Ещё один вечер

Мари задумчиво смотрел на стойку с галстуками и размышлял о совершенно не насущных проблемах. Он в любом случае знал, какой возьмёт, он уже выбрал и держал его в руках, но в голове роились абсолютно иные мысли. Детектив уже привык к тому, что очень часто галстук использовался далеко не по прямому назначению, так что взять запасной казалось отличной идеей, вопрос в том, как к этому отнёсся бы Нир. Нир всегда был не против экспериментов и даже только за, но проблема была в его ассоциациях. Во-первых, он не переносил верёвок, причём в любом виде. При виде любой верёвки он мгновенно кривил лицо, и у него всё «падало». По его же словам, когда его в последний раз связывали верёвкой, он висел на выкрученных локтях несколько часов — и ни один сустав его потом за это не поблагодарил. То была, конечно, не его вина — в концлагере не выбирают — но в любом случае от верёвок его как отрезало, даже если никакого отношения к рукам они не имели. Зато спокойно относился к наручникам и с энтузиазмом соглашался на ремень для этих целей. Во-вторых, Нир не любил, когда его намеренно душили. Ошейник с поводком — вполне, под горло застёгнутая рубашка — легко, но целенаправленное удушье вызывало в нём волну паники, а затем закономерной для военного ярости, что подавить всегда стоило усилий. Он даже сам удивился такой своей реакции. Локхарт не стал спрашивать о причинах: причина всегда была одна — война. Подходил ли галстук для этих двух действий достаточно хорошо? Считался ли он верёвкой и мог ли быть «нецеленаправленным» методом удушения? Офицер решил, что в случае чего, то у него просто будет ещё один галстук. В конце концов, это довольно полезная покупка, и им можно будет, если что, завязывать глаза. Айгнер поначалу немного болезненно реагировал на повязку на глазах: параноидально вздрагивал от любого шороха, однако вскоре привык, доверился и ему даже понравилось. Мари едва сдержал довольную улыбку, когда представил вампира с завязанными глазами. Обычно, если у него были завязаны глаза, то до кучи ещё связаны руки — это просто был какой-то «стандартный» набор, обычно в этот момент Нир ещё стоял перед ним на коленях, хотя это уже было опционально. В обыденном своём состоянии он стремился занять лидирующую роль, но довольно легко переключался: ему многое нравилось — как подчинять, так и подчиняться. Полицейский подумал и взял не два, а три галстука. Военный, по его мнению, одинаково хорошо выглядел как с ремнём в руках, так и на руках, а поведение разнилось в зависимости от того, что им обоим больше хотелось. Странно, но Айгнеру хорошо подходил почти любой образ: и нежного, заботливого возлюбленного, тянущегося к объекту своего обожания; и послушного, исполнительного подчинённого; и взбалмошного, абсолютно неуправляемого бунтаря; и самодовольного, высокомерного провокатора — и ещё неизвестное количество ролей, в которых он бы мог выглядеть отлично, причём в нескольких вариациях. Такой талант, что забавно, пробивался у него только в постели, потому что в обыденной жизни демонстрируемый спектр эмоций у вампира был весьма ограничен. Единственное, что Нир не мог хорошо изобразить, это терпение. Пусть обычно он отлично держал себя в руках, но в такие моменты что-то с его выдержкой явно шло не так. Локхарт ощутил, как у него нагреваются кончики ушей, когда вспоминал, как искренне военный старался сохранять самообладание, если вдруг детектив заставлял его молчать и ждать — его аж на нервный тик пробивало. Он начинал нетерпеливо ёрзать, стучать пальцами, в некоторых случаях недовольно рычал, иногда сбивался на сдавленный стон, если ему было в этот момент слишком приятно. Заставить его упрашивать было сложно, но если так происходило, у Айгнера голос ломался до умоляющего, он начинал с надрывом поскуливать — иногда шептать, иногда уязвлённо вскрикивать. В такие моменты ему, как бы иронично это ни звучало, постоянно не хватало воздуха, и он старался гасить громкость в подушках, но Мари любил, когда молчаливого вампира прорывало на несвойственные ему звуки и слова, так что обычно запрещал ему в такие моменты сдерживаться. Правда если у Нира всё же не хватало выдержки, то он мог мгновенно развернуть ситуацию в абсолютно иную сторону: порвать любые путы для него