Белое

      Старожил предлагает для колец серебро, а Сенти — гравировку.       Потому что Фу Хуа считает золото слишком броским, и Сенти могла бы возразить, что в том и смысл, пускай каждый смотрит и видит подтверждение их связи, но сейчас она смотрит на тонкий красивый ободок на своей ладони — более тяжелый на вес, чем можно подумать, более сложный на ощупь, чем кажется со стороны — и действительно не может не согласиться с другой женщиной.       Кольцо идеально подходит под них.       Сверху: выгравированные листочки и маленькие цветы, шероховатые, пальцы по ним так приятно скользят и посылают мурашки по коже. И сине-зеленая капелька лазурита — посередине. А с внутренней стороны: короткая надпись «I believe…».       Сенти думала о словах из той песни, которую однажды услышала по радио:       Не будь любви — не верить мне       Во все, что дышит и живет.       Не будь любви — не мыслим гнев,       Нет права находиться здесь.       И обо всем том, что значит для нее ее жизнь, Фу Хуа в ней, все те люди, с которыми она познакомилась, все те вещи, которыми увлеклась и которые доставляют ей радость, ее борьба за сохранение мира, за сохранение себя. Она ведь Херршер. Она ведь на самом деле никогда сама не забывала об этом, хотя иногда так просто забыть. Фу Хуа делает это очень простым — забвение.       Сенти вспоминает их разговор при заказе колец:       — Золото всегда казалось мне вычурным: оно для чувств, которые поглощают с головой и в которых ты готов сгореть дотла, это очень громкое заявление. Серебро — проще, я бы предпочла тихую любовь, которая длится вечность. Я устала от «огня» в своей жизни.       Человек, который слишком много раз себя сжигал, не ищет сам огня — это логично.       Нрав Сенти же — буйный, дерзкий и неистовый, все знают.       Но она согласна. То, что она приобрела, она хочет сохранить во что бы то ни стало.       С изнанки надпись тоже шероховатая. Сенти в который раз надевает кольцо на палец и буквы прилегают к ее коже, будто клеймо, теплое, волнующее и ошеломительное.       Чувство собирается в животе…       Таким же кольцо будет ощущаться на пальце Фу Хуа?       Жесткие вставки платья больно сдавливают ребра, и Сенти шипит, дергаясь и заставляя чужие руки выпустить ленты шнуровки.       — Стоп-стоп-стоп, прекрати! Что это вообще за странная фишка такая? Делать праздничные наряды тесными, узкими и неудобными? Для чего? Чтобы самый счастливый день в жизни не был настолько счастливым?       Сенти щелкает пальцами, обозначая свою фигуру в воздухе, и вновь машет на Велиону — «кыш-кыш, не подходи», — категорически отказываясь использовать это откровенное орудие пыток на своем свадебном наряде по назначению, даже если оно и предусмотрено.       Велиона издает раздраженный вздох, но никуда не уходит. К счастью, у них еще есть в запасе лишний час на одевание и перепалки.       — Ты ведь можешь отключить чувство дискомфорта, — улыбка на этих красных мягких губах отдает нескрываемым ехидством.       — У меня жена ратует за осознанность и уважительное отношение к своему телу, — Сенти упрямо скрещивает руки на груди и отворачивается. — Я не хочу, чтобы в первую брачную ночь меня выкинули из постели. Даже если она по факту и не первая…       Велиона кривится, ее реакция — мгновенное отрицание:       — Я не хочу этого знать! — бесцеремонно хлопает Сенти по губам, но послушно прекращает попытки затянуть на ней корсет, даже ослабляет ленты и завязывает в красивый крепкий бант на пояснице.       