остаться таким навсегда

— Так что за новость? — вот так сразу выпаливает, даже не успев сесть. — Ну, — срывается с нервным смешком с пухлых губ Чимина. — Если чётко и честно, то я был в больнице. Как ты знаешь, моя болезнь прогрессирует и, — пауза на нервный вздох, — врачи сказали, что мне осталось жить максимум месяц. Дольше просто не протяну, — кривая улыбка закрадывается на миловидное лицо, что давно уже стало защитной реакцией. Тэхён застывает со снятыми очками в руке, его шоколадные глаза, слегка прикрытые медными локонами, вмиг наполняются болью, сочувствием и чем-то ещё, чем-то приторным, теплым и таким родным, что хочется утонуть в подступивших слезах. Антрацитовый костюм помялся, как обычно, да и выглядит немного нелепо, но ничего не поделаешь — это академии форма. На белом в мелкую черную точку галстуке, который он одергивает, её эмблема.        — Что… Подожди, — тянет вымученно, едва слышно. Это выстрел. Громкий, оглушающий, выбивающий почву из-под ног. Ким Тэхён ведь друг детства. Для него чужая боль, как своя собственная. Он рос с Чимином бок о бок, всегда был рядом… Да, они оба знают, что этот ужасающий день однажды настанет. Только один и надеяться на улучшения своего состояния перестал, смирился, а второй просто отрицает тот факт, что его мальчик, с которым он познакомился маленьким еще совсем, болен и лечение не помогает. Не может принять правду. До сих пор истину эту осознавать отказывается.        ― Мин Юнги, — голос Чимина всё такой же спокойный, будто это не он сейчас умирает. ― Чего? — хрипит, буквально падая на стул напротив. ― Помнишь, я говорил, что влюбился? Так вот, это и есть тот самый «счастливчик», как ты выразился, — о, как же долго Тэхён его подкалывал по этому поводу. ― Стоп-стоп-стоп, ты шутишь? Это не может быть угрюмый и нелюдимый Мин Юнги, которого сторонится и тайно боготворит добрая половина нашей вышки. Или всё же… Стоп, нет, — Тэхён трёт глаза, пытаясь убрать подступившие слёзы и переключиться на не менее важную тему. — Ты сейчас серьёзно? — в ответ только молчание. — Господи, ну ты даёшь, — он прерывается на тихий смех. — Ну и за что ты мне такой проблемный, а? — глаза в глаза. ― Я же говорил, что попал, — Чимин пожимает плечами и облокачивается на столик. — Ещё и чёртова опухоль, — цокает, закатывая глаза, словно это сущий пустяк. — Хотя третья стадия держалась даже дольше, чем предполагалось. Всё-таки рано или поздно нам бы пришлось прощаться, — немного грустная улыбка трогает искусанные губы. — Вот вам и повод. Он не может сказать, что жизнь — это сплошной смоляной черный, ибо его жизнь — это скорее темно-серый с проблеском ярких цветов, которые дарит все эти года Тэхён. Всё не так плохо. Местами радужно — да-да, в его случае двойной контекст — и непременно наполнено счастьем, а местами непроглядная темень, боль, слёзы, грусть и всё остальное суперплохое. ― Не говори так. Вечно нагнетаешь. Вот увидишь, мы выберемся и всё будет как прежде: и ходить к врачу ты всё реже будешь, и на экскурсию в конце семестра поедешь… О, мы даже с этим твоим всё сделаем зашибись. Ты главное верь мне, даже думать забудь о смерти и не смей сдаваться, хорошо? — выпаливает Тэхён, ёрзая на месте и слегка хмурясь. ― Ага. ― Ну и что значит это твое «ага»? Так точно, сэр, — притворно обиженно. ― Так точно… Сэр, — тонким голоском пародирует его Чимин, поправляя выбившуюся прядь персиковых волос, и тихо хихикает себе в кулак. А дальше несколько часов посиделок в любимом кафе, обсуждая все на свете, хотя последний раз виделись буквально вчера. И так всегда, у них, кажется, никогда не закончатся темы для разговора… То очередные анализы, то предстоящая операция, то этот самый Юнги, то идеи по захвату его ледяного сердца, то хорошая погода и планы не ближайшие выходные.

