, совсем позабыв удрученный взгляд Марка и мать, которая все молчала и не просила привести друга к ним в гости. А сейчас он стоит посреди больничной палаты потерянный. Весь затоптанный страхом от надвигающих проблем на горизонте. Мама... Перед тем как попасть домой, он встретил множество объявлений со своим лицом. Фотография с выпускного, презентабельный костюм, имитация розы на груди и счастливая улыбка без намека на поддельность. Сезар торопился домой, чтобы выяснить что случилось пока отсутствие гасило счастье в их доме. Почему же ему приписывают подозрение в чем-то нечеловеческом? Открытая дверь обнадеживает, он доходит до лестницы. Догадки обламывают сук приятных ожиданий возращения блудного сына. Свет нарочно освещает труп матери теплыми лучами, словно успокаивая ее в последние моменты жизни. Он кидается к ней и приобнимает, не обращая внимания на запах тухлятины и бордовую кровь. Вымазывается и всеравно трепет любимые волосы, оглаживает щеки матери, которые часто прижимались к макушке волос. Морщинки остались под глазами, резали что-то живое внутри от накопленной солнечности женщины. Алые разводы вымазывают одежду, пачкают чистый пол. Сезар не верит в реальность происходящего и вымазывает нос, стирает предательские слезы, заменяет грязь смертью. Картина на убитую зияет стеклом, застрявшем в горле. Больно и глупо, что так случилось. Ночь сопровождается выкапыванием ямы и бережным хоронением бездыханного тельца. Глаза открытые во всю ширь, закрываются под ладонью Сезара. Он засыпает в лихорадочном сне. А поднимаясь в комнату перед этим, чувствует запах гнили после принятия ванны. Взбирается в другую комнату, падает камнем на рассправленную постель. Всю ночь плачет на маминой кровати в припадке шепча благодарности для погибшей. Он не хочет жить на следующий день. А утром узнает о неудачном, к счастью, самоубийстве Марка. Тучи зарывают солнце. Осенняя прохлада срывает редкие листья. Назревает дождь, и подтверждение стучит по крыше с громким стуком. Мысли о том, что его вполне не пустят в больничную палату охватывают Сезара. Бумажки, развешанные среди всяких объявлений, яркие по своему содержанию, так что не заметит только слепой. Огромные буквы вклиниваются в восприятие резкими словами, настолько, что даже Торрес запомнил все слова. А вгляделся он один раз. В голову приходит идея сменить внешний вид и он вскакивает с постели окрыленный. Сон прогоняется с первыми лучами надежды и постель теперь не манит уютом. Простынь холодная, квадратная без складок и заправляется кровать в два счета. Отодвигает шторы и здоровается с новым днем хмурыми бровями. Сегодня он поэксперементирует со стилем. Скрипучие под ногами ступеньки трепещат под каждым касанием босых ног. Пол приближался и отдалялся при взгляде вниз, Сезара вертело, ужас настигал желудок. Дом осел, задышал от легких дуновений ветра в деревянные бока. Ему было плохо от каждого шума и вздоха собственного жилья. Словно он являлся чужим, пустым без фигур родителей. Все общие фотографии прятались в шкафах, но Сезар никогда не посмеет их тронуть. Боль достигает его лишь при упоминание, а если он увидит их радостные лица на пожелтевших листах. Он не сумеет справиться с новым днем. Вина в своем блуждание и невнимание к взрослым персонам заковывает печаль в душе. Торрес опирается на ближайшую стену и потихоньку двигается в сторону ванные, к зеркалу, чтобы понять, насколько он не похож на сияния парня на бумажке. Свет лампочки прожигает глаза, настолько, что слезы пробивались с ресниц, но Сезар моргает пару раз и продвигается дальше. Он останавливается. Ванная до блеска отпилированна руками хозяйки, плитки такие же гладкие и белесые как и в день уезда. Локти упираются на раковину и Сезар умывается прежде чем увидеть себя. Покрасневшие белки смотрелись по-дьявольски в тени штор. А шарящие по всему изображению зрачки тонули в темноте. Откидывает отросшую челку вбок, прилизывает по привычке и чертыхается, ведь гнездо на голове смотрится лучше. И поправляет надетую худи — подарок от Марка. Сезар ничуть не удивляется отражению. Оно вторит синяками под глазами. Челка почти доходит до носа, без укладки свисает на нос. А кончики волос щекочат шею. По сравнению с тем праздничным видом,он на стекле ничтожен. Его кривая усмешка проявляется, и Сезар отворачивается не в силах смотреть. Палас под ступнями впивается вилами в тонкую кожицу. Трет ее, от чего краснеет. Он даже старания не приложил, чтобы измениться, кроме, конечно, обмазываний в крови и шального взгляда чудика. Теперь единственный путь ведет в психбольницу. Улицы проводят Сезара без дружелюбия. Подталкивающий навстречу