Ты любишь кофе?

      Феликс проснулся в холодном поту. Впервые за столько лет ему приснился сон, и тот был каким-то странным, больше походящий на кошмар. Что-то достаточно страшное и одновременно с этим приятное. Чужие объятия были особенно тёплыми, хоть он их и не чувствовал, но точно это знал. Незнакомец без чёткого силуэта, но с всепоглощающими глазами засел где-то в памяти, отказываясь уходить. Хоть его никто и не гнал. Был этот размытый человек чем-то далёким, несбыточным, но таким приятным, тёплым, близким.       Солнце освещало всю комнату нежным оранжевым светом. Оно ещё не успело полностью встать, но всё равно грело весь мир своими лучами. Феликс сел на кровать, привычно зарываясь пальцами в согревающий ворс ковра, смотря в окно. Нежная улыбка озарила его лицо. Он дома. В самом комфортном месте в этом городе. Приятный ветер дует из окна, развивая тёмную штору. Тишина обволакивает парня, успокаивает, ведёт к чему-то ранее незнакомому. Подойдя к окну, Ли смотрит вниз, наблюдает за людьми, что выглядят такими маленькими, спешащими куда-то. Выглядит это несколько умилительно и забавно. Ветви деревьев, чуть видно, колышутся, осыпаясь листьями на землю. Ликс со всей этой беготнёй за будущим, оценками, признанием забыл про краски этой жизни, про приятный воздух, что щекочет ноздри, про зелёные поля в парках, про деревья с приятным запахом, про яркое солнышко, что некогда его поцеловало, оставив не самые приятные следы. Не сказать, что он ненавидит свои веснушки. Раньше они ему нравились, многие называли их красивыми, а после Феликс не мог выйти на улицу без тонального крема или хотя бы пудры. Он все ещё считает их частью себя. Не самой красивой, но и не такой уж плохой и раздражающей. Скорее просто нежеланной. Где-то глубоко внутри, в его мечтах живёт слабая надежда на то, что однажды в его жизнь придёт человек, который покажет ему всю красоту веснушек, мягких черт лица, яркой улыбки и шелковистых волос. Может быть, однажды, но не сейчас и не с ним. Наверное, не заслужил, а может, никогда и не стоил этого, как и говорил отец. Родитель с детства приучал отличать плохое от хорошего, нежелательное от нужного, полезное от бесполезного. Вот и веснушки были чем-то неправильным, ненужным. По его словам, все увлечения были поверхностными и недостойными. Феликс только слушал отца, слепо идя за ним по горящим углям из своей жизни. Бродил, как маленький котёнок, вверяя себя в не самые хорошие, но всё же тёплые руки, а может и холодные. Ему никогда не было с чем сравнивать.       Слабый стук прервал его мысли. Ликс и не заметил, как долгое время смотрел в окно, погружаясь в не самое приятное дно. Яркое солнце уже было в зените, ослепляя чувствительные глаза своими лучами. Парень повернулся к двери и попытался сказать хоть слово, стараясь выдавить из себя что-то помимо утреннего хрипа. Предчувствие ему подсказывало, что это просто завтрак, но он всё равно надел уже привычную удавку и подошёл к двери, понимая, что пока что хоть что-то сказать не выйдет. За дверью стояла девушка примерно его возраста. Такая молодая, — отметил Феликс про себя и забрал поднос с едой, учтиво склонив голову. Отец с детства вбивал в него манеры. К сожалению, делал он это не словами. Каждая ошибка сопровождалась адской болью, унижением, а после затяжной внутренней обидой глупого ребёнка, которому впоследствии запретили любое проявление чувств. Ли уже и не помнит, когда последний раз что-то ощущал где-то в груди, будь это что-то чем-то приятным или наоборот. Там нет удушающей или давящей тишины. Нет. Скорее тишина без чего-либо ещё. Как когда-то приучил отец, так он и будет идти по жизни с ней, даже не понимая, что скрывается за этой тишью. Наверное, она должна пугать так же, как темнота, но выходит совершенно иначе. Трудно понять, что именно не так, когда не с чем сравнивать.       