***

― Как думаешь, умирать больно? — звучит внезапный вопрос, нарушая недолгое молчание Чимин медленно поворачивает голову, отрываясь от разглядывания посетителей и придумывания историй их жизней, встречается взглядом с опешившим другом, что отвлекся на сообщение в телефоне, и подпирает рукой подбородок. ― Ну… Наверное, нет, — неровный голос вынуждает прокашляться. — Ты ведь будешь под наркозом, а, значит, ничего не почувствуешь. Просто уснешь, закрывая глаза, когда я буду держать тебя за руку. Всё. В худшем случае уже никогда их не откроешь, но больно не будет. ― Да, пожалуй, ты прав, — Чимин переводит взгляд на окно и добавляет едва слышно. — Я тоже думаю, что умирать не больно. Мне кажется, что больно думать об этом. Тэхён не знает, как реагировать. Это он в их диаде был тем, кто переживает по поводу смерти, но никак не наоборот. Он осторожно берет друга за свободную руку, чтобы вечно холодные пальцы Чимина оказались в плену его горячих ладоней, и так же тихо отвечает: ― Запомни, мы всегда будем вместе. Даже после смерти. Мы встретимся вновь, ты только подожди там меня немного. Мы ведь лучшие друзья, — неуверенно поднимает уголки губ в подобии улыбки. — И в следующей жизни тоже обязательно будем друзьями. Так что ты не бойся, я приду за тобой, обязательно, — его глаза наполняются соленой влагой, как и чужие. ― Чем я заслужил такого хорошего друга, как ты? — спрашивает, не обращая внимания на дрожь в голосе, и несдержанно шмыгает носом. ― Человек не может выдержать столько боли в одиночку, каждому из нас нужен кто-то, кто сможет эту тяжёлую ношу с ним разделить. Вот судьба и послала меня к тебе, чтобы ты смог без сожалений закрыть глаза, — сбивчиво объясняет свою точку зрения и всхлипывает. Никому из косящихся посетителей не понять, почему слёзы прокладывают дорожки на медовой коже, падая в недопитый кофе, почему два взрослых парня плачут, держась за руки, так и не осмелившись прервать зрительный контакт… И никто из присутствующих не догадывается, даже тот, у кого такие же мокрые щёки, особенно он, что Тэхён врёт. Врет, потому что сам себе поклялся в этом. Откуда ему знать, каково это — умирать? Откуда ему знать, встретятся ли они ещё? И главное, чего он не знает, — это как отстрочить блядскую операцию, которая скорее убьёт, чем поможет? Он правда пытается взять себя в руки, но выходит откровенно плохо, поэтому Тэхён сдаётся, позволяя себе чуть ли не выть в голос.       

***

― Запомни этот мир таким, каким я тебе его всегда показываю, ладно? — спрашивает Тэхён, отстраняясь от Чимина, и выпутывается из кольца рук, аккуратно касаясь пальцами пухлой щеки. — И помни, я всегда буду рядом, вот здесь, — вторая рука опускается на грудь. — Мы ведь навсегда вместе, помнишь? А теперь иди, уже поздно. И не смей больше плакать, — добавляет прежде, чем кивнуть, быстро развернуться и пойти в противоположную сторону. Ему ещё на работу сегодня, а Чимину уже нужно быть дома. Ничего не поделаешь, им вновь необходимо попрощаться на некоторое время. Быть порознь — вот что сейчас больнее всего. Особенно, когда оба осознают, насколько ничтожен оставшийся срок. Только вот не изменишь ничего. Нужно просто терпеть и смиренно ждать, чтоб вновь вернуться в объятия.

