Сказ о воинах

Трудно защищать бога (Чжун Ли вспоминает руки Гуйчжун на его плечах, пока на них сонм копьев с неба градом, ядовитыми слезами) - но боги переживут смерти и встанут из пепла, отряхнуться и воздвигнут себе новые статуи. Трудно защищать бога - но человека еще труднее. Пока вода медленно точит камень - может быть, и от Моракса когда-то ничего не останется, но именно что "когда-то", а никак не "вдруг" - смертный ломается, как цветок под подошвой. Его даже не видно. От него не остается скрижалей по скалам и зависших струн в воздухе, он играет в легенде последнюю роль. Человек в их божественном понимании - разменная монета на войнах, и только. Но это мнение древнее как мир. А мир становится безумнее с каждой минутой, выходит из своей орбиты с каждым новым вращением цикличной спирали.  Все меняется. Люди начинают ломать богов, к примеру. Тарталья мечтает о мире за пределами звезд. Он знает, что не дотянется, но пока жив - сам говорит - может попытаться, чтобы достали те, кто будут после. Но не в зависимости от того, до куда может дотянуться смертный - срок не оттягивается. Именно поэтому Моракс здесь, чтобы если понадобиться встать между ним и неважно кем, хоть всем миром. И следует по всем тропам, через моря, по хребтам. Самым диким местам - диким из-за брошенной на произвол природы или греховности земель. И ведь глупо - он не сумел спасти бессмертную, но собирается продлить и без того короткий срок на хотя бы несколько жалких часов. - А я хорошо произвожу впечатление, а? - смеется Аякс, и это значит: "вот почему ты до сих пор со мной". - Убирался бы лучше подальше, - говорит он же, но это уже обычно - на закатах, таких ярких всполохах, как его рыжие волосы, когда хочется выстрелить, чтобы оглушало, как фейерверки, как несусветная глупость, которая запомнится на всю жизнь. И это значит: "зачем ты до сих пор со мной?". Тарталья спрашивает - и Чжун Ли иногда себя тоже - почему бы не продолжить тебе лелеять старые шрамы от осколков разбитых фресок, не пытаясь напороться на новые? Зачем ты променял только-только обретенную свободу - шелест страниц и птичьи голоса, пристани, только людской говор, и ни единого приказного отголоска небес - на новую партию пороха? Чжун Ли не нужно отвечать - по крайней мере, себе - хватает один раз заглянуть в его живое лицо или послушать голос. А на возмущение Тартальи можно просто улыбаться - таинственно, снисходительно. Ему такое особенно не нравится. - Черт возьми, кто ты, мой авангард? - он растерянно чешет затылок. - Я воином стал не для того, чтобы обзавестись покровительством бога. Чжун Ли не любит длинные разговоры, он умеет только емко и кратко, как оглашение контракта - Это не покровительство Моракса. Это любовь Чжун Ли. Тарталья плохо видит разницу. Трудно защищать человека, а защищать человека, добровольно идущего на смерть - еще труднее.