Сенти на самом деле доверилась в выборе платья Велионе и Сееле. И кто там еще им помогал? Просто она действительно хотела сделать этот день запоминающимся, но не особо представляла себе конкретно эту его часть. Ей в общем-то и все равно, во что одеваться. Просто кто-то предположил — кажется, это была рассеянная мысль доктора Эйнштейн, — что люди наряжаются на важные события, чтобы мозг их лучше запоминал. Простая обманка для разума, чья память на самом деле недолговечна.       Не то чтобы память — проблема для Херршера Чувств.       А Фу Хуа согласилась сразу же. С твердым непоколебимым выражением.       Поэтому Сенти стоит отдать должное девушкам, потому что наряд все же более-менее удобен. Для свадебного платья, разумеется. Ей нравятся черно-золотой цвет и маленький стеклянный бисер, рассыпанный по лифу, даже если корсет — неприятная штучка. Никаких рукавов и удушающей горловины. И причудливый длинный подол из слоев шифона, шелка и гипюра, мерцающих и переливающихся под освещением ламп, который Сенти на самом деле вполне симпатичен. В первую очередь потому, что его можно в любой момент отстегнуть, и под ним останутся лишь простые шелковые брюки.       — И она ведь пока еще тебе не жена, — Велиона не упускает возможности подколоть, но звучит это мягко.       Она вызвалась помочь Сенти без просьбы. Как старожил сейчас, наверное, одевается в компании Кианы, Брони, Терезы… Стоило прожить несколько сотен жизней, чтобы научиться заводить друзей, да? Как-то так получилось, что Восьмая и личность-рожденная-из-силы-всего-одной-стигматы-и-желания-защитить очень хорошо сошлись характерами. И, кажется, это безмерно радует Сееле. Утром та лишь со сладкой искренностью пожелала им удачи и исчезла, уступив контроль своей второй личности.       Пальцы оправляют подол, скрывая от глаз крепящие его пуговицы, и небрежно толкают Сенти сесть перед зеркалом. Сенти моргает и с вновь завороженным лицом смотрит на кольцо, снимает его с пальца и качает в ладони.       — Я с того момента, как она сказала «да», зову ее женой, — почему-то это признание заставляет ее лицо гореть, а сердце биться сильно-сильно.       — И вслух тоже?       — Мм, старожил пыталась заставить меня «проявить терпение», но все аргументы, что «так не положено», я назвала чушью. Зачем отказывать себе в том, чего хочешь? Она уже согласилась быть моей женой.       Для Сенти свадьба — это скорее формальность. Она не утруждает себя теми человеческими установками, которые считает глупыми и просто усложняющими жизнь. Но идея, что она собирается надеть это самое кольцо Фу Хуа на палец — восторженная и восхитительная. Как рисовые пирожные, которые готовит старожил, и специально для нее кладет в начинку шипучую карамель.       Фу Хуа готова ради нее отказаться от классических рецептов.       Фу Хуа готова ради нее полюбить и связать свою жизнь с Херршером. «С тобой, сяо ши», — легкий укоризненный голос звучит в ушах.       Смущение… ну, это последний барьер, который нужно преодолеть. И на самом деле весьма спорный: Сенти уже учится довольно легко его ломать, даже старожил не верит в собственное сопротивление на сто процентов.       Сегодня у них свадьба. И самое важное в ней то, что это последний способ, каким можно заявить о своей связи. Необязательный, но Сенти — жадное и очень собственническое существо. В этом они с Фу Хуа тоже похожи.       Как объятия и поцелуи, как следы от рта и зубов на теле.       Кольцо — это физический символ.       Они принадлежат друг другу.