***

Увы и ах, утро во всей его красе совсем не радует Тэхёна. Птицы громко поют свои незамысловатые мелодии, преподаватель что-то объясняет, а Чимин сильно опаздывает. Он предупредил и заставил пойти в академию без него. Конечно же, Тэхён яро сопротивлялся и всеми силами пытался подождать соседа — по совместительству лучшего друга. Не вышло, не выдержал непрекращающегося лепета и почти пустых угроз по типу «если ты опоздаешь, то мы не увидимся неделю». В итоге поплелся один и скучает теперь на первой паре. Чимин же правда спешит, как может. Он очень давно так быстро, насколько это, в принципе, возможно с его слабым организмом, не бегал. Задыхается, пытаясь глотнуть хоть каплю кислорода, перепрыгивает через ступеньку, и не замечает, что кто-то стоит у перил, уткнувшись в телефон, влетая в него. Чимин тормозит почти носом в пол, но извиниться не успевает, потому что тишину пустого коридора нарушает хриплое:        ― Эй, смотри куда прёшь, — и сердце пропускает удар. ― П-прости, — заикается, потому что в мыслях «и угораздило же столкнуться именно с ним» ярко-красным, как кончики его ушей в этот момент, горит. Юнги тяжело вздыхает. Ну не ожидал он, что в этого весьма красивого, как он успел про себя отметить, паренька слёзы на глаза навернуться от небольшой грубости. ― Забей. Ты не ушибся? — он тоже, в конце концов, виноват. ― Я в порядке, — смотря в пол, отвечает Чимин и неосознанно сжимает край тонкой рубашки. ― Занятия идёт уже час где-то, чего так спешить? — Юнги рассматривает собеседника, пряча телефон в карман ветровки. — Можешь прогулять, — и зависает взглядом сначала на открытых ключицах, спасибо расстегнутым пуговицам с растянутой чёрной майкой, а после на ярких волосах. — Не вижу смысла заходить на двадцать минут, — хмыкая в подтверждение глупости. Он человек прямой: опоздал — прогулял, захотел поправить брендовую подвеску на шее незнакомца — потянулся и сделал, задевая подушечками пальцев горячую кожу. ― Юнги, — дёрнувшись, выпаливает шепотом на выдохе. ― И откуда же ты знаешь моё имя? — тянет, убирая руку и щурясь. — Я не представлялся. Он находит забавным реакцию в виде широко распахнутых глаз, бегающего взгляда и слегка дрожащей нижней губы. Юнги очень даже нравится наблюдать за чужими эмоциями. ― Я, — пауза. — Я хотел с тобой познакомиться, но всё никак не решался подойти. Ну, знаешь, репутация и тому подобное… Хотя мне кажется, ты хороший человек и, — Чимин запинается не понятно от чего больше: волнения или всё же отдышки после физической нагрузки. ― Понятно, — звучит слишком коротко и незаинтересованно. ― Извини, а ты сейчас…? — недоговаривает, несмело поднимая взгляд и лишь сильнее комкая синюю в белую вертикальную полоску ткань между пальцев. ― Прогуливаю. Точнее помогал учителю, но освободился раньше звонка. ― Ты… Я… Ну, можно с тобой? Юнги вопросительно выгибает бровь, впервые встречая человека, который с таким трудом разговаривает и настолько сильно смущается рядом с ним. Точнее он наблюдает за этим самым человеком изредка и ловит себя на мыслях о симпатии, но впервые общается. ― Валяй. Мне без разницы, — он разворачивается, подмечая, что у нового знакомого сейчас не только губа дрожит, но и все тело потряхивает. — Только под ногами не мешайся, — всё же более спокойно и даже ласково, чем обычно, продолжает. — Кстати, как тебя зовут-то? ― Зовут? — панические нотки делают голос чуть выше. ― Да. Имя. Не мог бы ты представиться? — интонация мягкая, фактически нежная, хотя не свойственна для Юнги, что ещё и руку протягивает. — Ты там вроде со мной хотел пойти? ― Чимин. Пак Чимин, — отмерев и пошатнувшись, он хватается ладонью за чужую. ― Приятно познакомится, — отвечает его любовь и аккуратно тянет за собой, заставляя идти, и это не укладывается в голове, потому что Чимин прикасается к объекту пылких чувств. — У тебя всегда такие холодные руки? Ты же вроде бежал пару минут назад. ― Да. Извини, — он резко одёргивает себя, призывая успокоится, и пытается выдернуть свои пальцы, но Юнги лишь сильнее их сжимает. — Это, — запинается Чимин, неотрывно смотря на сцепленные ладони и силясь начать думать. — А куда мы идём? ― На крышу. Он молча кивает широким плечам и осматривает чужую спину. Чимин ведь так долго обдумывал, стоит ли подходить к предмету своих воздыханий, а в итоге влетел, чуть не сбив с ног. Ещё и так тупит, точно выдает себя с