не составляло труда совершенно, не говоря уже о том, чтобы просто ускорить процесс до того темпа, который его в данный момент устраивал или даже резко сменить занимаемые роли. И хотя происходило такое нечасто — обычно военный прилежно соблюдал правила их игры — всё же немного пугала перспектива того, что Айгнер мог на самом деле потерять контроль. Офицер старался не думать о том, что в такой ситуации тот бы сделал в состоянии Зверя, пусть даже некоторые размышления об этом немного заводили. — Желаете посмотреть ещё рубашки? Улыбчивый консультант выдрал из пучины греховных мыслей. Полицейский слегка растерялся, но потом подумал и уточнил: — А есть размеры три икс эль? — Три икс эль? — консультант аж крякнул. — Давайте поищем. В каком цвете интересует? — Чёрный, пожалуйста. Вампир редко носил рубашки, в конце концов, вышибалы обычно стоят в фирменных футболках или поло, но это совершенно не означало, что он не мог бы их иногда надевать. Тем более что выглядел в них он чертовски хорошо. Нир, в целом, довольно неплохо подбирал себе одежду — она всегда сочеталась между собой. Но он редко носил что-то более официальное просто так, пусть даже выглядел в этом отлично. Последний раз, когда военный надевал рубашку, её пришлось выкинуть: он непредусмотрительно решил пройти через самые тёмные переулки, пользуясь тем, что обычно к нему не лезли. Когда Айгнер вернулся домой, то был слегка всклокочен и возбуждён, воротник сбился, рукава закатаны, на щетине и рубашке засохла кровь, несколько пуговиц были порваны, но на нём самом не было даже царапины. Кажется, в тот вечер вампир кинулся на Мари прямо с порога, мотивируя это тем, что ему ужасно хочется выместить злость на полицию Детройта за то, что они так плохо выполняют свои обязанности по обеспечению безопасности города. Говорил не особо серьёзно: в этот момент он больше был занят тем, что жадно целовался и стаскивал с детектива одежду. Тот подчас любил специально надеть что-нибудь старое, чтобы Нир не отказал себе в удовольствии это порвать — в его руках любая ткань расходилась легче, чем бумага. Он вообще любил игру в «вампира и человека», часто мог применить свои вампирские способности к очарованию — просто чтобы добавить огня. Локхарт обычно не был против: так становилось только приятнее. Он подумал, что даже если рубашка военному по размеру не подойдёт, то это совершенно не значит, что нельзя будет носить её расстёгнутой дома, например. От одного только образа Айгнера в расстёгнутой чёрной рубашке хотелось довольно облизнуться. Ему, наверное, для полноты картины не хватало только свободно болтающегося на шее галстука, и мысленно уже хотелось попросить у него прощения. Неважно за что, сам процесс представлялся весьма приятным. Командовать и требовать у Нира получалось превосходно, сказывались армейские навыки: он всегда знал, чего хочет и как это получить. Выражал он это самыми разными способами, начиная с мягких просьб, поощрений и слов похвалы, закачивая жёсткими приказами, окриками и физическими ограничениями. Военный вообще любил поговорить в такие моменты, используя самую разную лексику. Офицер невольно вспомнил, что вампирское могущество отлично помогает справляться с такими сложными для обычных людей задачами как, например, вес партнёра — у Айгнера никогда не было проблем с тем, чтобы поднять своего бойфренда и удерживать его на весу сколь угодно долго. Проблемы были с другим: с его выносливостью. Вампир, судя по его словам, при жизни тоже отличался стойкостью и закалкой, но вкупе с пониженной чувствительностью это стало для него почти пыткой: возбуждался он легко и быстро, но закончить начатое было тяжеловато, причём в любой позиции и роли. Обычно он просто кусал Мари в момент очередной разрядки, и это помогало. Полицейский был, в общем-то, не против того, чтобы его несколько часов не выпускали из постели без всяких укусов, но вынужден был признать, что порой это просто тяжело и невыгодно с точки зрения организации времени. Хотя нельзя было не признать, что всё ещё приятно. — Есть вот такая модель икс икс эль, но она вроде как большемерка. Подойдёт? — Да, давайте, — машинально согласился Локхарт, уже представляя в голове, как она будет смотреться на Нире. — И вот этот ремень ещё, пожалуйста.