Чизкейк и кофе, как обычно, но всё же приятно, что они запомнили. Феликс каждый раз брал именно такое сочетание, не желая есть что-то ещё. Наверное, ему стоит питаться чуть лучше, нежели три кружки кофе за день с редким десертом или перекусом из не пойми чего. Он бы и рад, да не видит в этом смысла. Кофеин хорошо утоляет голод, а больше ему ничего и не надо. Еда никогда не приносила удовольствия, а упрёки родителей за лишний вес, что имеет непрезентабельный вид, только раздражают, потому и торчат одни кости, да выпирают рёбра. Ликс не против, но порой в голове всплывает мысль, что так нельзя, но и забывается она быстро. Этот небольшой десерт, что так полюбился парню, однажды был съеден совершенно случайно. Ему просто сделали маленький бонус, как постоянному клиенту, и теперь ни одна поездка в этот отель не обходится без небольшого чизкейка с украшением в виде листочка мяты.       Телефон почти непрерывно звонил, давая понять, что кто-то хочет до него достучаться через это небольшое, полностью игнорируемое устройство. Парень сидел в кресле, стоящем недалеко от кровати и наслаждался мягкой структурой, наблюдая за мимо плывущими облаками нежно-голубого цвета. К сожалению, полностью погрузиться в процесс ему не давала полоса на шее, вызывая покалывания, слабые незаметные ожоги и лёгкий кашель. В голове навязчиво пробегает мысль, что лучше бы они не пересекались с соулмейтом, тогда бы он сейчас не страдал, не беспокоился за мнение отца, за жизнь того человека… Да, ему страшно. Правда, далеко не за себя.       Подавив очередной позыв кашля, Феликс всё же ответил на звонок. Как и ожидалось, это был отец, что успел набрать ему около двадцати раз. Отвечать не хотелось, как и слышать эти вечные крики, скрывая лёгкую дрожь и порывы подпрыгнуть, спрятаться где-то под пледом, в самом дальнем углу этого мира, чтоб никто и никогда не нашёл. — Добрый день, отец, — несколько отстранённо поприветствовал парень, готовясь заранее ко всему. Глаза закрыты, ноготь во рту, а сам он укрылся тёплым пледом, поджимая под себя ноги. — Отродье, какого чёрта я должен дозваниваться до тебя часами?! Позорище! Весь в мать, такой же тупой! — кричал мужчина, поливая всеми возможными обзывательствами своего ребёнка, пока Феликс сидел в кресле, всё плотнее вжимаясь в спинку, раздирая зубами нежную кожу губ. — Если через полчаса тебя не будет дома, поедешь к деду на выходные. — Нет! Я скоро буду. Прошу прощения, отец, — протараторил парень, быстро натягивая на себя одежду.       Ликс быстро вылетел из номера, извиняясь перед работниками при столкновении. Девушка на ресепшене приняла ключ от номера и пожелала удачи уже убегающему парню. Он пытался как можно скорее добраться до машины и поехать домой. Только чудом он мог оказаться там раньше, чем в срок в половину часа. Всё же этот отель находился в совершенно другой части города.       Воспоминания из далёкого детства проснулись в тяжёлой голове, напоминая о не самом приятном времени. Когда-то он любил дедушку, когда тот ещё был в своем уме, либо же Феликс был сильно мал, а после случались не лучшие вещи. Парень до сих пор помнит ту жгучую боль, когда его ноги разбивали в мясо ремнём или веткой, а после сажали на соль или перец. Он никогда не забудет, как голова кружилась, а из глаз текли слёзы, сопровождаемые только тишиной. Ликс молчал всегда. Сказать что-то против или же издать хоть какой-то звук было подобно мучительной пытке. При этом дед всегда молчал. Бил тихо, щуря глаза. Прут всегда брал потоньше да помоложе, а ремень потолще и обязательно из натуральной кожи. Самое страшное было то, что никогда не знаешь, когда ему вновь что-то не понравится. То сидишь у него на коленях, и вы играете в машинки, то лежишь на полу, боясь пошевелиться. Его рука всегда была большой, мозолистой, горячей, даже обжигающей. Она внушала страх. Стоило ему потянуться за чем-нибудь или просто её поднять, Феликс тут же сжимался, прикрывая лицо маленькими ладошками. Ликс никогда не говорил у деда дома привык молчать. За лишнее слово могли больно ударить. И хоть стоять в углу с разбитыми ногами всегда было больно, и до сих пор иногда снится парню в кошмарах, почему-то пощёчины всегда были чем-то более болезненным. Они были реже, но ранили сильнее. Дед мог выбить ему зуб, а после