The Chosen One

      Когда я покинул кабинет мадам Помфри, воздух в коридоре казался патокой — таким же плотным и липким. Он не давал сделать нормальный вдох. Тревога, поселившаяся внутри после Большого зала, никуда не делась; она сменила форму, превратившись в давящее чувство под рёбрами. Перед глазами всё ещё стоял образ Тома, качающегося в петле… его остекленевший взгляд, застывший в каком-то немом ужасе.       Видение? Иллюзия? Я не мог понять, что это: кошмар наяву или игра разума. Чем, разумеется, не стал делиться с мадам Помфри — просто соврал, что испугался здоровенного паука под тарелкой. Она, хоть и посмотрела на меня как на умалишённого, выписала дополнительный флакон успокоительного к тем зельям, за которыми я и так должен был зайти.       Собственные шаги раздавались глухо, звук встречных шагов не заставил меня замереть: кто-то быстро и целеустремлённо направлялся в мою сторону. Внутри всё заледенело, когда из тени проступил знакомый силуэт. Том… В его походке чувствовалась какая-то напряжённость. Да я и сам не смог избавиться от необычной для меня паники, усиливающейся с каждым его шагом.       — Гарри, — окликнул он мягко, — что стряслось?       Я смотрел на него, прикусив губу, и не решался ответить сразу. Картина того, что увидел — или вообразил — снова всплыла перед глазами. Я не мог понять, его ли это было лицо или я теряю контроль над собой.       — Том… — слова застряли в горле.       Как мне объяснить ему, что я только что видел его мёртвым? Что его глаза, такие знакомые, смотрели на меня с пустотой? Как он мог понять это, если я сам себя не понимал?       Том нахмурился, подавшись вперёд; его пальцы мягко коснулись моего запястья.       — Мне сказали, что тебя вывели из зала, — произнёс он на удивление спокойно. — Расскажешь, что произошло?       — Я… я думал, ты был там, — слова вылетали рваными клочьями, но сдерживаться больше не получалось. Меня несло. — Я видел тебя в дверях… И ты просто стоял — смотрел на меня. Но это ведь бред. Невозможно. Ты ведь не заходил? Я…       Глаза Тома сузились, как будто он просчитывал что-то в уме.       — В дверях? — повторил он медленно, внимательно вглядываясь в мои глаза. — Я всё это время разбирался с одним недоразумением в гостиной Слизерина.       Грудь сдавило так, словно из лёгких разом выкачали весь воздух. Тело невольно сжалось.       — Ты висел… в воздухе, над столом, — прошептал я, чувствуя, как дыхание всё больше сбивается. — Я видел тебя мёртвым, Том. Совсем мёртвым. А потом ты просто исчез.       Повисшая тишина стала на долю секунды преградой между нами.       — Душа моя, — наконец выдохнул он, касаясь моей щеки. Ладонь была тёплой, но это не успокаивало. — Если бы тебе стало плохо прямо у меня на глазах, неужели ты думаешь, я бы просто остался стоять в стороне? Я знаю, что у тебя были видения… — его пальцы скользнули ниже, к карману мантии, куда я спрятал зелья. — Тебе нужно выспаться. Кошмары выматывают тебя, Гарри. Заставляют видеть то, чего нет.       За миг липкий страх превратился в гнев.       — Не думаю, что это было просто видение, Том, — я перехватил его руку и крепко стиснул.       — То есть я намеренно свожу тебя с ума? — парировал он с внезапным холодком в голосе. — Теперь обвинения звучат так?       Поджав губы, я тряхнул головой.       — Ты мне не доверяешь, — припечатал Риддл; челюсть напрягалась, а между бровями пролегла складка.       — Не знаю, — прошептал я, чувствуя, как сдавливает горло. — Не понимаю, почему всё это происходит. И почему именно ты постоянно являешься мне в этих кошмарах.       Он ловко высвободил руку, чтобы тут же прихватить мою за запястье, а затем чуть склонился, приложив её к своей щеке. Жест вышел интимным, как и его взгляд — глаза в глаза. Вроде бы так близко, но при этом его знакомое до чёртиков лицо вдруг показалось мне дико отстранённым. Словно кукольным.       — Гарри, — тихо произнёс он. Дыхание обдало мою кожу жаром, когда Том чуть приблизил лицо. — Ты правда считаешь, что я могу причинить тебе вред?       В его голосе зазвучала такая неприкрытая скорбь, что меня окатило новой волной беспокойства: не хотелось его обижать. В конце концов, всё это время Том только и делал, что заботился обо мне и пытался договориться с моим персональным выводком тараканов в голове. С другой стороны — эти кошмары ломали мои представления, заставляли сомневаться во всём, отравляя то, чем пытались стать наши отношения. И я не понимал причину.        — Я так не думаю… — начал я, но слова повисли в воздухе, когда наши взгляды встретились.       — Не думаешь? — эхом отозвался он. Черты лица заострились, словно каждая моя запинка — кирпич в возводимой между нами стеной. — Или боишься того, что твои сны — воспоминания?       Я судорожно сглотнул.       — Ты так и не спросил, что я узнал, — голос всё-таки дрогнул.       — Полагаю, именно то, что довело тебя до подобного состояния.       Полный бред, будто обычный стресс способен вызвать настолько реалистичные галлюцинации.       — Айрис действительно существовала — она была очень способна в зельеварении, — зачем-то начал рассказывать я, внимательно отслеживая малейшие изменения в его мимике. — С будущим супругом она познакомилась ещё в детстве. То есть с Калебом Пруэттом…       И увидел едва заметное колебание: зрачки Тома расширились и тут же сузились.       — «Спустя полгода после тяжбы по делу Гонтов, а именно двадцать третьего мая по юлианскому календарю, Калеб женился на Айрис Поттер», — почти по памяти процитировал я и отнял свою руку от его лица.       На короткий миг мне почудилось, что внутри Тома будто что-то треснуло — странное чувство. Нечто в его взгляде дрогнуло — неуверенность? Или что-то большее?       — Я не спросил, потому что это ничего не меняет, — ответил он.       Что именно не меняет?       — Хочешь сказать, что, если всё это окажется чем-то большим, чем просто сны, это ничего не изменит? — с нажимом уточнил я.       