***

      Правда в том, что на то, чтобы заставить Фу Хуа жениться на ней, у Сенти ушла, кажется, целая вечность.       Ну, по факту полгода, но по ощущениям — целая вечность.       Первый раз предложение делает Восьмая, второй — Фу Хуа. Потому что в самом начале старожил говорит «нет», и та часть Сенти, которая чувствует себя маленькой, неуверенной и рожденной по ошибке, плачет и будто разбивается на части. К счастью, есть другая, большая часть, которая гневная, нахальная и знает Фу Хуа от и до. Все ее пятьдесят тысяч лет жизни, которые сложили растерянную девушку из трущоб и юного воина за спасение мира в человека с несоответствующими углами, сколами и трещинами, но жестким стержнем, который и позволил ей пройти этой дорогой, пережить одну эру, позволит дойти до конца нынешней. Она сможет. Сенти уверена, как ни в чем другом, что старожил дойдет.       Когда в Прошлой Эпохе Хуа была тем тихим устойчивым светом, который терялся на фоне более ярких и затмевающих огней других людей. Когда делались ставки, кто из Мотыльков окажет наибольшее влияние на Новую Эпоху, ее имя не звучало.       Только почти все умерли, а она осталась. Конечно, умерли по разным причинам, их нельзя считать виновными, но Сенти все же не отрицает того, что она предвзята и лояльна.       Великая защитница человечества, прекрасная небожительница с горы Тайсю, мастер Цзинвэй…       Она живет в сказках и мифах, в реальных традициях нового мира, которые ненароком породила, о ней слагают легенды и поют песни. Там, где она когда-то жила, ее все еще помнят, даже если прошли века.       Да, Сенти предвзята и лояльна. Восхищена, преклоняет голову и колени. И влюблена.       Особенно сильно, потому что она знает, что за человек живет под этим «образом». Удивительный. Умный. Добрый. Самоотверженный. Человечный.       А еще невероятно упрямый и непрошибаемый, если она что-то для себя решила. Порой просто до зубовного скрежета и вскипающего в венах раздражения у Сенти. Что ей хочется вбить немного здравого смысла в эту хорошенькую, но твердолобую голову.       Фу Хуа склонна загоняться и отказывать себе в исполнении собственных потребностей и желаний.       После слишком заполошного, почти испуганного «нет» Сенти дала Фу Хуа две недели на раздумья. С впечатляющим спокойствием просто вернувшись к их обычной, уже устоявшейся рутине на двоих. После она начала спрашивать другую женщину. Постепенно все более и более настойчиво.       Эй, ей действительно стоит похвалить Сенти за недели проявленной выдержки и редкую чуткость.       Через два месяца она догнала ее в пустом зале для тренировок в час, когда даже птицы еще не проснулись или имели совесть не петь и дать поспать другим, и откровенно прижала к стене.       — …разве я могу, сяо ши? — ответ, который Сенти, наконец, получила.       Ах, этот голос, дрожащий и очень-очень несчастный, когда Фу Хуа издала вздох и посмотрела на нее, разносился по пустующему помещению эхом, лампы гудели под потолком в энергосберегающем режиме.       — Я ведь сформировала тебя. Даже если не хотела, я неисправимым образом повлияла на твои мысли и чувства, на твой взгляд на мир, когда ты была наиболее уязвима и еще не сформировала свое собственное представление. Я лишила тебя этой возможности… – устало ударившийся о стену затылок и опустившиеся плечи, из Фу Хуа разом словно ушло все напряжение, когда Сенти день изо дня ловила на себе ее взгляд, смятенный, внимательный и скучающий, но терпеливо делала вид, что не замечает, ожидая, пока женщина сама скажет вслух. — С тех пор ты так выросла, ты сделала такую большую работу: завела своих друзей, нашла личные увлечения — правда, я так горжусь тобой, никто не смог бы справиться лучше, — тихий задыхающийся звук ускользнул с губ Сенти на этих словах, и глаза стали горячими в уголках. — На самом деле такая непохожая на меня, я знаю, знаю… Но ты все равно смотришь на меня! Твой мир всегда будет окрашен в мою точку зрения! Ты даже любишь меня… Так разве это будет справедливо по отношению к тебе, если я еще и скажу «да»? Если я буду столь эгоистична?       