ещё и ударить об стену, как правило, спиной или головой, указывая на лежащую кость и лужицу крови под ней, на полу. В первый раз было страшно. Голова тогда кружилась слишком сильно, к горлу подступила рвота, что Феликс был не в силах сдержать. После было что-то ещё, но в памяти это не сохранилось. Либо он тогда отключился, либо предпочёл забыть и никогда не вспоминать. Дед любил его фотографировать. Неважно, где и как. Делал много снимков, распечатывал их и вешал себе на стену в комнату. Все фото были в разных масштабах. Какие-то были забавными, глупыми, на другие же без слёз не взглянешь. Особо сильно выделялись три снимка. На первом была его маленькая ровная спина, по ней стекало что-то тёмно-красное, а сама она была в ярких синяках от свежих ударов. Сам парень сидел коленями на чём-то непонятном, что-то коричневого цвета, но качество не позволяло рассмотреть подробнее. На втором Ликс был весь в слезах, с опухшей и покрасневшей щекой и пустым взглядом. Он смотрел в камеру, пока какая-то другая рука крепко держала его за подбородок. Это было хорошо видно по напряженным пальцам и сдавленной коже на лице ребёнка. На фоне было что-то тёмное и рядом дверь, освещённая каким-то неприятным жёлтым светом. Уже в более осознанном возрасте Феликс понял, что это была ночь, а за его спиной была кладовая, в которой никогда не работала лампочка. Третье фото отличалось от остальных. Там он улыбался, обнимая соседскую собаку. Феликс любил с ней играть. Она была очень мягкой и доброй. А после дед застрелил её на глазах внука. Как обычно, тихо, с сощуренными веками. На том фото глаза собаки были выкалены, а сама она была порезана. Все три снимка были довольно крупными на фоне остальных. Скорее всего, их выделили осознанно. Когда Ликс был маленький, ему было запрещено заходить в комнату деда. Если же он совершал подобную глупость, то обычным ремнём это не заканчивалось. Его могли надолго кинуть в сарай с какими-нибудь животными: свиньями, курами, гусями, коровами, а после долго не забирать оттуда. А позже дед умер тихо, во сне. Феликсу тогда было около четырнадцати, его оставили с ним на лето. Он первым увидел его труп, точнее, учуял. Впервые зайдя в чужую комнату, Феликс впал в ступор. Все стены, потолок и даже окно были в его фотографиях разного размера. Весь пол был какой-то липкий, грязный, а на кровати лежал дед, над которым уже успели слететься мухи. В этом помещении так сильно воняло, что Ликса стошнило там же. А после похороны. Сочувствующие возгласы соседей с осуждающим или безразличным взглядом. Парень не плакал, скорее где-то в душе залегло бесконечное облегчение из-за чего чувствовал он себя паршиво. Феликс был рад чужой смерти. Он ждал её. Рассматривая фотографии внимательнее, парень отметил, что если он был с кем-то, этот кто-то был зачёркнут, перерезан, заколот. Если он улыбался, фото были смяты, много улыбок было перечеркнуто, а где плакал, наоборот: лицо выделяли и писали что-то на одном, деду понятном языке. И самое главное. Подавляющая часть фотографий была после его избиений в крови. Словно дед всегда наслаждался одним только видом загнанного ребёнка. Старался запечатлеть чужие муки.       Когда деда не стало, отец заставил Феликса отдирать его же фотографии со стен и потолков, что были приклеены намертво. При этом родитель чётко обозначил, что обои должны быть целыми, иначе он заставит Ликса делать ремонт во всём доме, состоящем из более чем пяти комнат. Сначала всё шло относительно спокойно. Чудом, но фото отрывались, не задевая обои, но после один особо маленький снимок порвал половину стены. Что-то исправлять было уже бесполезно. Как бы он не хотел, скрыть такую дыру не получится. В тот момент Феликс понял, что в ближайшее время из этого дома он вряд ли сможет выйти. Если покладка полов была чем-то быстрым и лёгким, то со стенами он намучался. От краски воняло, голова кружилась так, что и собственные руки не рассмотришь нормально. Всё было смазано. Часто он бегал на улицу, желая вдохнуть хоть какой-то чистый воздух. Положиться было не на кого. Никто не