Том молчал; его взгляд стал изучающим, будто он заново пересчитывал все переменные в уме. А затем заговорил заметно мягче:       — Память хрупка, душа моя. Она подвержена изменениям под давлением. Может, твои страхи и переживания смешали ночные кошмары с тем, что ты где-то вычитал или от кого-то услышал. Хочешь, чтобы это повлияло на реальность? — его тон обволакивал и убаюкивал одновременно. — Ты должен доверять мне, Гарри. Иначе мы с этим не справимся.       Его рука снова дотронулась до моей, мягко сжимая — точно в попытке вновь протянуть оборванную связь. Сердце бешено заколотилось. Из-за тёмного пронзительного до мурашек взгляда тело охватила предательская слабость.       Да что вообще происходит?..       — Я просто не знаю, что реально, а что нет, — признался я, сдаваясь. — Всё окончательно запуталось. Эти кошмары… они слишком живые.       — Они — всего лишь отражения твоих страхов, Гарри. Только и всего. — Том казался спокойным, но я чётко ощутил, как его пальцы, поглаживающие моё запястье, едва заметно дрогнули. — Страхи человека — его слабость.       Вроде бы очевидный факт, но почему в этих словах крылось нечто настолько мрачное, что меня передёрнуло?       — Ты раз за разом видишь меня мёртвым потому, что боишься потерять, — продолжал он тихо. — Но я жив, Гарри. Я здесь с тобой. Ты видишь?       Том склонился и прижался своим лбом к моему. Я чувствовал, как руки окончательно слабеют, и всё, что мне оставалось — это стоять и смотреть на него. На это безупречное, едва улыбающееся лицо, которое сейчас казалось самым родным на свете и одновременно… пугающе потусторонним. Будто сквозь него проступали черты мертвеца.       — Ты никогда меня не потеряешь, душа моя, если только сам этого не захочешь.       Прозвучало как клятва и заодно как очень чёткое предупреждение. Вместо того чтобы успокоить, его слова словно взбаламутили всю ту муть, что осела на дне души. Что-то в его тоне и в этом странном спокойствии было неправильным.       — А что, если это всё-таки нечто большее? — на выдохе произнёс я, изо всех сил стараясь унять дрожь. — Я же чувствую…       — Гарри, — перебил он меня. — Я стою прямо перед тобой, абсолютно реальный. Я не видение и не призрак; ты меня видишь, ты меня слышишь — разве всё остальное имеет значение?       Его ладонь скользнула по моим волосам, пропуская пряди сквозь пальцы, а затем легла на затылок, притягивая ближе.       — Будь я тем, кого ты видишь в кошмарах, я бы сейчас не стоял рядом с тобой, — добавил Том. — И нас бы здесь просто не было. Ты и сам это прекрасно понимаешь.       — Знаю ли? — прошептал я, не в силах разорвать зрительный контакт. — Я уже ни в чём не уверен. Иногда кажется, что я вообще больше ничего не понимаю.       Том едва слышно выдохнул. Его ладонь скользнула по шее, поглаживая.       — Ты знаешь главное, — жаркий шёпот обжёг ухо, а губы мазнули по коже. — Я всегда буду рядом. Даже если весь мир ополчится против нас.       Признание, клятва, обет, сумасшествие — как это назвать, я толком не знал. Его слова пусть и будоражили, оседая внутри горячим комом, но по коже от них почему-то пробежал холодок.       — Мне нужно знать, что произошло между Поттерами и Гонтами, — выдавил я, уткнувшись носом в его плечо.       Вот и всё, что я смог ответить на его признание. Этот вопрос терзал меня с той самой секунды, как я прочитал про Айрис, Калеба и ту судебную тяжбу. Ответ мог бы прояснить природу моих кошмаров и эту ненормальную связь между нами. Мог бы объяснить, почему именно Риддл раз за разом становится главным героем моих видений. Однако Том молчал.       Его руки, до этого мягко обнимавшие меня, ощутимо напряглись; дыхание на миг сбилось. Том отстранился буквально на пару дюймов, но мне хватило и этого: в темноте его глаз мелькнула странная искра — что-то среднее между раздражением и настороженностью. Мелькнула и тут же спряталась за дежурной мягкой улыбкой.       Не будь я так зациклен на малейших изменениях в его лице, точно бы пропустил.       — Видимо, чрезмерное любопытство — черта твоего характера, — с расстановкой протянул Том. — И твоё желание изучать касается всего, что имеет отпечаток старины, будь то артефакты или чья-то биография.       — Это критика?       — Констатация факта. Что ж, пойдём, — он окончательно разорвал объятия.       — Куда?..       — В библиотеку, разумеется. Ты ведь с головой ушёл в прошлое, и даже мои заверения в пламенной любви не впечатлили тебя настолько, чтобы променять пыльные фолианты на моё общество. Впрочем, я сам направил тебя по этому следу.       Неловкость — вот что я ощутил.       Том насмешливо приподнял брови и махнул рукой в сторону коридора.       — Так мы идём или…       — Я тоже, — выпалил я на одном дыхании.       На его лице проступило искреннее непонимание.       — Тоже… чувствую к тебе то же самое, — добавил я совсем тихо.       — А мне казалось, я пугаю тебя до смерти, — губы Тома изогнулись в кривой усмешке, и он покачал головой. — Не нужно бросаться такими словами чисто для галочки. Только потому, что надо было как-то выкрутиться.       — Я бы никогда не сказал такое просто так! — возмутился я, нахмурившись.       Долгий взгляд, направленный в мою сторону, красноречиво намекал, что мне явно не поверили.       — Я серьёзно, Том.       — Ладно, — подозрительно легко пошёл он на попятную. — Но нам действительно стоит поспешить…       — Там искать нечего, — перебил я. — Мадам Пинс сказала, что первый том утерян, а второй…       — Второй возьму я. Всё, что тебя так сильно интересует, находится именно там.       — Откуда тебе знать?       — Потому что первый том охватывает историю семьи вплоть до десятого века.       Я мгновенно подобрался.       — Откуда ты знаешь, что Айрис родилась позже?       — Я знаю, что тот, кто интересует тебя на самом деле, родился позже, — парировал Том.       — Как ты можешь знать, если я имени даже не знаю?..       