листьям ветер исчез. Вместо него оказался яркий листопад и дождь, моросящий мерзкими каплями по его волосам. Он ненавидел капюшоны. Макушка с противоречием прячется под тканью, не потыкает своим привычкам купаться под ручьями. Ноги прыгают по беспорядочным лужам и штаны Сезара будут все в грязи, после маленьких развлечений. Вокруг никого. Такое кратковременное одиночество наталкивает на мысль о вымирании всего округа, однако он хмыкает на такую глупость. Если бы все люди умерли в Манделе, то скорее всего Альтернативы переместились в следующий город. А правительству, думает, не очень выгодно переживать столько жертв. Туфля шлепает по последней лужице и Торрес поднимает взгляд на двухэтажную больницу. Одна из тех, в которой не самое лучшее обслуживание персонала, особенно если люди не обучены заниматься этим. Сезар вообще удивлен, что Марк смог выжить от пули в лоб. Наверняка здесь задействован бог. Двери тяжелые, а уставшие руки открывают медленнее, чем должны. Под давлением ее веса Сезар продвинулся дальше в коридор. В помещение слышен топот маленьких капель и клацанье мышки. Сезар вздыхает поглубже отвратный запах медикаментов и без уверенности в своей затеи приближается к ней. Волнение касается кончиков пальцев и те дребезжат. Он опирается о стол. Обращать внимание на себя с не привычки вызывает неловко, но Сезар может лишь сглотнуть и мысленно прокашлиться, прежде чем заговорить нормальным, не хриплым от криков голосом. — Здравствуйте, — Медсестра поднимает на него взгляд так же здоровается. Сезару не нравится идея пребывания в больнице, но Марк там один-одинёшенек. Без родителей, без него, — Могу ли я узнать в какой палате находится Марк Хитклифф? Глаза медсестры внимательные, огромные. Как раз чтобы проверять всяких незванных гостей в такие дни. Ее взгляд блуждают по сгорбленной фигуре Сезара, точно анализирует сканером все сходства и вздыхает слишком уж облегченно. Не узнала. У него дергается уголок губ. — Кем приходитесь? — Медсестра рассматривает экран компьютера и Сезару резко захотелось сьязвить. Он сжимает свою руку в штанах, лишь бы не сорваться. Чуть ли не шипит, что он друг Марка, — 333 палата. Заинтересованность в Сезаре у нее отбавляется. Медсестра утыкается в компьютер и не замечает стоящего человека рядом. Номер палаты смутно напомнил ему что-то, что он не помнит, а вспомнить был не в силах. Словно обрывочные слова полиции о деле Марка. Те же жалостливые глаза женщины копа, от которых хотелось скрыться за невидимой стеной. Тело подсознательными дерганиями тянулось в обратную сторону от комнаты. Сезар решил, что игнорировать все свои глупые желания будет оптимальным решением и ринулся к лестнице. Чистые помещения радовали глаза, своей белезной и, конечно, отсутствием посетителей в этот вечер. Лишь на противоположной стороне к палате Марка сидела заплаканная девушка, к которой Сезар подходить не решился. Да и к Марку ломиться, честно говоря страшновато. После всего пережитого ими, Хитклифф захотел уйти в мир иной. И его лучший друг узнает об этом ровно через две недели. Торреса до глубины души стыдили собственные мысли. Они разрывали изнутри его рваные раны и не прекращали до самой двери. Сезар стискивает зубами губы и пытается не пускать слезы. Лишь бы не заплакать. Лишь бы не заплакать. Крутились в голове повторные мольбы пока не зашел. Единственный звук, который Сезар хочет улавливать стук сердцебиения Марка. Оно было настолько мерным, что ему становилось более спокойнее под звучанием сердца. Напоминание о тихих волнах моря и стойкой безопасности. Кровать, тумбочка и куча приборов, половину из них Торрес в глаза не видел, не то чтобы знал их назначение. И Марк среди больничного хаоса, словно его сюда приклеили потому что захотели. А так и было. Ненависть Хитклиффа к больницам перекрывали все их плюсы и страховку. Возможно и детские похождения сюда, из-за множество галлюцинаций будучи ребенком с страхом темноты. Пахло мятой. Сезар не мог ничего учуять, кроме этого чудесного запаха. Сейчас он во всю ширь рассматривал Марка. Присел на край постели от дрожи в коленях. Атмосфера накалялась от мук совести. Марк был... мягко сказать побитым. Огромный шрам обжигал его висок и правый глаз. Касался своими кончиками бровей и надавливал на мозг, потому что Сезару страшно. Под дулом пистолета он все еще будет жаться и бояться, но не спросит о нынешней ситуации. Такая травма не оставляет людей живых. Их забирают, увозят в морги и оставляют расстерзанную голову для обычных похорон. Но не в этом случае. Мать Марка максимум развеет пепел сына и не станет оплакивать, примит соболезнования, но грызть будут