принимал его денег, ибо им всегда могли предложить в три раза больше, чем он мог себе позволить. Да и мало кто хотел сотрудничать, хоть и временно, с ребёнком четырнадцати лет. Много его средств ушло на замену старой мебели. Бóльшая часть просто рассыпалась. Ткань в некоторых местах слезла с диванов, показывая обивку. Столы были залиты чем-то непонятым, что стереть уже не представлялось возможным. Кресла с разбитыми ножками стояли на них каким-то чудом. Сам по себе дом был сильно ветхим, старым, убитым под корень. Исправлять в нём что-то казалось бесполезным и глупым занятием, но что только не сделаешь, лишь бы не получить от отца или же минимизировать наказание. В итоге из старого, не самого приятного дома то место превратилось в уютный домик на лето с мягкими креслами-качелями, деревянными круглыми столами и светлыми стенами.       Ещё никогда Феликс не был так горд своей работой. Всё в доме было плодом его долгого кропотливого труда. Каждая дощечка, положенная им на этот пол, который едва выдерживал вес ребёнка, не то, что взрослого человека. Каждая стена, что долгие часы шпаклевалась, красилась, покрывалась клеем, а после обоями. Каждое кресло, диван, стол, что он сам занёс в дом, собрал по шурупам, долго разглядывая инструкцию, вчитываясь в каждую её строчку. Всё в доме было новым, целым, красивым, не считая устаревшей техники. Её Феликс не менял, оставив старую. Всё же не все в этом доме заслуживало незамедлительной замены. Дед любил посмотреть хоккей или новости, попивая своё любимое пиво. Потому и телевизор был красивый, большой, а холодильник – серебристый, с сухой заморозкой. Остальная техника также была на уровне, словно в этом доме ей дали постоять для вида, чтоб после забрать. Не вписывалась она в старый интерьер, выглядела глупо и неуместно. Но не теперь, когда сам дом стал мечтой любого дачника.       Отец, увидев дом, не впал в восторг, даже сына не похвалил, просто вздохнул и ушёл прочь. Выглядел он больше недовольным, словно хотел, чтобы Феликс накосячил, но вышло как-то наоборот. После он даже не заходил в то помещение, переписав его сразу же на Ликса. Ему этот дом не сдался, а так хоть мальчишку привяжет к себе. Всё же прямым условием наследования было, что он возьмёт на себя компанию. После этот несчастный дом, что больше напоминал какое-то наказание, нежели что-то хорошее, стал постоянно всплывать в разговорах сына с отцом. За каждую ошибку, помарку, оплошность Феликсу обещали лишить всего и переписать на какую-нибудь дворняжку. И только ближе к шестнадцати годам парень узнал о том, кто был тем самым «дворнягой». Это его старшая сестра, что любила вести инстаграм, показывала свою жизнь на всеобщее обозрение и пела, звонко потягивая ноты. У неё был красивый голос и милая улыбка. Феликс хотел бы быть на её месте, но старался эти мысли держать глубоко в себе. Зависть поистине нехорошее, липкое чувство, но избавиться от него он не мог, иногда посматривая чужую страницу, в попытках отыскать в тех фотографиях жизнь. Хоть какую-то жизнь. Только и это отнюдь не долго длилось, отец активно следил за его историей запросов и как именно его ребёнок проводил драгоценные часы, что обязан посвящать был учёбе. Так он пресёк его любовь: к ночным прогулкам, заставив после каждой такой часами под лунным светом читать право, конституцию, различные кодексы и заучивать их, рассказывая слово в слово. Животным, доводя их до голодной смерти, изводя ударами по маленькой голове, вырывая несчастным шерсть почти с кожей, а после смотреть, как те истекают собственной кровью, не имея права им помочь, иначе он будет на их месте, проверено. Фотографии, разрывая те на мелкие кусочки, разбивая фотоаппарат на маленькие осколки, вырывая любимые цветы с корнем… Сестре, обещаясь её тихо и болезненно убить, а после сжечь, чтоб никто и не понял. Одно Феликс знал точно: отец никогда не врёт, а слова, что тот говорит, никогда не бывают пустыми и беспочвенными. Может, где-то глубоко в душе он и продолжал любить, вот только боялся он этого в разы сильнее. Наверное, уже привык жить