Уголки губ едва заметно дрогнули в улыбке. В глазах мелькнуло что-то, от чего сердце забилось чаще. В этот момент меня дико раздражало это его всезнание…        — Я знал, что ты найдёшь своего предка, ведь её имя мелькает в хрониках моей семьи, а мелькает оно в неразрывной связи с одним из моих родственников — вот и всё.       Внутри всколыхнулась злость, но я задавил её на корню, изо всех сил стараясь держать лицо.       — Почему ты сразу мне не сказал?       — Знал, что ты сам докопаешься до истины. К тому же пугать тебя ещё сильнее в тот момент было совершенно нецелесообразно, — он отвёл взгляд. — Идём.       — Если ты и так всё знаешь, зачем нам тащиться за этой книгой? — я сделал шаг навстречу. — Просто расскажи. У тебя же отлично получается сочинять истории.       Том тяжело выдохнул.       — Вопрос в том, готов ли ты это услышать, — покосился он в мою сторону.       — Айрис совершила нечто ужасное?       И снова возникло пугающее чувство, будто он отстранился. Субъективное, на уровне инстинктов: вот секунду назад передо мной стоял Том, а в следующую — он превратился в пустую оболочку, покрывшуюся сетью трещин, из-под которой на меня смотрело нечто совершенно иное.       Я передёрнул плечами, отгоняя морок.       — Смотря с какой стороны посмотреть, — он снова перехватил мою руку и потянул к себе. — Именно поэтому я хочу, чтобы ты прочёл всё сам. А не довольствовался моей версией событий.       И он увлёк меня за собой по коридору, не оставляя ни малейшего шанса упереться или настоять на своём. Его слова гудели в голове, сливаясь в тяжёлый сгусток тревожных мыслей. Мне всегда казалось, что я многое знаю — почти обо всём, — но сейчас ведущим был он. Том знал слишком много, и явно больше, чем был готов рассказать.       — То ты боишься за меня, то начинаешь бояться меня самого, — заметил он как бы между прочим.       Я крепче стиснул его пальцы и невольно ускорил шаг.       — Возможно, всё дело в браслете. Без него я чувствую себя…       — …словно исчезла часть тебя самого?       — Да, — кивнул я.       Том обернулся через плечо и одарил меня мягкой улыбкой.       — Вполне вероятно, так и есть. Я понимаю, насколько эта вещь была тебе дорога.       К горлу подкатил колючий ком. Вряд ли он в полной мере осознавал, насколько именно. Но беда крылась куда глубже: без этой защиты я рисковал быть исключённым из экспедиции.       — Что-то ещё произошло в Большом зале? — вмешался в мысли вопрос.       — Думаешь, мне было мало тебя в петле?       — Это был именно я или кто-то похожий?       — Ты. Я даже хруст… слышал.       Ком опустился в желудок. Меня замутило.       — …А потом увидел тебя в дверях. И ты стоял там с улыбкой… Будто наслаждался моим ужасом, — выдавил я, едва не впечатавшись носом в его спину.       — Скрывать не стану, твой страх меня потерять весьма льстит. Он доказывает гораздо больше, чем любые недавние признания. Но всё же… — Том обернулся. — Зачем мне намеренно пугать тебя? Какой в этом смысл?       Я нервно облизал пересохшие губы. Одна догадка у меня имелась, хотя я и гнал её от себя поганой метлой.       — Вижу, что ты уже что-то там надумал, — улыбнулся он натянуто. — Внимательно слушаю.       — Если меня сочтут ментально нестабильным, — я рефлекторно потёр висок, — то ни в какую экспедицию я не поеду…       — Премного благодарен за идею, душа моя. Обязательно загляни под кровать перед сном: отныне я буду прятаться там и хватать тебя за пятки, чтобы ты окончательно лишился рассудка. — Риддл поджал губы и резко отвернулся.       — Том… это просто глупое предположение.       — Но сам ты в его глупость не веришь, — подсказал он. — Иначе бы не шарахался от меня в коридоре.       — Да ты просто не видел всё это моими глазами! Ты не понимаешь, насколько пугающе реалистично это было! — воскликнул я, теряя остатки самообладания.       — Зато прекрасно понимаю, что ничем не заслужил подобного недоверия, — парировал он и выпустил мою руку.       Из груди вырвался нервный смешок.       — Ну, с самого начала нашего знакомства ты постоянно темнил и недоговаривал, — пришлось напомнить очевидное.       — О чём ты, судя по всему, собираешься напоминать мне до самой старости. Что ж, тогда, возможно, мне тоже стоит начать выискивать подвох в каждом твоём слове. Может, ты тоже скрываешь от меня страшные тайны?       — И что же, например? Титул подпольного короля вечеринок? Толпы омег, охочих до моей древней родословной? Надкусанный пончик под кроватью? Да что я вообще могу утаить, Том?       — Любопытно, почему твоя хвалёная самоирония мигом испаряется, когда дело касается меня.       Я открыл было рот, чтобы огрызнуться, но язык словно онемел. Не заявлять же в лоб, что у меня просто параноидальное шестое чувство на его счёт.       В этот момент из-за угла вывернула парочка студентов и замерла при виде нас. Я протиснулся мимо Риддла и уже сам тихо позвал:       — Идём.       Дальше мы шли в тишине. Я косился на него, но не мог разобраться в эмоциях — Том выглядел просто отстранённым и погружённым в себя, — и до нужного места мы добрались быстрее, чем я рассчитывал. Массивные двери библиотеки выросли перед самым носом как-то слишком уж внезапно.        Мадам Пинс подняла на нас цепкий взгляд, стоило переступить порог, но не сказала ни слова, лишь проводила нас взглядом, когда Том уверенно направился к дальней двери, ведущей в Запретную секцию, а я семенил следом.       Видимо, само его лицо и было разрешением пройти внутрь. За остальными старостами подобных привилегий отродясь не водилось.       Едва за нами щёлкнул замок, воздух ощутимо уплотнился, будто бы оседая вековой пылью в лёгких. Стеллажи, забитые пухлыми томами, уходили куда-то в полумрак, сливаясь в бесконечный лабиринт. Находиться здесь всегда было неуютно. Возникало стойкое ощущение прикосновения к чужим секретам, куда лучше не тянуть руки во избежание ожогов. И тем не менее, когда припекало, я всё равно тянул.       Прямо как сейчас.       — Вот он, — тихо произнёс Том.       Пальцы скользнули вдоль корешков книг и замерли на одном из них, вытягивая массивный, потрёпанный временем фолиант. На обложке тускло блеснул выгравированный герб семьи Гонт.       — Второй том, — Риддл аккуратно вложил книгу мне в руки.       Я перехватил фолиант, сразу ощутив внушительную тяжесть, и невольно повёл носом. От книги пахло бумагой — ожидаемо; а ещё едва уловимо тянуло гарью. Тем самым запахом копоти, который преследовал меня в ночных кошмарах.       — Открывай примерно на середине, — посоветовал Том, сверля меня взглядом. — То, что ты ищешь, находится именно там.       — А ты разве не хочешь… прочесть это вместе со мной? — неуверенно спросил я.       Он лишь коротко усмехнулся и сделал шаг назад, увеличивая дистанцию.       Почему?..       — Я и так знаю, что там написано, — ответил он без особого выражения. — Но если тебе страшно, можешь просто вернуть её на полку. И мы уйдём.       Ну уж нет.       Я упрямо мотнул головой. Хотя, вопреки этой вспышке решимости, напряжение в груди затянулось тугим узлом. Чего вообще следовало ожидать от этих древних записей? Понятно было одно: если Том хотел, чтобы я узнал всё сам, значит правда вряд ли окажется безобидной. Возможно, она будет пугающей — раз даже он не решился озвучивать это вслух.       Приземлившись за ближайший скрипучий стол, я сглотнул и раскрыл том. Старый пергамент был исписан до абсурда аккуратным почерком, но от самих строк почему-то веяло скрытой угрозой. Я начал торопливо листать пожелтевшие страницы, скача глазами по вереницам дат и имён, пока над самым ухом не раздалось тихое:       — Стой.       Мой взгляд тут же намертво споткнулся об одно конкретное имя: Элдрик Гонт. А затем я вчитался в текст:       «В 1187 году в родовом поместье Гонтов, что в Уилтшире, появился на свет Элдрик, первенец Кадваллона Гонта. Появление наследника сопровождалось великим ликованием, ибо на мальчика возлагались великие надежды по продолжению древней и безупречной линии крови, восходящей к самым истокам магии. Однако с ранних лет стало очевидно, что первенец обделён магическим даром. Явившись в мир сквибом, он не выказал ни малейших признаков волшебства, чем навлёк на себя глубокое разочарование отца своего, Кадваллона.       Род Гонтов, чьё слава неразрывно связана со строжайшим блюдением чистоты крови, не мог потерпеть в своих рядах столь прискорбного изъяна. Сверх того, Элдрик от рождения был нем, что лишь усугубляло его ущербность в глазах почтенного семейства. По мере взросления мальчик стал объектом презрения и остракизма как со стороны собственной семьи, так и среди прочих членов магического общества. Признанный слабым и никчёмным, он был полностью изолирован в стенах поместья.       К 1200 году, по достижении Элдриком тринадцатилетия, род Гонтов принял окончательное решение. Глава семьи Кадваллон публично отрёкся от первородного сына, навсегда лишив того наследства и самого права носить славное имя Гонтов. Выродок был изгнан за порог дома и выброшен к маглам — участь позорная, но единственно верная для существа, лишённого искры магии.       И сгинул бы сей недостойный в безвестности магловских селений, если бы не вмешательство со стороны. В это время Айрис Иоланта Пруэтт (урождённая Поттер, дочь Хардвина Поттера) была одной из немногих, кто проявил к Элдрику сострадание и осмелился протянуть ему руку помощи. Знавшая Элдрика с малых лет, Айрис предложила ему убежище. Согласно скудным свидетельствам, дошедшим до наших дней, она снабжала его провизией, целебными травами и отварами. Впрочем, сие заступничество не осталось без закономерных последствий».       Я остановился, чтобы перевести дыхание, но вздоха оказалось недостаточно. Пришлось ударить себя по груди, пробивая этот странный ком в солнечном сплетении, а, подняв глаза, я встретился с внимательным взглядом Тома, оказавшегося напротив.       Он следил за мной или считывал реакцию точно так же, как я сам чуть ранее. Это ощущение расползлось по коже тонкими нитями, и меня передёрнуло. Я торопливо перевернул страницу, утыкаясь обратно в текст.       «По свидетельствам, задокументированным Советом волшебников, со временем Элдрик воспылал к Айрис (на тот момент ещё носившей девичью фамилию Поттер) нездоровой страстью. Элдрик всё чаще проявлял неуместную настойчивость в попытке добиться её расположения. Согласно показаниям самой Айрис Пруэтт, отверженный начал преследовать её: без предупреждения являлся на порог, требовал встреч и даже совершал попытки ночного вторжения в её личные покои. Свои порочные намерения он сопровождал зловещими знаками внимания: посылал письма, писанные собственной кровью, и подбрасывал под двери трупы растерзанных животных. Сие непотребство повергло Айрис в глубокий ужас, о чём она незамедлительно уведомила свою семью, а в дальнейшем — и сам Совет волшебников.       В 1208 году Элдрик был схвачен маглами и предан суду по обвинению в «ереси и колдовстве». Благородный род Гонтов не предпринял никаких действий по его спасению. Более того, посмертные документы недвусмысленно указывают на то, что в передаче изгнанника магловскому правосудию деятельное участие приняло именно семейство Поттеров. Отвергнутый собственной кровью и лишённый какой-либо защиты магического общества, Элдрик был осуждён и повешен по магловским законам. В последующие годы бесславная кончина сквиба была предана забвению, а его имя было стёрто из всех официальных магических летописей семьи Гонт.       