потрохами. Хорошее, однако, начало, но, видимо, судьба сжалилась над ним. Юнги придерживает не замкнутую дверь, пропуская его вперед и теплые лучи сразу ослепляют, больно щипая глаза и вынуждая замереть, чтобы привыкнуть к яркости. Ветер касается всё ещё румяных щёк прохладой. Хотя дышать тут явно легче. ― Слушай, может, станем друзьями? — хуже ведь уже не будет, правда? Чимин разлепляет веки и наблюдает, как он садится чуть дальше, подтягивая под себя ноги и опираясь на стену рядом с дверьми. Успевает поймать на какое-то мгновение взгляд прежде, чем Юнги опускает его на свои массивные черные ботинки. Странный, но довольно милый — такое впечатление от первого разговора, поэтому не соглашаться нет повода. ― Если не будешь надоедать, то пожалуйста. Не люблю громких людей и шумные компании. Чимин рвано выдыхает, заторможено кивая, и продолжает переминаться с ноги на ногу. Всё же находится так близко, оказывается, ещё больше смущает, чем можно было себе представить. Он не знает, куда себя деть, что делать или о чем говорить, но Юнги, осмотрев изучающе, хлопает по бетону рядом с собой. Не долго думая, Чимин опускается следом. ― Я не знаю, что ты слушаешь, но скажи-ка своё мнение насчёт этих песен. Чимин поправляет свои чёрные джинсы, а потому не сразу замечает протянутый ему наушник. Кивает, всё ещё не в состоянии убрать ком в горле, что так-то мешает нормально общаться, и втыкает его в ухо, заодно поправляя золотые сережки в мочках. Он сразу узнает песню, что играет, точно так же, как и несколько следующих композиций. ― Ну что? — Юнги, всё это время не сводивший с его лица взгляд и впитывающий каждую эмоцию, даже не пытается скрыть нетерпения в голосе. — Нравится? ― Да, — Чимин вертит в руках наушник и неловко улыбается. — Это не очень известный рэпер, хотя он сам пишет музыку и тексты к ней. Я на протяжении долгого времени восхищаюсь творчеством этого человека. Больше того, я хотел бы как-то попасть на его концерт, потому что думаю, он заслужил огромного признания и должен организовать живое выступление. А если это случится, будет очень здорово, — признаваясь откровенно и ни секунду не думая. Юнги прикрывает довольную улыбку пальцами, якобы потирая губы. Ему льстят комплименты от скованного собственной робостью парня. Парня, что заинтересовал его. ― Хочешь послушать песню, которая выйдет послезавтра? ― Конечно, я даже напоминание поставил. Всегда с нетерпением жду новые релизы. ― Нет, ты не понял. Хочешь, я включу её прямо сейчас? — он даже видит своё отражение в округлившихся глазах напротив. — Я над ней долго работал, но чего-то всё равно не хватает. Чимин замирает. В голове ни одной внятной мысли, только догадка, что неуверенно стучится где-то на подкорке сознания. Сегодняшний день определенно точно хочет довести его до инфаркта. Это подтверждает Юнги минутой позже, когда вставляет второй наушник и ловко игнорирует, как ступор, так и зардевшие щёки. Он мягко забирает с ослабевших рук и тот, что был у Чимина, проделывая то же самое, после чего отвлекается, чтобы найти трек. А Чимин что? Чимин ничего. Ему плохо и одновременно хорошо. Человек, личность которого находится в тайне и которым он восхищается, сейчас сидит рядом, отряхивая свои черные штаны и задумчиво прокручивая золотые кольца на музыкальных пальцах, после еще и рассыпанные на запястьях браслеты поправляя. Добавим сюда тот факт, что этого человека Чимин любит, и всё. Выносите вперед ногами, как говорится. ― Здесь, после второго куплета, — он прокашливается, поражаясь тому, как робко звучит его голос, и отдаёт один наушник обратно. — Я бы добавил скрипку и убрал первое повторение припева, — закусывает губу, наблюдая за Юнги, который перематывает немного назад, чтобы снова послушать нужный отрывок. — Я, конечно, не спец в этом, но всё же стоит попробовать. ― Обязательно, — звонок раздаётся прямо над головой, прерывая его и заставляя Чимина вздрогнуть от неожиданности. — Интересный подход. Думаю, получится. ― Прости, мне нужно идти, — Чимин возвращает второй наушник, всё же перебивая. ― Постарайся больше ни в кого не врезаться, — хмыкают в ответ, провожая его взглядом. Да, с Юнги безумно сильно хочется проводить время, но Тэхён наверняка сейчас волнуется и переживает, что он так и не появился на паре, а друзья превыше всего. Тот выходит с аудитории, где проходила первая пара, нервно жуя губу, и сверлит свой телефон взглядом, когда Чимин