в страхе. Он всегда был его спутником, когда его за волосы ночью тащили домой, а после на коленях, разбитых об грязный асфальт, заставляли заучивать какие-то правила морали. Когда осколки впивались в тонкую кожу в попытках собрать хоть что-то от ещё недавно живого фотоаппарата. Когда он умолял не трогать животных, обещая, что больше никогда никого не коснётся вновь. Когда смотрел на их тяжелые вздохи, не смея даже слёз проронить. Когда сам срывал с них шерсть, боясь за себя. Он не хотел новых шрамов на спине, руках, ногах. Феликс боится отца, но больше он боится почувствовать хоть что-то. Страшно любить, зная, что это разрушат, замучают, разобьют, а после заставят убирать, приговаривая, что виноват во всём только Ликс. И правда, виноват во всём он.       Дорога домой больше напоминала адские муки. Дышать с каждым вздохом давалось труднее. Шея нещадно ныла, перед глазами плыло, а в ушах стоял шум, состоящий из выговора, вынесенного отцом. Дальше ехать нельзя, не так, иначе закончит он в аварии, сломав что-нибудь себе или случайному прохожему. Останавливаясь у обочины, Феликс держался за ленту, что впилась в нежную кожу, стирая весь её покров, оставляя только раны, которые, казалось, уже никогда не заживут, что принесут шрамы тёмно-синего оттенка, оскорбляя красивый красный цвет. Снять её – значит остаться без единой защиты. Без шарфа, без водолазки он будет как мишень в тире. Может всё же ненадолго, хоть на пару часов попробовать прикрыть нить чем-то иным? Маркером, бумагой, хоть бинтом. Да, это бесполезно, красный всё равно выйдет наружу, как кровавые подтёки, размытые водой. Но всё же, хоть раз, хотя бы один, должно помочь. Он готов терпеть эту боль дальше, просто ему бы добраться домой… Только бы его дорогой сердцу человек не страдал… Только бы не умер. Феликс не переживёт его смерти… Только бы не чёрная полоса на шее. Что угодно, но не она. Он готов отказаться от всего, но не от единственного, что до сих пор заставляет его держаться. Те самые зёрна на лодыжке чуть потеплели, передавая чужие прикосновения… Соулмейт… Он рядом. Нужно было срочно что-то делать. Садиться обратно за руль сродни самоубийству. С помутневшим взором, с расчёсанной шеей и головокружением долго он не проедет, но и оставаться на месте – не выход. Если нить станет фиолетового оттенка, никакая лента, маркер, бинт, водолазка, даже шарф её не скроют. Она будет напоминать о себе лиловыми подтёками на ткани, лёгкой приятной вибрацией на шее и мягким теплом, обволакивающим всю душу. Так было всегда. Стоит только стать ближе к соулмейту, как бы больно или плохо тебе не было, всё в один миг становится глупым и ненужным. Так пишут в книжках, так хочет жить Феликс. Рядом с тем, кто спасёт его от вечного страха, боли и одиночества. Может, он много просит, может, он и не имеет право просить, но мечты всё равно живут рядом с той самой девушкой, немного ниже его ростом, с мягкими, чуть волнистыми волосами, с ямочками на щёчках и большими глазами, что будет смотреть на него с любовью.       Феликс снял ленту и сел за руль своего автомобиля, пока не успел встретиться со своей половиной, это опасно. Время бежало слишком быстро для него, он не успевал в тот дом, как бы не спешил. Правила дорожного движения никто не отменял, хоть так хотелось их нарушить. В то проклятое место, что, казалось, до сих пор воняет разложением и тихими слезами, даже на секунду возвращаться не хотелось. Будь его воля, он бы сжёг его сразу же, как его владелец умер, но это было бы глупо и нецелесообразно. Всё же его можно продать и взять милую однокомнатную квартиру для него и его маленькой второй половинки, что даже в ссорах спать будут на одной кровати в обнимку. Скорее всего Феликса лишат наследства, если он воспротивится жениться на какой-нибудь девушке для улучшения положения семьи.       