Однако в 1221 году младший брат Элдрика, Альмерик Гонт, инициировал новое разбирательство по делу погибшего. Вследствие сего год 1223-й ознаменовался громкой тяжбой в Совете волшебников между семействами Гонт и Поттер. Вступивший к тому времени в права главы рода Альмерик прямо обвинил Айрис Поттер и её родню в том, что они предали его кровного брата магловскому суду. Поскольку изгнанный сквиб был лишён какой-либо защиты, Альмерик настаивал, будто Поттеры намеренно воспользовались сим обстоятельством, дабы избавиться от неугодного поклонника. По его заявлениям, семейство Поттеров, страшась публичного скандала, хладнокровно передало Элдрика в руки простецов. Согласно свидетельствам, представленным перед Советом, Элдрик действительно питал к Айрис Поттер нездоровую страсть, внушавшую девице страх за собственную жизнь. Однако Альмерик подверг данные доказательства осмеянию, назвав их откровенно нелепыми: будучи сквибом, Элдрик физически не мог преодолеть защитные чары волшебного жилища. А посему, утверждал истец, его брат пал жертвой гнусной клеветы, и действия Айрис и её семьи, приведшие к передаче Элдрика маглам, являлись бесчестной попыткой сокрыть собственное позорное участие в его трагической участи.       Совет волшебников счёл деяния Айрис Поттер и её сродников противоречащими интересам всего магического сообщества. Передача простецам даже лишённого дара сквиба грубо попирала негласный закон: не вмешивать маглов в дела колдовские. В ту тёмную эпоху, когда множились гонения на всякого подозреваемого в чародействе, подобный поступок являл собой вопиющую угрозу. Роду Поттеров было сурово указано на то, что их вероломство нанесло непоправимый урон чести магического общества и напрямую привело к бесславной гибели Элдрика Гонта. Сама Айрис подверглась суровому порицанию, а её доброе имя оказалось опорочено в глазах знатнейших семейств, безоговорочно вставших на сторону Гонтов.       Согласно записям, неоспоримых доказательств её прямого соучастия в смерти Элдрика так и не представили, однако огромное влияние и связи рода Гонтов предопределили исход сего суда. Поттеры, некогда глубокоуважаемая семья, оказались ввергнуты в пучину общественного презрения. Впрочем, сия тяжба стала важнейшей вехой в судьбе самой Айрис.       Спустя всего полгода после оглашения вердикта, а именно двадцать третьего мая по юлианскому календарю, Айрис Поттер сочеталась законным браком с Калебом Пруэттом. Сей союз, вне всяких сомнений, служил далеко не только велению сердец — он стал политическим ходом, призванным спасти положение Поттеров после столь сокрушительного падения. Калеб Пруэтт, наделённый немалой властью, применил свои связи и авторитет, дабы восстановить репутацию семьи новоиспечённой супруги. Свадьба ознаменовала собой возрождение рода Поттеров. Для семьи же Гонтов это разбирательство обернулось триумфом: Альмерик Гонт добился своей главной цели, полностью очистив имя почившего брата Элдрика.       Однако по завершении судебного разбирательства 1223 года, признавшего Айрис Поттер и её семью виновными в предательстве магического сообщества, сия тяжба возымела неожиданное продолжение. Невзирая на тень общественного порицания, нависшую над родом Поттеров, в лето 1224-е Калеб Пруэтт дерзнул оспорить суровый вердикт. От имени своей жены он подал в Совет волшебников встречный иск против дома Гонтов.       Калеб Пруэтт открыто обвинил Альмерика Гонта в гнусной лжи и преднамеренном очернении имени Айрис. Истец настаивал на том, что нынешний глава Гонтов злоупотребил своим положением и связями, дабы исказить истину и обелить репутацию собственного рода за счёт супруги Пруэтта. В прошении особо подчёркивалось: поскольку Элдрик был официально отринут собственной кровью и брошен на произвол судьбы, то к моменту вынесения маглами смертного приговора он уже давно лишился всяких прав и статуса в волшебном мире. А посему Поттеры никоим образом не могли нести ответственность за казнь изгоя.       Пруэтт твёрдо заявлял, что род Гонтов утратил всякое право предъявлять претензии, коль скоро сам отказал сквибу в защите. Деяния же Айрис были продиктованы отнюдь не злым умыслом, но исключительно нуждой обезопасить свою жизнь от всё более пугающих преследований. Впрочем, на сём Пруэтт не остановился, выдвинув против покойного обвинения, призванные окончательно развеять миф о его беззащитности.       Супруг Айрис выдвинул смелое предположение: будучи обделённым искрой магии, Элдрик всё же отыскал путь к Тёмным искусствам через использование проклятых артефактов. В качестве неоспоримой улики Пруэтт указал на те зловещие подношения, коими сквиб изводил свою жертву. По его утверждению, сии жуткие предметы служили частью тёмных ритуалов, направленных на подчинение воли волшебницы. Особое внимание Совета Пруэтт обратил на личный дневник Элдрика, коварно подброшенный к жилищу Айрис. Обнаружив сей фолиант, девица имела неосторожность уколоть палец о его застёжку, после чего её начал снедать неведомый недуг. Хворь неумолимо прогрессировала, забирая жизненные силы, и в конечном итоге обернулась для неё бесплодием. Калеб Пруэтт непреклонно настаивал на том, что злополучный дневник являлся отнюдь не простым собранием исповедей, но черномагическим артефактом, посредством коего Элдрик Гонт навлёк на Айрис страшное проклятие.       Призванные стороной защиты сведущие зельевары и творцы артефактов подтвердили пред Советом, что обнаруженный у Айрис дневник несомненно несёт на себе след губительного волшебства. Сей фолиант, на обложке коего значилось имя Элдрика Гонта, был представлен как ключевое доказательство. В дополнение к нему Пруэтт предъявил послания Элдрика, писанные его собственной кровью, утверждая, что в сих строках сокрыты пагубные проклятия, обращённые против его супруги. На резонный вопрос судей, отчего письма не были явлены Совету ранее, Пруэтт ответствовал: его жена, отличаясь природным добросердечием, изначально не желала усугублять распрю. Однако, когда её здоровье за минувший год пришло в крайний упадок, Айрис была вынуждена признать, что подобные злодеяния не должны остаться безнаказанными, а имя преступника — очищенным.       