хватается за рукав всё того же костюма. Он правила в стенах этого здания не то, чтобы нарушает, разгуливая без формы, но и причина у него уважительна, в отличие от большинства студентов, что её игнорируют. Чимин хочет быть красивым в свои последние месяцы жизни. Точнее, после похода к врачу вчера, последние дни жизни. — Извини, но ты не поверишь, что со мной произошло, — выдаёт он, запыхавшись. — Знаешь, как я нервничал? С тебя перекус и достойное оправдание, — поджав губы, нарочно обиженно отвечает Тэхён, перехватывая его под руку и утягивая в сторону столовой. Чимин лишь скромно смеётся, расплываясь в озорной улыбке. Внутри тепло, жизнь сейчас играет такими яркими, как никогда раньше, красками. Тэхён украдкой поглядывает на него, непроизвольно заряжаясь радостным настроем. Он не станет упрекать, более того, даже попросит мысленно судьбу так — хоть он и не знает как именно — делать чаще, потому что не жаловаться и дарить как можно больше счастья лучшему другу пообещал себе, когда диагноз озвучили. Чимина тоже спроси, так он с уверенностью ответит, что никогда ни к кому таких чувств не испытывал. Он впервые нашёл человека, к которому всё тянетсятянетсятянется и не может остановить ни себя, ни поток эмоций светлейших, что рвутся из самого сердца и направлены к одному только Тэхёну, которому просто… Не плевать никогда. Он на глазах похорошел, открылся, стал тактильным ужасно, улыбаться начал часто и, со временем, даже говорить много и быстро, взахлёб, изредка ужасно пугаясь самого себя и того, что может показаться излишне навязчивым. Тэхён на это всегда умилялся, трепал волосы и по-доброму смеялся, прося не сдерживать себя. Он так же менялся на глазах, ощущая точно то же самое. Словно две половинки одного целого, что нашли друг друга в необъятных просторах вселенной и рядом будут до последнего вдоха. Причём, как оказалось, в буквальном смысле.

***

Чимин, насколько это вообще возможно, расписывает каждую минуту, что провел в компании своей первой и последней, по стечению всё тех же обстоятельств, любви. Он лишь на обеденном перерыве умокает, потому что к их столику подходит Юнги. Тэхён не против еще послушать, честно, просто его больше прельщает такой расклад событий, где объект тех воспоминаний присутствует лично. Чимин тут же тушуется, а он, простодушный по своей натуре, разговаривает с новым знакомым. Заодно и неловкость сводит к минимуму. — Я, конечно, не думал, что ты будешь прям болтливым, но разве тебе нечего спросить? — Предпочитаю слушать, — отвечает Юнги, не спеша расправляясь с едой. — М-м-м, — тянет Тэхён, поправляя волнистые волосы, что так и норовят залезть в рот. ― Слушай, а когда у тебя день рождение? — подает голос Чимин, не отрывая взгляд от салата. ― Зачем тебе? — интересуется, бессовестно его разглядывая. ― Ну, просто интересно есть тебе девятнадцать или только будет. Ты ведь на втором курсе, значит старше всего на год или же наш с Тэ ровесник, — да, салат очень интересный. ― Мне скоро двадцать один, — немного хрипло отвечает Юнги, доставая сигарету. ― Ого, а мне вот-вот восемнадцать будет, представляешь? — поражается Чимин с детским восторгом, невольно залипая на чужих губах. — Знаешь, а ведь ты скоро совсем старым станешь, — чуть тише, поднимая глаза выше и натыкаясь на чужой заинтересованный взгляд. — Можешь здесь не курить? — прокашлявшись, просит Тэхён, нарушая возникшую паузу. — Мы на террасе, — грубо отвечает Юнги, чиркая зажигалкой. — Взрослым, Чимин. Не путай значения, — продолжает спокойнее, наблюдая за удивлением и восторгом в глазах напротив. ― Да, взрослым. Вот бы можно было остаться таким навсегда, — бросает, не подумав, но тут же осекается на середине фразы, понимая каким образом это осуществиться в его случае. Тэхён цыкает, возмущенный такому поведению, бесцеремонно выдергивает зажатую между губ сигарету, сразу же ловя грозный взгляд, и привычно отгоняет дурные мысли. — Жить надоело? — чуть ли не рычит Юнги, смотря, как он наклоняется назад, тушит окурок о бортик, и выбрасывает его в мусорку, вдобавок еще и награждая резким взглядом. ― Молодым? Не получится, ты всё равно будешь постоянно стареть и однажды поймешь, что юность прошла, оставив после себя лишь воспоминания, — тут же тепло улыбается Тэхён, приметив озадаченность на лице друга, и протягивает руку, чтобы потрепать любимые персиковые волосы, которые они одним дождливым вечером красили