Отец не звонил, что было удивительно и пугающе одновременно. Он давно должен был начать кричать своему сыну с той стороны трубки, указывать на слабохарактерность, уродливость, непунктуальность и так далее по списку его недостатков, что его до сих пор нет. Ли успел надумать множество возможных вариантов, где последующий был в разы хуже предыдущего. Хорошего в этом всём было только отсутствие удушья, к которому он уже так привык. Впервые за последние дни он дышал и не мог насладиться этим чувство до конца. Подъезжая всё ближе к этому зданию, желание развернуться и куда-нибудь уехать как можно дальше нарастало, но позволить себе он этого не мог. Если б был хотя бы кто-то кто смог скрыть его хоть на пару часов от гнева отца, матери, что пытается выдать его за какую-нибудь «приличную» девушку, и это бесконечное удушающее чувство вины, что сковывает посильнее той ленты, он был бы готов подарить ему весь этот мир, все звёзды, все краски этой жизни. Всё, что только он пожелает. Только бы на миг оказаться в родных руках того, кто будет ждать его по вечерам, ночам, утрам и нежно обнимать, приговаривая нежные тёплые слова.       Феликс пытался не думать о том, как должен выглядеть его соулмейт, но порой что-то всё же заставляло задуматься об этом. В его самых сладких мечтах она была доброй нежной девушкой, что будет обнимать Ли при каждой встрече, запрыгивать на него, когда он будет возвращаться с учёбы или работы, забавно телепая своими маленькими ножками, тихо хихикая. Она была бы очень милой нежной особой, что плачет из-за грустных фильмов и видео про котиков. Голубоглазая девушка ниже его ростом, с мягкими чертами лица, нежным голосом и каштановыми волосами, немного длиннее лопаток, что забавно будут завиваться в лёгкие локоны. Они бы вместе ходили по выходным в парк, смотря на прохожих, замечая какие-нибудь интересные детали в их внешности. По ночам бы смотрели фильмы, подмечая что-то новое, поедая какую-нибудь вредную пищу. Она бы очень любила слушать про книги, уточняя каждую мелочь, как это делает его друг из интернета. Наверное, он много хочет от силуэта в своей голове, но иначе не мог. Каждые пару дней он думал об этой девушке в нежном воздушном платье и с доброй улыбкой с ямочками. Он мечтал о той, которую никогда не видел и боялся ту, что никогда не увидит. Может он подвержен своим ожиданиям, но увидеть её, лучшее, что будет в его жизни, значит обречь её и себя на верную погибель. И если он может отделаться несколькими ссадинами и переломами, то она же может закончить свою жизнь в холодном дереве.       Феликс видел, как отец избавляется от врагов. Он присутствовал во время сия действия и на их последних моментах вне ледяной земли. Этот мужчина не позволял никому ничего доказать, подкупая всех и вся, даже не столько деньгами, сколько властью и связями. Все крутились в круговороте его жизни, отдавая что-то и получая что-то взамен. Ли помнит, как отец громко кричал на весь дом, на кого-то из своих сотрудников, называя бесполезным. Тогда он смог снять с виновника его оплошность, переложив её на жертву. Одним своим словом он погубил чью-то жизнь и не обратил на это никакого внимания. Тогда, осознав всю тщетность своего положения, Феликс перестал пытаться жить для себя, для кого-то. Он как та жертва, несчастная женщина, обвинённая в убийстве трёх человек. Они похожи: оба погибли из-за одного человека. В тот вечер единственное, что остановило парня от крови на руках в холодной ванной, была мысль о том, что этим он испортит красоту своего соулмейта. И физическую, и моральную. Последнее, что бы хотелось Ли — это отправить свою вторую половину души в психушку или к психиатру с осложнённой формой депрессии. Всё же и тогда они искали друг друга. Это бы плохо кончилось, но отпустить её он никогда бы не посмел. Не своё маленькое спасение, что он никогда не видел и никогда не увидит…       Феликс понял, что вновь замечтался о своей ненаглядной половинке, когда всё же получил звонок от отца. Так страшно Ли никогда не было, он рядом с домом, без ленты с красной полосой, сидит в машине и не выходит вот уже несколько минут. Любая секунда задержки может закончиться летально… Только вот не для него… — Сопляк, заставляешь ждать! — кричал мужчина с той стороны трубки. Феликс от радости чуть не запищал, но вовремя