Сии зловещие послания вкупе с иными пугающими подношениями служили доказательством того, что Элдрик, пусть и лишённый дара сквиб, отыскал способ творить волшбу через проклятые предметы и ритуалы, что делало его противником крайне опасным. Пруэтт непреклонно заявлял, что действия изгнанника являли собой неприкрытую агрессию, полностью оправдывая попытки Айрис защитить свою жизнь. По его словам, передача обезумевшего сквиба магловским властям была единственным доступным шагом, дабы спасти Айрис от мести.       Выслушав сии тяжкие обвинения, Совет счёл прямые доказательства магических способностей сквиба неоднозначными, однако проклятый дневник и подброшенные предметы были признаны весомым подверждением исходившей от него угрозы. В ответ на это Альмерик Гонт выступил с пламенной речью в защиту чести своего рода.       Глава семьи настаивал на том, что обвинения сквиба в использовании тёмной магии суть чистейший абсурд. Он пытался убедить судей, что род Поттеров намеренно играет на страхах перед Тёмными искусствами, дабы оправдать выдачу Элдрика магловскому правосудию. По утверждению Альмерика, все представленные Пруэттом доказательства, включая злополучный дневник, были искусно подделаны ради восстановления репутации Поттеров. Он оспорил показания о кровавых письмах, обвинив саму Айрис в коварном расчёте: якобы она намеренно утаила послания, чтобы пустить их в ход лишь тогда, когда сие станет для неё выгодно. Альмерик провозгласил, что Айрис двигало желание избавиться от Элдрика, коий стал нежелательным свидетелем её манипуляций. Он настаивал, что девица цинично воспользовалась положением его брата, прекрасно понимая: врождённая немота и отсутствие магии делают того идеальной мишенью для любой клеветы.       В попытке защитить честь брата Альмерик представил свидетельства простецов из поселения, где Элдрик провёл свои последние годы. Те описывали изгнанника как человека тихого и безобидного, не выказывавшего ни малейших признаков агрессии. Глава Гонтов акцентировал внимание Совета на том, что семейство Поттеров, обладая немалым богатством и влиянием, могло с лёгкостью исказить факты, выставив Элдрика смертельной угрозой для Айрис.       Однако, невзирая на все старания Альмерика и горячность его речей, Совет волшебников отверг его трактовку событий. Дневник, пропитанный тёмной волшбой, вкупе с кровавыми письмами были сочтены доказательствами достаточно вескими, дабы подтвердить реальность угрозы, нависшей над Айрис. Защита Пруэтта успешно доказала, что Поттеры действовали исключительно во имя спасения девы: пусть Элдрик и являлся сквибом, он прибег к запретным артефактам — купленным ли, созданным ли — дабы сломить волю волшебницы.       Выслушав обе стороны, Совет вынес окончательный вердикт в пользу Айрис Иоланты Пруэтт (урождённой Поттер) и её сродников. Судьи постановили, что деяния Элдрика Гонта представляли несомненную угрозу, и посему передача его магловским властям, хоть и попирала негласные законы магического братства, в сих чрезвычайных обстоятельствах была полностью оправдана. Альмерику Гонту не оставалось ничего иного, кроме как признать своё поражение.       Последствия сей тяжбы оказались весьма тягостными для обоих родов. И хотя семейство Поттеров сумело отчасти восстановить своё доброе имя, отношения с благородными домами, вставшими на сторону Гонтов, надолго остались враждебными. Репутация Поттеров понесла непоправимый урон из-за постыдной связи с магловским правосудием, что вызвало стойкое недовольство в кругах истинно чистокровных магических семейств.       Для рода Гонтов сие дело обернулось тяжёлым ударом: их попытка обелить имя Элдрика потерпела крах, и древняя фамилия вновь оказалась в центре скандала. Элдрик Гонт навсегда вошёл в летописи как фигура глубоко трагическая и весьма противоречивая: изгнанник, обвинённый простецами в колдовстве, будучи при этом начисто лишённым магического дара. Горькая участь сего сквиба сделалась мрачным напоминанием о крайне уязвимом положении подобных ему в нашем обществе.       Альмерик Гонт, невзирая на сокрушительное поражение перед Советом, до конца своих дней продолжал упорно настаивать на том, что его брат пал жертвой чудовищного навета. Увы, все отчаянные попытки восстановить честь семьи и доброе имя Элдрика не увенчались успехом. Гордые Гонты, вопреки своей древней истории, были вынуждены мириться с тенью сего судебного разбирательства. Пережитый позор на долгие десятилетия заклеймил их благородный род печатью горького поражения и всеобщего недоверия».       Когда я дочитал, понял, что перевернул ещё две страницы. Внутри осело мерзкое, тянущее чувство… словно я прикоснулся к чему-то глубоко порочному.       Я прочистил пересохшее горло и поднял голову. Том по-прежнему сверлил меня немигающим взглядом.       — Это…       — Не так чудовищно, как ты себе напридумывал? — подхватил он, словно опять залез ко мне в голову.       — Пересказ — да. Он выглядит не так жутко, как-то, что я видел в своих кошмарах, — голос предательски сипел. — Но разве всё это дело не кажется… притянутым за уши? Ты сам сказал, что не хочешь навязывать мне свою интерпретацию, а теперь… — я запнулся, бросив быстрый взгляд на строчки в книге, и снова посмотрел на Тома. — Думаешь, Альмерик оказался прав? И Айрис обвинила Элдрика несправедливо?       Том откинулся на спинку стула.       — Я бы сказал, что Айрис ошиблась, — произнёс он с таким скучающим видом, будто собирался зевнуть.       — В чём именно?       — Обвинила не того человека.       Я озадаченно потёр лоб, пытаясь уложить это в голове.       — То есть её действительно прокляли, но это сделал не Элдрик?       — О нет, Элдрик совершенно точно проклинал её. В тот самый момент, когда верёвка стянула ему горло с такой силой, что он едва не откусил себе язык, — Том вдруг коротко хмыкнул. — Уж прости, ничего не могу поделать со своей тягой к живописным деталям.       Он на секунду отвёл взгляд и пригладил волосы.       — Думаю, — добавил Риддл, снова посмотрев на меня, — он проклинал её сотни раз. Вот только чего стоят проклятия, если ты не способен зажечь даже крошечную искру? Пустой звук. Куда яростнее он проклинал Пруэтта.       — Но почему? Когда Пруэтт подал встречный иск, Элдрик давно был мёртв.       — Факт остаётся фактом: Элдрик питал к Айрис самые нежные чувства. Как и то, что вокруг неё постоянно околачивался Пруэтт. И в итоге Айрис отдала предпочтение последнему.       Я невольно скривился и покачал головой.       — Но как можно ненавидеть человека за то, что он не властен над своими чувствами?       — Почему бы и нет? — Том подался вперёд настолько резко, что я вздрогнул. — Скажи-ка мне, Гарри, сильно ли тебе нравилось наблюдать за тем, как я — чисто гипотетически — отдаю предпочтение Кормаку? — его губы растянулись в усмешке.       Меня мгновенно прошиб холодный пот.       — Вижу, что не очень.       — Но я бы не стал никого проклинать! Ни тебя, ни тем более его.       — И ты наивно полагаешь, что все люди подобны тебе?       — Нет, но…       — Загвоздка кроется в этом «но». Возможно, он любил её всю свою жизнь, а она с лёгкостью прыгнула в объятия Пруэтта. Разве это не ощущается как нож в спину? И ей оказалось мало просто растоптать его чувства, она решила, что он достоин петли…       — Всё было совсем иначе! Она же сомневалась, — я едва не вскочил с места. — И, возможно, ничего бы этого вообще не произошло, не будь он таким настойчивым!       В ответ Риддл лишь улыбнулся, как мне показалось, до жути искусственно.       — Настойчивость, душа моя, — это исключительно вопрос восприятия: всё зависит от того, кто именно настаивает, и на кого эта настойчивость направлена.       — Вопрос восприятия? Да почему… — внутри всё вскипело от внезапного гнева. — Почему ты постоянно защищаешь всяких… ублюдков? — выпалил я на выдохе.       Бессильном, беззвучном едва.       — Значит, ты уже чётко определился с виноватым. И это, разумеется, Элдрик, — кивнул Том, коротко хмыкнул, а затем вдруг тихо рассмеялся, качая головой.       — Что тут смешного? — ощетинился я.       Смех оборвался, но прятать улыбку Том явно не собирался. Он чуть склонил голову набок; его взгляд, показавшийся на мгновение столь же безразличным, сколь насмешливым, сейчас словно проходил сквозь меня. Будто Риддл видел внутри что-то такое, чего я сам в упор не замечал.       — Как же легко ты выбираешь сторону, — произнёс он до странного ласково. — Элдрик у нас однозначный негодяй, Пруэтт — святой праведник, ну а Айрис — невинная жертва. Должно быть, здорово жить в таком мире. Всё так просто и понятно, — он слегка пожал плечами.       Брови сошлись на переносице. Меня захлестнула душная смесь гнева и нарастающей тревоги. Том говорил таким тоном, словно наблюдал за вознёй слепого котёнка. Как будто он знал всю подноготную этой древней истории, а я глупо барахтался на поверхности.       — А как это выглядит по-твоему, Том? — с вызовом бросил я. — Существуют факты, подтверждённые Советом. И даже если опустить сомнительные детали, суть не меняется: Элдрик напрямую угрожал Айрис. Или, по-твоему, это абсолютно нормально? Слать жуткие записки, написанные собственной кровью?       Улыбка Тома стала шире, а вот во взгляде заметно прибавилось льда.       — По-моему, ты упускаешь суть, — сказал он, поднимаясь из-за стола и делая несколько шагов, словно бы размышлял вслух. — Элдрик был сквибом, появившимся на свет в одной из самых могущественных семей. Это превратило его в изгоя без права голоса и малейшего шанса на борьбу. Единственное, что у него осталось, — это чувства, и они сожрали его без остатка. Разве можно винить человека за его любовь? Или за тотальное отчаяние?       — Том, это никакая не любовь, — возразил я и невольно вздрогнул. — Это одержимость…       Он замер на месте. Тёмные глаза на долю секунды сузились, и он тяжело вздохнул, будто внезапно погрузился в глубокие раздумья.       — Может быть, — согласился он, и на его губах вновь заиграла едва заметная улыбка. — Но ответь мне, душа моя, как бы поступил ты сам, лишившись вообще всего? Если бы человек, который стал для тебя целым миром, просто вышвырнул тебя ради кого-то другого? Каково это — быть абсолютно бессильным и понимать, что ты в очередной раз не способен ничего изменить? Разве ты бы не захлебнулся отчаянием? Разве не попытался бы удержать то, что любишь, любой возможной ценой?       — Даже ценой её жизни?! — вспылил я, окончательно выходя из себя. — Хочешь сказать, такое поведение можно оправдать? Элдрик получил право на месть только из-за того, что она выбрала не его?       — Полагаю, ты с этим не согласен.       — А ты говоришь так, будто свято в это веришь, — голос вдруг сел до хриплого шёпота. — Будто сам готов пойти абсолютно на всё, если потеряешь того, кого любишь.       Риддл шагнул ко мне вплотную. Настолько близко, что я мог отчётливо разглядеть крошечные серебристые крапинки в его радужке. Он склонился к моему лицу и выдохнул почти в самые губы:       — Может, так оно и есть.       А спустя секунду он вдруг весело рассмеялся.       — Я шучу, душа моя. В отличие от бедолаги Элдрика, я абсолютно уверен в своей способности удерживать твой интерес на веки вечные.       Но мне отчего-то было совершенно не до смеха.       — Именно такие истории ложатся в основу твоих театральных постановок? — сипло поинтересовался я.       — Всякие истории ложатся в их основу. Как уже говорил: много читаю.       Я неопределённо хмыкнул.       Главная проблема никуда не делась. Да, я раскопал какую-то правду или полуправду, но лично для меня это не меняло ровным счётом ничего. Ну скрывалась в прошлом наших семейств вот такая мрачная страница, и что дальше? Как это вообще связано с моими кошмарами наяву? С тем, что я раз за разом вижу Тома мёртвым… Разве что наша связь сама по себе стала катализатором. Может, проклятие работало иначе? Вдруг, если потомок Поттеров связывается с потомком Гонтов, его начинают сжирать заживо муки совести, пока он окончательно не лишится рассудка?       — И о чём же ты так напряжённо думаешь? — спросил Том.       Я заметил том в его руках, затем он вернул его на место.       — А что, если проклятие всё-таки было? Если представители обоих семейств вступят в отношения, то потомки Поттеров начнут медленно терять рассудок от чувства вины?       — Занятная теория, но весьма маловероятная. Видишь ли, до нас с тобой в истории уже были Поттеры и Гонты, вступавшие в подобную связь.       — Что?..       Том снисходительно усмехнулся.       — В пятнадцатом веке, затем в семнадцатом… вроде бы, — он задумчиво цокнул языком. — А может, были и другие. Даже я не в силах упомнить каждую деталь из семейных хроник. Правда, все эти союзы почему-то неизменно заканчивались трагедией. Однако ни в одной из записей не фигурирует Поттер, медленно теряющий рассудок от вины. Был, правда, один Поттер, который спятил на почве ревности. Но это уже совершенно иная история.       Я застыл как вкопанный.       — И ты всё это время молчал? — выдохнул я, невольно ткнув пальцем прямо ему в грудь.       — А что это меняет? — Том удивлённо приподнял брови. — Тоже хочешь вдохновиться чужими семейными драмами и удариться в поэзию?       Я поджал губы.       Понятное дело, он пытался разрядить атмосферу, но мне было не до шуток.       — Что ещё за Поттер, сошедший с ума от ревности? — спросил я, прищурившись.       Том посмотрел на меня с улыбкой, словно история, о которой он собирался рассказать, была давно переварена и не вызывала никаких особых эмоций.       — Ох уж этот Поттер, — протянул он, чуть склонив голову. — Кассиниус Поттер, гм… жил в середине XVII века, кажется. Омега из побочной, но весьма состоятельной ветви семьи. Его выдали замуж за альфу из рода Гонтов — Моркелана. Союз сулил быть выгодным для обеих сторон, и, на первый взгляд, брак казался идеальным: молодые, красивые, влиятельные и так далее.       — На первый взгляд? — пробормотал я, заранее предчувствуя недоброе.       Том безмятежно пожал плечами, словно речь шла об очевидных вещах.       — Моркелан оказался альфой со… скажем так, ярко выраженной склонностью к свободной любви. В те времена подобное поведение считалось недостойным чистокровного мага, но сам Моркелан не видел абсолютно ничего зазорного в интрижках на стороне. Кассиниус же отличался чувствительностью и преданностью мужу, как и полагалось омегам той эпохи. А ещё он был до безумия ревнив. Поначалу он пытался закрывать глаза на похождения супруга, однако слухи о том, что альфа изменяет ему с полудюжиной индивидов одновременно, стали невыносимыми.       — И что было дальше?..       — Кассиниус начал следить за Моркеланом, пока не вызнал обо всех его тайных контактах. Ему стало известно, что тот встречался с альфами, омегами и бетами — без разбора, — и это, мягко говоря, его не сильно обрадовало. Вскоре ревность превратилась в нечто куда более опасное.       Том выдержал театральную паузу и лукаво прищурился, явно ожидая моей реакции.       — Что именно ты имеешь в виду? — выдохнул я, сдаваясь под натиском любопытства.       — Ну, как ты понимаешь, такие истории не заканчиваются «и жили они долго и счастливо». В одну прекрасную ночь, узнав об очередной измене мужа, он дождался Моркелана, опоил его, соблазнил, а затем посреди ночи спалил их дом Адским пламенем.       — Вместе с собой?..       — Разумеется. Он приковал себя к супругу волшебными путами.       — Но откуда вообще известно, что всё подстроил именно он? — озадаченно спросил я.       — Их так и нашли на пепелище. В обнимку на обугленной кровати.       — Но это же не доказывает, что он убил Моркелана!       — Ты надеешься, что это был кто-то другой, или… — Том покачал головой, явно уловив ход моих мыслей. — Вряд ли Элдрик изобрёл такое проклятие, чтобы Гонтов из поколения в поколение убивали именно Поттеры.       Мне хотелось отшутиться, что это просто Гонты вечно доводят Поттеров до греха, но язык не повернулся. Шутка была бы совсем не к месту. Два подобных случая — это уже закономерность, а не совпадение.       — Душа моя, каждая вторая история любви — это трагедия. Особенно в те времена. Не ищи тайного смысла там, где его отродясь не было, — Том мягко коснулся моего подбородка.       — А что тогда стряслось в пятнадцатом веке?       — Пожалуй, нам пора, — ушёл он от ответа.       — Но…       — Гарри, я сильно сомневаюсь, что ты найдёшь ответы на волнующие тебя вопросы на страницах хроник.       А где тогда искать? У кого мне спрашивать, почему я раз за разом вижу эти кошмары и почему они становятся лишь ярче и чаще?       — Для начала давай ты просто выспишься, — предложил Том. — А затем я хочу, чтобы ты мне доверился. Без лишних вопросов.       — В каком смысле? — не до конца понял я его просьбу.       — У меня будет для тебя подарок.       — Надеюсь, не очередные кошачьи ушки?       Том усмехнулся и покачал головой.       — Шутки шутками, но я был бы крайне признателен, если бы ты принял его и надел на весенний бал.       Я задумчиво прикусил губу.       Что бы это могло быть?       — То есть ты вручишь его прямо в день бала?       — Именно.       — И что же это?       — Тогда и узнаешь, — Том внезапно подался вперёд и почти невесомо уткнулся носом мне в висок. — Обещаю, эта вещь понравится тебе куда больше моего предыдущего сюрприза.       — Мне и тот… вообще-то, понравился.       Означало ли это, что наше негласное пари аннулировано? В отличие от проблемы отсутствия всякого презента с моей стороны, меня задаривали, а я что? Я — ничего. Может, хотя бы коробку шоколадных конфет своими руками сделать? В конце концов, кулинария мало чем отличается от зельеварения: и там, и там нужно просто смешать ингредиенты в правильных пропорциях.       Я тихо выдохнул, впервые за последние полчаса (или сколько мы тут вообще проторчали?) почувствовав хоть какое-то подобие спокойствия. Подавшись навстречу, я прижался к Тому покрепче и скользнул озябшими руками прямо под его мантию.       Как же тепло…       — Кхм, молодые люди, — внезапно раздался сбоку строгий голос мадам Пинс.       Просто прекрасно.