вдвоем у него дома. Чимин расслабляется и кивает, неуверенно поднимая уголки губ. Тэхен вытянул его с моральной выгребной ямы, подарил желание жить и всегда-всегда остается рядом. Что бы он ни говорил — это никогда не будет ложью. Доброта и ослепительная искренность Тэхёна не оставляют и малейшего шанса усомниться в чем-то им сказанном. Чимин со всем справиться может, ведь у него есть тот, кто поддержит. Цель выжить любой ценой, протянуть как можно дольше существует только для того, чтобы тепло взаимно дарить. Улыбка становится шире. Юнги ревнует, наверное, потому что пригляделся ему мальчишка, потому что не глуп он, понимает, что у него к этим эмоциям что-то особенное, наполненное тысячью тех самых болезненных смыслов. Тэхён же до сих пор не подозревает совсем, а ведь Юнги видит все. Эти улыбки, они добрые, нежные, чуткие, робкие — точь в точь, как их обладатель, который раскрывался день ото дня всё насыщенней, ярче, на глазах Тэхёна, голову вскружил тому, словно на каком-то аттракционе. Не ожидал он, что сердце по другу будет так сильно болеть, что в какой-то момент начнет от эмоций сильно захлестывать, так, что даже вдохнуть иногда невозможно будет, даже если просто подумать о нем. Тэхён не догадывается или же просто не хочет признаваться самому себе. Хотя иногда, когда сердце замирает внезапно от неловких прикосновений или когда он видит, что Чимин действительно рядом с ним себя ощущает безмерно счастливым… Тэхён не глуп тоже, догадывается, что когда целью жизни становится желание оберегать, защищать и тепло дарить каждый день, то это многое значит в не совсем дружеском смысле. Только спугнуть боится или травмировать. Кого — не ясно.        Друзья превыше всего. Дружба вперед чего бы там ни было. На этом у него все. — У Чимина здоровье слабое, ему нельзя дымом дышать, — вдруг приторно ласково вещает Тэхён, убирая руку, и приковывает вопросительный взгляд Юнги к себе. — Извини? — прокашливается. — Можно было сразу сказать, — и прячет глаза, сразу опуская подобно провинившемуся ребёнку блондинистую голову и злясь заметно. А Чимин удивлённо смотрит то на одного, то на второго, а потом заливается громким смехом. Они рядом с ним, они живые, что действительно важно, ведь когда-то маленький мальчик мог лишь мечтать о друзьях, о любви, общении с кем-то, кроме врачей и домашних работников. Родители вечно в командировках, здоровье хуже некуда. А сейчас он наблюдает за тем, как Тэхён поправляет ворот белоснежной рубашки и улыбается, оголяя ровные зубы. — В качестве извинения предлагаю прогулку вечером, — негромко, чтобы не нарушать эту идиллию, говорит Юнги. — Знаю одно место. Тебе должно понравиться. И Чимин, конечно же, соглашается, после чего часами болтает о двух встречах и той, что еще предстоит. Он благодарит случайности и милость судьбы, что перед операцией ему позволяет жить на полную катушку. В ближайшее время нужно назначить дату, а пока что можно наслаждаться общением с любимым человеком и привычными разговорами с другом.

***

Линия горизонта сливается со светлой гладью воды. Место действительно невероятно красивое и безумно нравится Чимину, который подходит к обрыву и опускается на холодную землю. Он, завороженный местностью, забывает о долгой ходьбе и стеснительности, слегка хлопает рядом с собой. Спустя мгновение Юнги молча опускается, подгибая одну ногу под себя, спустя еще одно голова Чимина несмело опускается ему на плече. Один закрывает глаза, вслушиваясь в шум прибоя, второй вглядывается в каждую мелочь, цепляясь взглядом за все вокруг. Он хочет поместить эти воспоминания в большую такую банку, залить своими лучшими эмоциями и закрыть крышкой, оставляя на долгое-долгое время, чтобы спустя века переродится в новой жизни, новым человеком, открыть этот момент и прочувствовать его во всей красе, прогнать кровью через сердце и вновь поселить в душе.        ― Смотри, — Чимин показывает пальцем куда-то вдаль. — Видишь ту птицу? Она буквально парит в воздухе, — и тихо хихикает. — Знаешь, я тоже хочу летать высоко-высоко в синем небе. Юнги даже не пытается найти то, что так его поразило, поворачивает голову, чтобы всмотреться в полюбившееся черты, в который раз пробежаться взглядом по лицу. Чимин жмурится из-за лучей садящегося солнца. Маленький носик, пухлые губы, худая шея, вечно румяные щечки… Он вглядывается в родинки, мысленно соединяя их в только ему понятные узоры, вглядывается в каждую мелочь, в то, что может сейчас рассмотреть. Юнги после тех часов, что они сегодня провели вместе, наконец-то окончательно может поставить точку: ему нравится Пак Чимин. Нет, не так, ему нравился Чимин. Сейчас Юнги его любит, пожалуй. Проходит некоторое время прежде, чем тот вновь нарушает приятную тишину. ― Я хочу кое-что тебе сказать, — начинает Чимин негромко, уже проклиная всё на свете и не забывая умолять судьбу побыть щедрой еще немножко, потому что времени у него нет. ― Конечно, я тебя слушаю. ― Ну, — глубокий вдох и медленный выход. — В общем, прости за спешку, но я хочу, чтобы ты знал… Так получилось, что, — пауза, была не была. — Я люблю тебя. Давай… ― Извини, — Юнги обрывает его грубо, слишком резко, вызывая колючие мурашки. — Мне это не интересно, — и, не позволяя сказать что-либо ещё, поднимается. — Не потеряйся по дороге обратно. Ты должен был её запомнить, тут просто негде теряться, — нервно дергает длинную золотую подвеску, что доходит до половины торса, и, бросив ледяной взгляд, уходит. Чимин мысленно предлагает встречаться его отдаляющемуся силуэту. «У меня рак последней стадии, поэтому я должен был хотя бы сказать тебе, пока не стало поздно» — так и остаётся лишь репетицией прерванного разговора. У него на носу операция, успех которой равен нулю. Всё, чего он хочет в последние дни — это провести их с любимым и признаться ему, а ещё дополнить отведенное время совместными воспоминаниями с лучшим другом. Слёзы предательски скатываются по щекам, а всхлип тонет в шуме волн, бьющихся о скалы внизу обрыва. Чимин хочет к Юнги. Нет, он больше всего на свете хочет к Тэхёну. Юнги же тем временем срывается на бег, не в силах играть безразличие. Он по воле обстоятельств ВИЧ-инфицированный и не хочет подвергать опасности близкого человека. А остальных дорогих людей Юнги уже оттолкнул. Ещё он не хочет так скоро прощаться. Они ведь толком не пообщались даже, но это лучше, чем успеть привязаться и вновь оттолкнуть. ― Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу, — как мантру повторяет Юнги. — Ненавижу ублюдка, что посмел воспользоваться мной, — и впервые в жизни кричит, кричит, срывая голос, падает на колени и, захлебываясь слёзами, плачет, плачет, плачет…

***

Он пропадает на всю неделю, пока разбирается со своими и чужими чувствами, даже решается поговорить и дать положительный ответ. Только вот, появившись наконец-то на пороге академии, слышит на перекуре рассказ о человеке по имени Пак Чимин. «Знаешь, а ты мне тоже нравишься, но мы не можем быть вместе, потому что я тебя заражу и не прощу себе этого» не было произнесено вслух и больше никогда не будет. Не будет еще по одной простой причине, из-за которой Юнги роняет недокуренную сигарету и не может поверить собственным ушам. В этот момент, прямо на этом месте, он всего лишь умирает. Чимин тоже прогуливал занятия, предпочтя им компанию Тэхёна и назначив таки дату проклятой операции. Он лег на холодный стол. Думал о том, что это последние минуты в сознании и в этой жизни. Врачи подметили красные глаза и слегка запухшее лицо, но там, в больнице, все подумали о, казалось бы, очевидном. Вот только Чимин провёл всю ночь над тем самым обрывом, вспоминая каждую мелочь и даже размышляя, стоит ли прыгнуть или всё же дождаться утра? Его предупредили, что операцию организм, скорее всего, просто не выдержит, из-за чего он больше не откроет глаза, но при этом попытаться всё же нужно было. Они оказались правы. Какой-то парень говорит: «Время смерти семь пятнадцать. Я и не знал, что у него рак», — и это последнее, что слышит Юнги прежде, чем просто выпадает с реальности. Он не бьётся в истерике, но перестает дышать, слышит лишь, как разбивается его сердце. Юнги думал, что оно из стали, а это оказалось стекло. Так противно становится от осознания, что умудрился настолько проебаться… И страх заразить любимого — да-да, он теперь не боится этого слова — уже не сковывает, как раньше. Кровь в венах стынет совсем от другого, более ужасного. Слезы, застилающие глаза, в которых целый мир рухнул секундой ранее — последнее, что остается в памяти о Чимине, о лучике света в кромешной тьме столь ненавистной жизни Юнги. Юнги, которого воскресил и убил один и тот же человек.        А ведь всё могло быть иначе. Тот судьбоносный день мог закончиться иначе. Время могло быть потрачено совсем на другое. Теперь ничего не исправить. И попробовать сначала тоже не представляется возможным. Поздно. Юнги в одну минуту погубил их обоих.        