остановился. Если диалог не начался с холодных нот и обязательных оскорблений в три предложения, сочетающимися с угрозами расправы его половины, то диалог уже можно считать положительным и удачным. — Простите, отец, — привычно сухо ответил Феликс, прикрывая шею от нервозности чуть дрожащими руками. Ноги же немного потряхивало, а пальцы дергались. — Я улетел с твоей матерью… Я с этой женщиной вернусь через месяца три, не раньше. Пропустишь званый ужин на следующей неделе, сам знаешь, что будет, — недовольно фыркал мужчина. Видимо, сделка всё же удалась, он был явно радостнее обычного. — Хорошо, отец… Поздравляю со сделкой, — ответил парень и повесил трубку. Может, это было рискованно, но ему хотелось… Эти люди так редко куда-то надолго уезжали вместе, что даже столь короткая свобода будет для него слаще любых конфет.       «Хёнджин! Ты не поверишь! Я наконец один!» Первым делом писал парень, забежав в пустой дом, что ещё не отпустил тепло тех людей.       Ответа Феликс не получил ни спустя десять минут, ни через час. Его приятель по переписке отвечал быстро, даже ночью. Он будто не спал вовсе. Как бы Ли не заходил в сеть, тот всегда там был, будто ждал. Парню было интересно, что же его знакомый делает по ночам, но спрашивать не решался, как бы любопытство не било по пальцам, будто само набивало текст сообщений.       «Всё хорошо?» — не выдержал Феликс спустя два часа, но ответа всё ещё не было.       Тут же всё счастье за долгожданное одиночество покинуло Феликса. Хёнджин не отвечал ему… Неужели он успел ему надоесть? Неужели Ли так редко отвечал своего знакомому, что тот устал от этого и решил прекратить? А если же он попал в беду? Хван частенько попадал в неприятности, если верить его ленте в сети. Он часто писал о травмах, мозолях и ушибах. А если он в больнице, а Феликс даже навестить его не может? Смысл в мнимой временной свободе и счастье, если разделить не с кем? Родители и раньше уезжали, но это не приносило такого счастья. Феликс хотел всё же как-то поговорить со своим знакомым, хоть и по телефону, хоть на пару минут, но связаться за пределами переписки, хоть и боялся получить презрение и ненависть в голосе. Его отец всё же был известным в самом негативном своём проявлении, и часто это отражалось на его восприятии другими людьми. — Я просто ему надоел… Этого стоило ожидать, — шептал в пустоту парень, идя в свою одинокую холодную комнату с тёмным окном, показывающее ужасающую безлунную ночь не страшной, даже приятной, а тёплые дни – безрадостными, леденящими душу. Он опять один и не получит уведомления, к которому хотел привыкнуть…       Феликс за столь короткое общение ещё не успел привести нового знакомого в свою жизнь и рассказать о каждой двери собственной души, за которой что-то скрывалось, но что-то показать он успел. А ведь он так и не рассказал, о чём была та книга… Мог бы и сказать, знал же, что это закончится, зачем тянул и не ответил? Глупец. Правильно говорит отец, что Феликс – тупой, мерзкий и ужасный… Ему не стоило тогда отвечать…       Солнце светило в самом зените, но в комнате парня было как обычно холодно… Даже воздух, которого ему так не хватало раньше, уже не приносил наслаждения. Ничего необычного, просто кислород поступает в организм в достаточном количестве, чтобы тот функционировал. Воздух не спасал его от удушающего одиночества и бесконечной пустоты вокруг. Его соулмейту не повезло с половинкой. Среди миллиардов людей ему достался тот, кто и слова против не скажет. Тот, кто ничем не поможет, не защитит, только может прятаться от реальности, сидя на подоконнике по вечерам в своей ужасной холодной комнате, читая очередной роман или детектив. Он делает всё, только бы не слышать себя, свои страхи и желания. Это опасно… Он как-то пытался к ним прислушаться. Закончилось это избиением «за неправильное поведение и мерзкий характер, что показывать даже на людях он и сметь не может, опозорит только». Больше не пытается, только молчит и смотрит на тёмное небо, ища в нём что-то своё, что-то знакомое. Жаль, что так до сих пор и не нашёл.