он улыбается

В Поместье Бабочки Иноске наведывается чаще, чем сама Шинобу, Зеницу это прекрасно знает. Вечно он так — орет громче всех, выскакивает в самое пекло боя, каждый раз проходит через кровавую мясорубку, исполняя в толпе демонов свой странный, хаотичный танец, и сталь его катан поет-плачет металлическим скрежетом, и сам Иноске сбивается с собственного дыхания — какая ирония. И даже с пробитым легким, с развороченной грудной клеткой — он улыбается. И даже едва стоя на ногах, выплевывая некрасивыми сгустками свернувшуюся кровь — он улыбается. И даже при смерти, с торчащими из ран костями — он улыбается так, чтобы замечал только Зеницу. Вечно он лезет напролом, не видя ни непреодолимых преград, ни невыполнимых условий — сумасшедший, безбашенный Иноске. Никто не видит за его громоздкой маской, когда Иноске вдруг замирает, упорно глядя в одну точку, опершись об одну из катан, когда сидит, растягивая-растирая забитые после тяжелой тренировки мышцы, когда делит с Зеницу одну порцию риса на двоих, несмотря на то, что желудок воет диким зверем. Его улыбка не на показ, его улыбка не для всех — ее видно в словах и в движениях, в прикосновениях и в небрежных мимолетных жестах. Она не на губах, эта улыбка — никто увидеть ее не пытается, поэтому говорят, что Иноске слишком хмурый и слишком суровый, и лицо у него красивое, конечно, но каменное временами. Временами — окрашенное сумасшедшим оскалом, адреналином и азартом. Временами — злое и сердитое. Временами — просто нечитаемое. Иноске валяется на больничной койке — сердце Зеницу валяется в нокауте, когда он заходит в просторную, светлую палату, пахнущую мазями и настоями целебных трав. Форточка нараспашку, и цветущий май ласково баюкает тонкие белые занавески теплым ветром. Зеницу замечает уродливую кабанью голову с глазами навыкат, лежащую в углу, и мажет взглядом по мирно дремлющему Иноске. Он громко сопит куда-то в подушку, для сна занял самую немыслимую позу, вокруг груди мертвыми змеями плетутся кое-где бурые, пропитанные сукровицей бинты. На низком столике у изголовья лежат два письма, перевязанные ленточками, и одно огромное, зеленое яблоко. Зеницу плюхается на соседнюю кровать, потому что у него лучевая кость сломана в двух местах, и ему жизненно необходим спокойный отдых без ночного дежурства, как на миссиях, и без настороженной, зыбкой дремы, словно он должен быть готов к тому, что вот-вот умрет. Только скрипят старые пружины — Иноске садится, пытаясь сфокусировать рассредоточенный взгляд, словно и не лежал в отключке мгновение назад. Рефлекс у него работает, что надо — вскакивает на любой неестественный шум, как во время затяжных путешествий. — А, это ты, — басит он со сна, его голос лишен диких, дерзких интонаций, и в этой обстановке Иноске можно назвать почти домашним, почти своим. — Да я только пришел, — машет Зеницу здоровой рукой и устало откидывает голову на подушку, — У меня ерунда, рука сломана. — Понятно, — тянет Иноске незаинтересованно и укладывается обратно, — Я связки на ноге порвал. Зеницу поднимает брови. — И ребра все ушиб. — Такое вообще возможно? — Ну, сказали, что да. Молчит, видимо, подбирая правильные слова — Зеницу терпеливо ждет, прикрывает уставшие, красные глаза, слышит шорох больничных простынь и чувствует неловкое прикосновение к плечу. Горячее, резковатое прикосновение. — А это, ну… — тянет Иноске неуверенно — Зеницу смотрит на его губы и сдерживает тихую усмешку, чтобы не напугать, — Твоя рука… Это не опасно? — Не опасно, — кивает Зеницу уверенно. Думает немного, — одно мгновение — прежде чем двинуться к краю кровати и дать Иноске место, чтобы лечь рядом. Выражение его лица становится совсем сложным, когда Зеницу кладет ладонь на лохматую макушку Иноске, медленно кладет его тяжелую голову на здоровое плечо и говорит в спутанные от сна волосы: — Не опасно, совсем нет. И Иноске, наконец, улыбается, мягко растягивая губы — по настоящему.