Сказ о воинах

У Моракса — или Чжун Ли — у Тартальи все еще есть трудности с его именами, никак не понятно, как называть правильнее (хотя он никак не порицает, у него самого имен столько, что на надгробии все не поместятся) — есть множество странных, таких древних привычек, хотя, казалось бы, за столько тысяч лет даже привычки должны выцвести и исчезнуть. Но это, впрочем, нисколько не плохо, как раз добавляет ему какой-то живости, пусть эти привычки бывают и несколько пугающими, и пробивающими на смех. А если не знать, кто он такой, то ему даже к лицу. К лицу, как всяческим старикам, которые бродят по гавани с утра пораньше и без остановки брюзжат слюной. А лицо у Чжуна каменное, какой бы не приевшейся была эта черта в его словесных портретах — Тарталья как-то заметил, случайно встретившись со статуей Моркса где-то в затерянных долинах Ли Юэ, что в его чертах навечно закована старость. Прямо как вечная молодость у мондштадского Барбатоса, причем что старость, что молодость — все одно — они мертвые и ненастоящие, потому что вечные. К слову о вечности — Сегун Райден выглядит нисколько не лучше. Своими убеждениями Тарталья не претендует на достоверность, но только все конечное — настоящее. Оттого что короткая вспышка — ее зовут жизнью, но можно назвать и поединком — искренняя, душевная, движущаяся, стучащая и плачущая. Так или иначе, все в порядке. Тарталья за свою собственную жизнь видел чуть больше, чем хотелось бы видеть, но он не жалеет, что встретил таинственного Чжун Ли — даже если смотреть на него иногда бывает страшнее, чем на сгнившие черепушки и кровавые коридоры. Даже если Моракс каменный, ненастоящий, вечный. - А если я умру — придешь на мою могилу когда-нибудь? - улыбаясь, несерьезно спрашивает Тарталья перед отплытием. «Хотя бы ты» - думает Тарталья, потому что он отправляется в такие места, где если умрешь — то век твоих останков не разыщут. Каждый раз он прощается со своей семьей навсегда. Но Чжун Ли — он и есть это «навсегда», значит, он, может быть, преодолеет века и сумеет его однажды найти. - Ты не умрешь, - говорит Чжун Ли. - Но я — не ты. Ему везет выжить в этот раз, хотя никто не обещает, что обойдется в другой. Тарталья возвращается на земли гео архонта, и ощущения странные — как к себе на родину, когда тебя ждут. Как будто человек с каменными сердцем и лицом может кого-то ждать, но Тарталья предпочитает выдумывать себе, что может. Плиты под ногами крошатся, где-то далеко в подземельях, все вокруг такое желтое, сыпучее, острое и каменное. Такие вот горные дебри, словно башни огромных городов или стрелы, которые когда-то метали друг в друга боги, и те, обросшие слоями горных пород, точно ветка дерева обросшая листьями. Чжун Ли идет не глядя там, где чуткой интуиции и сноровке предвестника приходится натянуться как струне. Струна непременно лопается, а Чжун лавирует среди выступов и провалов как призрак, которому даже касаться земли не нужно. Куда бы Чжун Ли не пошел — он до сих пор помнит все тропы и извилины наизусть, так интересно, запомнит ли он так же точно Тарталью? Впечатление Тартальи с каждым днем меняется то вверх, то вниз — казалось бы, как такой человек с устоявшимся и ясным как день характером вызывал такие разногласия и противоречивость в голове. А потом — где-то на пределе заоблачном, и пределе познания, на вершине одной из скал яшмового леса, пока Чжун стоит рядом и наблюдает с высоты орлов на принадлежащий ему клок Тейвата, Тарталья понимает интересную вещь. что, может быть, такой бесчувственный и каменный Чжун Ли оттого, что всю свою живость он оставил Ли Юэ. И каждый кусок его души — в корнях каждого дерева, в проталинах снега на пиках острых хребтов, в свете нефритов где-то в пещерах, в каждой капле воды в озерах и реках. Шелковицы и стеклянные колокольчики, от воздвигающихся поселений и воздвигающих их людей до совершенно маленьких аксолотлей в камышах болот. Чжун Ли, наверное, всего себя растерзал, чтобы кто-то однажды смог прожить свою короткую вспышку как следует. Чжун Ли застыл в мертвой старости лишь для того, чтобы его земли не потеряли свою живую молодость. Тарталья начинает его понимать. Этого старика, который, может быть, даже весь изможденный, с мутным взглядом и своими смешными привычками. Даже становится болезненно, когда приходит в голову мысль, что очень поздно это все меняется в его голове. Надо было либо раньше — либо вообще никогда. Моракс, безусловно, сможет охранять ли юэ и его людей, но Тарталья — чужак, для него у Чжун Ли не осталось даже маленького кусочка сердца. Это «ты не умрешь», пусть из уст всесильного архонта, больше никакого веса не имеет. Это что угодно — мольба, просьба, желание, но никак не утверждение. И тогда Тарталье уже совершенно ясно, что Моракс на его могилу придет. Только незачем покровительство земле, где все мертво. Разве что статуей — смотреть в даль задумчиво и совсем отчасти тоскливо. Но это и есть одна из тех самых привычек, Чжун Ли и с этой ролью сжился уже давно.