Пока она говорила, ее глаза смотрели на Сенти, не отрываясь, темные до цвета морской воды во время бури, лихорадочные и блестящие. На каждом вздохе ее грудь поднималась под рукой Сенти, которой та удерживала ее на месте, и под ладонью ощущался ускоренный пульс.       Сенти не отпустила, ее пальцы судорожно сжались, показывая слабость:       — Эй, старожил, — голос прозвучал на удивление ровно, — люди так восхищаются тобой, но ты на редкость тупая, знаешь?       Честно, Сенти ожидала услышать не это. Что Фу Хуа не заслуживает любви, быть может? Что все ее покидают, поэтому она не может довериться? Может, что-то о том, что самое важное для нее победить Хонкай, а настолько близкая связь с кем-то (с порождением Хонкая, ха) может помешать…       Но она… эта женщина…       Сенти смотрела на эти прикушенные губы, и маленькое, но очень насыщенное и горячее чувство в ее груди вспыхнуло так сильно, что это почти причинило боль. Разрослось до размеров солнца, которое стало центром собственной вселенной.       Сенти не знала, что еще может полюбить сильнее…       Было собравшиеся на глазах и откровенно жгущие слезы полноценно скатились по щекам. И Сенти рассмеялась.       — Такая тупая…       Ах, это и правда больно. Тяжело ли любить, потому что она Херршер?       Сенти схватила одинакового с ней роста женщину за грудки обеими руками и притянула к себе, прижимаясь лбом ко лбу. Зеркало в тренировочном зале, когда она посмотрела краем глаза… отразило банально [их]. Тело Сенти, которое было создано специально для нее, в теории — копия тела Фу Хуа, но по факту… Никто и никогда не может перепутать их между собой. Она сама, когда смотрит в зеркало, удивляется, как вообще кто-то когда-либо мог усомниться, что она другой человек.       Бессмертный Феникс на самом деле очень склонна к самобичеванию, но удивительно готова довериться [вновь]. Да, наверное, потому что они уже проходили «пять стадий принятия неизбежного» на свой собственный лад в процессе становления их отношений, но все же… То, что волнует Фу Хуа больше всего… не ее собственная возможная боль.       А она.       Сенти.       Это драгоценность, которую следует ценить.       «Ах, это в самом деле так на тебя похоже, старожил».       — Будь эгоистичной, потому что я точно не собираюсь отказывать себе в эгоизме и быть с тобой, — ее руки отпустили чужую одежду, вместо этого бесцеремонно обвиваясь вокруг тела и крепко прижимая к себе. — Могло быть как угодно, я могла прислушаться к голосу Воли Хонкая в своей голове и уничтожить мир, или не родиться вовсе, или в самом деле слепо узнать мир самой и стать «другой Сенти»… Но «другой Сенти» не существует. И, честно говоря, я ее терпеть не могу, если ты так упорно проявляешь к ней больше внимания, чем ко мне.       Она сжимает крепче и недовольно поджимает губы, вкус уксуса во рту и правда слишком сильный. При этом собственное сердце в груди Сенти бьется так громко и не колеблясь.       — Эгоистично — это то, как сильно я хочу присвоить тебя себе. Ты хочешь этого, старожил?       И один единственный короткий вдох прозвучал перед «прыжком в воду»:       — Да, — но он не сомневался.       Чужое дыхание на шее горячее и жадное.       Конечно, это «да» — не ответ на вопрос «я хочу на тебе жениться» (хм, возможно, это и не было вопросом вовсе, но для Херршера Чувств Сенти на удивление слишком прямолинейна и груба). Но Сенти оставляет Фу Хуа в покое с легким сердцем: не торопит без надобности, она все так же занимает все время и пространство в жизни Фу Хуа, какое может, как маленький преданный щенок, но больше не поднимает вопрос о свадьбе и обещаниях.       Фу Хуа повторяет «я хочу на тебе жениться» — через месяц.