***

Военный лениво сортировал отснятые недавно фото и заполнял ими альбом, который купил недавно, потому что предыдущий неожиданно закончился — он даже и не заметил, когда и как. Потом, правда, подумал и сделал вывод: всё из-за Мари. Рядом с ним Айгнер вообще стал «поживее», чем раньше: стал больше готовить, больше фотографировать, больше смеяться и больше разговаривать. Наверное, это можно было считать положительным влиянием — в любом случае, вампиру нравились эти внутренние изменения. Это из-за того, что хобби стали вызывать чей-то восторг? Или детектив просто привнёс в них новый смысл? Нир для себя это определил как просто любовь к чужой улыбке. Локхарт уминал его стряпню — и аж за ушами трещало от удовольствия, а на фотографиях он никогда не был грустным, так что военный решил, что будет делать и то, и другое почаще, чтобы видеть его улыбку дольше. Он бы не отказался ещё и от созерцания на фото какой-нибудь другой эмоции вроде экстаза, но сделать такое фото было бы сложно, к тому же странно, наверное, тащить в такой момент фотоаппарат. Хотя, пожалуй, не странно было бы тащить фотоаппарат, когда офицер по той или иной причине надевал свою форму: она ему действительно очень шла. Один только вид Мари в форме заводил Айгнера с полуоборота — в голове тут же начинали роиться тысячи тысяч идей как у какого-нибудь подростка. Мари выглядел в ней настолько строго и сурово, что вампир не мог решить, что ему импонирует больше — не то сломить его дух, не то самому искренне раскаяться в совершённых преступлениях. Он пробовал все варианты, но они никогда не надоедали. Ниру нравилось, когда полицейский ему приказывал: в такие моменты он всегда выглядел весьма внушительно. По настроению военный мог начать злобно огрызаться, ехидно подначивать или же сдать позиции и подчиниться. Он любил то, что Локхарт очень изящно подстраивал свои реакции в ответ на его: мог начать говорить жёстче, мог нахмуриться и испепелить одним лишь взглядом, а мог удовлетворённо кивнуть и улыбнуться, обещая смягчение обстоятельств. Несмотря на очаровательный вид, детектив подчас мог выглядеть настолько сурово, что от одного взгляда на него бросало в дрожь и хотелось быстро заткнуться. Он умел быть и милым, и властным, и беззащитным, и суровым, а иногда даже мог совместить в себе всё это и сразу. Мари вообще обладал отличной фантазией и с завидным постоянством придумывал что-то новенькое — может, конечно, находил в интернете, но это не отменяло его заслуг. Айгнер редко что-то менял в своей жизни, так что для него такие эксперименты были в новинку. Видеть над собой офицера, тянущего его за поводок и что-то грязно шепчущего оказалось неожиданно приятно. Вампир не любил выполнять чужих указаний, но указания Локхарта ему нравились — особенно его тон в эти моменты. Если их слушаться, он говорил тихо, с улыбкой, не скупился на одобрение, кивал и был мягким; если упираться, то голос становился колючим, более громким, команды укорачивались, начинались оскорбления; если же всем видом показывать абсолютный мятеж, то голос снова становился тихим, но уже угрожающим, в ход шли пощёчины, хватание за волосы и все остальные возможные методы, в том числе и просто издевательство над выдержкой. Полицейский вообще любил проверить его терпение в такие моменты — сковывал руки, завязывал глаза, говорил какие-то горячие вещи и при этом мог ещё заставлять делать что-то чертовски смущающее. Нир имел свойство резко сопротивляться в такие моменты, но это работало до тех пор, пока работало его самообладание — в противном случае приходилось подчиняться, чтобы получить своё. Они оба прекрасно знали, что ни один человеческий способ не может всерьёз сдержать военного, который гнул железные прутья двумя пальцами, но это было бы нарушением правил, которые, вообще-то, им обоим нравились. Мари хорошо удавалось изобразить в том числе и не представителя закона, а преступника или просто кого-то, с кем не хотелось иметь дел. Айгнер хорошо помнил, каким интересом