После пар он находит Тэхёна, которому не составляет труда прочитать в этих глазах и безмолвии всю ту боль, что словами не передать. Тот с точно таким же взглядом, потому не осуждает. Не имеет права. Тэхён, как никто другой, знает, что у подобного поступка должна быть весомая причина, раз сейчас перед ним стоит такой разбитый, поникший и ранимый Юнги с опухшими определенно из-за слез глазами. Он ничего не говорит, ведь боль внутри прожигает большую чёрную дыру, в которую его скоро затянет. Тэхён понимает, что не у него одного сейчас сердце разрывается, а внутренности превращаются в кашу.        Он лишь бросает короткое «Провести?» и, получив утвердительный кивок, горько улыбается. Ему тоже невыносимо. Тэхена, конечно, задевает то, что Чимин решил провести свою последнюю ночь не с ним, а в полном одиночестве, но кто он такой, чтобы перечить предсмертному желанию лучшего друга? Любовь всегда будет выше дружбы. Чимин лишь подтверждение, а Тэхён… А Тэхён тоже, потому что руководила им именно любовь. Одна из её форм, если быть точнее. Дружба никогда не будет выше этого чувства. Он прошептал свое признание, это «Я люблю тебя», в полной мере осознавая всё, когда Чимин закрывал глаза.        Тэхён тем утром, провожая его на больничный стол, пообещал не плакать, но сейчас, открывая калитку с противным скрипом, врезающимся прямо в израненное сердце, понимает, насколько это было глупо. Горячие слёзы скатываются по щекам, собираясь на подбородке, а тишина заполняется немой речью. Он, присев на корточки, быстро моргает, пытаясь немного сфокусировать взгляд, опускает букет с четырех цветов, любимых цветов Чимина к слову, на землю, и вновь касается кончиками пальцев черного камня. Тэхён, пересекаясь на секунду взглядом с чёрными омутами Юнги, что стоит с другой стороны могилы, говорит лишь, что надпись придумал Чимин перед самой операцией, закрывая глаза, и уходит, забирая с собой то нечеткое крохотное тепло, оставляя лишь жгучую боль и абсолютное одиночество.        ― «Пак Чимин, подаривший своё сердце Мин Юнги», — читает выгравированные строки и едва заметно улыбается. — Парень, который был слишком неосторожен со своими желаниями. Юнги достаёт сигарету с пачки и прикуривает. «Я люблю тебя», — всё-таки крутится на языке, когда он наклоняется, чтобы поцеловать портрет улыбающегося Чимина на холодном граните. Его губы мелко дрожат, точно как и руки. Он вкладывает в этот поцелуй все: все свои чувства, всю нерастраченную нежность, всю доброту, каждое воспоминание, которое не имеет никакой ценности в данный момент. Этим поцелуем он говорит все слова, которые не успел сказать и которые уже никогда не будут произнесены вслух. Он любит Чимина. Любит так сильно, как не любил никого ранее. Это та самая любовь, о которой пишут в книгах, о которой не говорят вслух, потому что не поймут, о которой хочется молчать и рассказывать каждому. Это та любовь, ради которой Юнги был готов на самые настоящие подвиги. Чимин появился в его жизни, как снег в июне, но стал для него путеводной звездой, лучиком света в темном царстве, прекрасным цветком среди руин темного замка. Чимин стал для него целым миром, который хотелось открывать и исследовать. Юнги только сейчас осознает, что время вокруг остановилось, потому что он упустил возможность. Первую и последнюю. Да, им не суждено быть вместе, не в этой жизни. Чимин теперь даже мелькать в поле зрения не будет. Спустя несколько часов Юнги возвращается к обрыву на краю леса, где в последний раз виделся с ним. Едва касаясь воды, проклевывается рассветное солнце, только уже не такое яркое, как в тот вечер. Сегодня оно холодное, мрачное, будто тоже скорбит… Это оранжевое марево медленно таит вдали, напоминая о мягкой макушке, на которую так изумительно в единственное свидание, которое таковым вслух не называлось, ложилась его грубая ладонь, спутывая пряди, пока маленькие пальцы неосознанно цеплялись за белую футболку. Чимин жался ближе, прося немножечко тепло, и расспрашивал тогда, кажется, про три титановых кольца в ушах: у него пробиты мочки — одно справа и два украшения слева.        ― Забавно, а ведь у тебя и вправду получилось остаться таким навсегда, — шепчет Юнги это наблюдение в пустоту, потому что попросту упустил свою единственную возможность.