***

      Коридоры базы в Солт-Лейк-Сити на самом деле не особо подходят для создания праздничной атмосферы. Идя по ним, Сенти в какое-то мгновение крепко сжимает себя руками, и волнение все-таки догоняет ее вместо привычной бравады.       Она вспоминает момент, когда она «родилась». Жизнь тогда на самом деле казалась самой простой и легкой в голове Восьмой.       Старожил права, ее глаза навсегда прикованы к ней одной.       Умеют ли Херршеры любить? Может, это не любовь, а просто жажда обладания?       Но потом Сенти видит женщину, которая стоит ее жизни, и весь страх улетучивается.       Сенти категорично отказалась от белого платья, но Фу Хуа идет белый.       Белый, голубой и металлический. Многослойная юбка, вопреки обычному удобному и практичному стилю, кружева и оборки, которые кажутся легкими, как перышки. Жемчужные нити, которые украшают платье и ее волосы. Металлические цепочки, которые ловят отблески света даже в затемненном коридоре базы.       Нефритовые подвески в форме птиц, звенящие на ее поясе — завершающий штрих в образе.       Старожил, несомненно, на фоне проходящих вдоль стен труб и протянутых проводов, металлических конструкций, не обшитых декоративными панелями, выглядит чужеродной. Но Фу Хуа — это все еще Фу Хуа. Спереди юбка едва достигает колен и открывает взгляду столь же светлые ажурные чулки, а на ногах — туфли, тяжелые и устойчивые. Идеальные. Потому что солдат — всегда солдат. И пока она твердо стоит на ногах, она может сразиться с чем угодно, хоть в таком виде. У нее даже осанка привычно жесткая, а мышцы совсем не расслаблены, Сенти может заметить, что та нервничает по тому, как она сжимает руки в кулаки в складках платья и оглядывается.       Горячее яркое, как солнце, чувство в животе вновь возникает, и Сенти выдыхает.       Фу Хуа красивая, самая красивая женщина в мире — и это без споров объективно.       И когда эти лазурные, как то самое небо, в котором в природе летают птицы с ее платья, глаза замечают ее и на мгновение расширяются в самом искреннем, неподдельном выражении симпатии, какое только можно получить от человека…       — Только не реви! Ты испортишь мою работу раньше, чем вы поженитесь, — сбоку раздается голос Велионы, и Сенти, у которой действительно слезятся глаза, может поставить все свои карманные деньги от Терезы, что та закатывает глаза, но обыденно раздраженный голос носит откровенно снисходительные нотки, а рука незаметно толкает в спину.       Сенти не нужно больше.       Она ни капельки не элегантно пересекает бегом коридор и хватает Фу Хуа за ладонь, которую та выставляет, чтобы не позволить чересчур разогнавшейся возлюбленной врезаться в нее и сбить с ног.       О, Сенти очень даже могла бы. Но не здесь. Нужно только подождать до конца вечера.       — Жена! Ты ждала меня здесь? — на чужие пальцы очень легко ложится дерзкий поцелуй с открытым в улыбке ртом, а на коже остается слабый золотистый след от помады. Сенти хочет оставить больше таких следов, все-таки не зря она позволила Велионе измываться над собой («когда еще мне представится такая возможность?» — красные губы улыбнулись невинно, но чувство самосохранения Сенти забило тревогу).       Фу Хуа отдергивает руку и слабо краснеет, отвечая с легкой запинкой:       — …я ведь уже говорила: если ты уже зовешь меня женой, то нет тогда смысла в церемонии, — ее слегка поджатые губы не очень работают, когда старожил так очевидно каждый раз слегка прикрывает глаза и слушает, когда Сенти зовет ее «женой». — И да, ждала, — та неловко ведет плечами, отвечая на заданный вопрос, она всегда помнит их и не оставляет без ответа.       Заплетенные лишь в пару кос вдоль висков распущенные волосы скользят по голой коже плеч и предплечий. По тому, какое растерянное выражение на лице другой, Сенти может предположить, что Фу Хуа чувствует себя в платье неуверенно.       — Ты такая красивая, — Сенти в принципе все равно, но только потому что старожил нравится ей в любом виде. — У меня такая красивая жена. Разве это не говорит о том, что я чертовски удачливая? В мире всего одна небожительница — и она моя ~       — С-Сенти!.. — а потом эти подлые глаза приобретают стальной блеск, когда старожил берет лицо Сенти в ладони и большим пальцем невесомо скользит по рисунку между ее бровей. — Да, только у небожительницы может быть столь драгоценное сокровище. Баобэй готова?       И произносятся слова с таким ровным невозмутимым выражением лица, что Сенти…       — Старожил, нечестно! — закрывая лоб руками, маленький цветок на нем, нарисованный красной краской, который привлекает столько смущающего внимания. — Ты только притворяешься скромной! Обманщица!       …и Сенти смеется. И не позволяет другой вновь засомневаться, беря ее за руку и затаскивая в зал, где все собрались. Где все уже ждут их.