мысли о обычном самоубийстве. Его пугает перспектива травмированного Хитклиффа из соображений — он без этого настрадался. Последствия необдуманного выстрела выбивают из колеи усердней, чем какие то тени. Чем чья-нибудь смерть. Сезар чувствует себя эгоистом, сидя здесь и вспоминая о смерти своей матери. Кому сейчас нужнее поддержка: умершей в мучениях женщине или выжившему после тех же самых мучений Марку? Глупый вопрос, он не должен звучать нигде, однако шёпот раздается по всей черепушке и Торресу не до смеха. Сошел с ума? Или это тихий голос сумашествия, подкрадывающийся к разуму после нескольких дней потрясений. Сезар ввел себя как можно тише, его слезы бесшумной топью касались ладоней, зубы впивались в них. Смаковали страдания, теплили внутри сочный сок сожаления и обреченности. Если с другом что-то случится? А если он станет таким, как в самых страшных снах? Не способным на эмоции, думать, иметь хоть какую-то мысль в своей голове? Сезар закапывал себя без давления посторонних, без их обвинений. Однако постер напоминал на каждом шагу о событии. О маме, о давно погибшем отце. Из рта вырывается всхлип и он оборачивается к больному, не в силах заткнуть свою ненужную грусть. Ненужного никому больше Сезара. Марк просыпается. Руками шарит рядом и пытается разглядеть силуэт в свете. — Сезар? — Марк закопошился сзади Сезара и он хочет сказать ему лежать, но не может. Душат. За все его промашки в отношение с матерью, с лучшим другом. Да у него, наверняка, заберут и тётушку, которую он так же сильно любит. Слепой в слезах он вытирает тыльной стороной руки и мнется перед тем как обратно повернуться к Марку. Синие губы в агонии холодного горла открываются в замешательстве. Видеть Хитклиффа в проводах необычное явление. Ведь ходить сюда уже паранормальщина. А для Марка смотреть в испуганные глаза Сезара ощущается болью. Ведь ему так трудно открываться, — Сезар... Марк привстает. Приобнимает маленькую фигуру Сезара в громадной худи. Они не виделись не больше месяца, но стройное тело превратилось в кости. Он не лучше, однако о нем заботились все дни. Ему помогали, хоть не те люди, не его сестра, которая не смогла пройти через мать. А Торрес оставался втянутым в кипу проблем без соглашения, без мелкого предупреждения бога. И считается виновным во всем. Надежда Хитклиффа все так же теплится внутри. Те же черты лица, та же вина в глазах. Чувство, что они не виделись так много, словно прошел год подкатывает к губам смехом. Он смеется в плечо друга и тот фыркает где-то снизу. Разбитое состояние не выходит из Сезара. Не понимает такую легкомысленность конченого недосамоубийцы и крепче сжимает руки Марка на своих боках. Сезар не может не народаваться, что у Марка мозги остались на месте вместе с его теплыми огромными ладонями, так что он утыкается в больничную пижаму носом и сжимает ее крепко-крепко. Чужие руки теплые, чуть ли не костер в отличие от того хладного трупа возле кухни. Торрес сопит и проклинает себя на всех знакомых ему языках. А Марк улыбается до глупости и поглаживает спину Сезара, попытка утешить, приласкать того, кто так редко вынужден просить поддержки. Радость наполняет его изнутри, он хочет плясать, но становится на ноги слишком рано, или наоборот, поздно. — Вы Сезар Торрес? Дверь распахивается внезапно. Спокойствие, построенное секунду назад рушится в руины. Хитклифф по инерции выкидывает руки вперед, так словно у него находился ствол в них. А Сезар сжимается, однако под своей свирепой смелость вкидывает голову. Решительность обьясниться, дать показания никак сдавшегося убийцы, а как случайной жертвы маскировки альтернатива. Сдаваться — нет причин. Марк крепче прижимает голову Торреса защищает в своем безвольном положение. Не понимает какого черта именно сегодня, именно в этот час у него отнимают живого друга. Не мертвого в его коротких ночных мечтаний. Суровые мужчины стояли и ждали ответа. А Марк все сильнее бесился. У него забрали Торреса на еще один месяц. Пока он будет лежать в одиночестве среди мертвых палат. Так и оставшись в конечном итоге один. Мрачный Хитклифф соревнуется с копами кто больше взволнует Сезара. Неустойчивая психика друга или насупленные брови парней. Сезар соглашается. Марк оттягивает момент разлуки, руки крепко сжимают свежее худи и зарываются в волосы. Ерошат кудряшки, но отпускают по велению бога. Он морщится от своих глупых слов и возводит взор навверх, пока Торреса уводят под тихое брезжание стекла. — Раз не я, — Марк хочет кричать, рвать волосы на пострадавшей голове, но сидит и шепчет, — Пусть Сезара не затронет дьявол. Я прошу тебя, Лорд. — Услышь меня!

Марк

вновь

разочарован.