вспыхнули тёмные глаза, когда он сказал, что достаточно стоек к ударам и грубостям, так что детектив может бить сильнее, тянуть жёстче, хватать резче и вообще действовать более бесцеремонно. Он, правда, не ожидал что Локхарт внезапно станет настолько беспощадным, что придётся потом регенерировать на себе укусы, синяки и следы от ремня — впрочем, это было всё равно очень приятно и даже возбуждало. Вампир порой вспоминал горделивое выражение лица офицера, когда тот просто запрещал себя трогать — и абсолютно неважно, в каком положении находился — весьма контактного Нира это крайне бесило, так что срывался он не раз и не два. Он не был уверен в том, этого добивался Мари или нет, но, кажется, ему всегда это нравилось, да и недовольства вроде бы он не высказывал, ему всегда было хорошо. У военного была своя классификация «хорошо», когда дело касалось его парня — он определял это скорее по произведённому эффекту и выражению лица полицейского в моменты наибольшего блаженства. Тот мог не издать ни звука — просто напрягаться всеми мышцами, хмуриться, кусать губы, а потом задержать дыхание, шумно выдохнуть и начать улыбаться. Да, ему было «хорошо» в этот момент, но Айгнера такое не устраивало абсолютно, и он считал это собственным проколом. Было лучше, если в этот момент Локхарт начинал хвататься за него или комкать в руках простыни, ну или царапать ему спину — в этот момент его дыхание сбивалось, становилось громким, он начинал жадно кусаться — это вампиру нравилось больше. Если детектив начинал стонать, то делал это всегда по нарастающей — чем громче, тем приятнее. Совсем триумфом Нир считал, если Мари начинал кричать, потому что в такие моменты соображать он переставал совершенно и был готов почти на всё — в глазах у него появлялся болезненный блеск, он начинал весь дрожать, щёки краснели, дышал через раз, всхлипывал, порой даже рыдал — и кричать он мог всё, что угодно, начиная от имени военного, заканчивая трёхэтажным матом, описывающим что-то грязное и непристойное. Обычно Айгнер старался действовать именно до этой стадии, иногда опционально продолжал, доводя офицера до того, что он начинал отрубаться. Вампир частенько повторял, чтобы тот останавливал излишнюю настойчивость, но Локхарт не воспользовался этим советом ни разу — скорее бы переутомился, но сам бы не остановился ни за что. Мог взять перерыв, побыть сверху, снизу, но впечатление складывалось такое, что прекращать он не хотел до тех пор, пока не получит заветный укус в шею. Пожалуй, это льстило. Нир никогда не говорил, но ему стоило немалых усилий следить за своими способностями в процессе. В отличие от полицейского, ему нельзя было в экстазе сжать руки на его запястьях, нельзя было двигаться слишком грубо и нельзя было делать ничего слишком резкого: это было опасно. Один раз он уже вывихнул Мари запястье нечаянно — больше такого повторять не хотелось совершенно. С другой стороны, подобные действия просто невероятно помогали нащупать ту самую грань, дальше которой взаимодействие превращалось в недопустимое. Военному нравилась эта острая и опасная игра. Детективу, кажется, она нравилась даже больше, но в своём запале и ажиотаже он порой вообще забывал о границах. Выставлять их приходилось самому Айгнеру, который подчас тоже ужасно хотел сорваться, потому что Локхарт своими действиями и словами провоцировал так сильно, что присутствие Зверя внутри ощущалось особенно отчётливо. Впрочем, справедливости ради, офицер уже научился сажать Зверя обратно на цепь, хотя его методы, разумеется, панацеей не были. Вампир ощутил, как начинают подрагивать пальцы — надо было сделать перерыв и перестать… накручивать себя же самого. Опять же, если взглянуть на часы, то можно понять, что Мари скоро вернётся домой с работы, а это означало, что ему можно организовать тёплый приём, в который вписывалось всё то, о чём Нир только что размышлял. Или можно было бы набрать ванну, чтобы они приняли её вместе. Или утянуть его на прогулку. Или ещё куда-нибудь.