***

      И в прошлой, и в этой эпохе на родине Хуа в Шэньчжоу были приняты определенные традиции в отношении свадеб. Они отказались от красных платьев и изготовили кольца, но кое-что решили все же сохранить. Большей частью в дань памяти Хуа о прошлом, потому что в нынешние времена, когда так мало городов осталось во всем мире, многие культурные традиции либо смешались, либо просто канули в небытие и стали «не важны».       У алтаря с зажженными благовониями, где нынешняя мелкая и слишком суетливая (она нравится Сенти, чем-то похожа на старожила со всем своим чувством ответственности) глава Шиксала с торжественным видом их женит, Сенти ловит взволнованный взгляд Фу Хуа, прежде чем они кланяются.       Даже если не встают на колени для этого.       Свет от ламп, фонариков и свечей падает на другую женщину и отражается бликами от шпильки с такой же голубовато-зеленой нефритовой птичкой в чужих волосах.       И Сенти думает: «Да».       Фу Хуа как птичка в клетке. Из ожиданий, из ответственности, из чувства долга. Своего прошлого, его теней, собственноручно избранной дорожки в жизни. Но все хорошо. Сенти тут. У нее нет ключа, но она просто сломает прутья; той грубой бесхитростной силой, которой привыкла действовать. Сенти даст ей оправдание покинуть эту клетку.       Поэтому вопреки «традициям» Сенти делает три поклона «по-своему». Даже если старожил потом будет жутко смущена или даже побьет ее во время очередного тренировочного спарринга.       Первый — Небесам.       И Сенти кланяется Фу Хуа. Как может быть иначе, когда берешь в жены бога?       Второй — родителям.       Старожил потом сколько угодно может высказать возмущение, но Сенти создала именно она. Воля Хонкая привела в этот мир очередного Херршера, но Сенти — не ее творение. Поэтому второй поклон тоже — ей.       — Мы в ответе за тех, кого приручили, да, старожил? — шепчет беззвучно, безмятежно улыбается и смеется беззаботно.       Третий — друг другу.       Она хочет вечно смотреть в эти интенсивно горящие голубые глаза, которые смотрят в ее, не отрываясь, когда они, наконец, выпрямляются и встают лицом друг к другу. Но для начала достаточно поцелуя.

***

      Поцелуй выходит сладким, потому что губы нагреты и покалывают от вина, которое они пьют на двоих. Пряный вкус остается под языком, а тепло согревает желудок, хотя внутри Сенти и так уже давно — маленькая новорожденная вселенная, которая теперь лишь разрастается.       Красная лента, которая обвязывала их руки, остается на руке Сенти, повязанная ловкими собственническими пальцами красным бантом.

***

      — Поздравляю, теперь у вас двоих будет еще больше поводов быть невыносимыми для окружающих, — Велиона подходит, когда основная толпа желающих поздравить их, рассеивается по залу. На ней снисходительная зубастая улыбка, когда она пьет шампанское и забавно морщится от пузырьков, ударяющих в нос.       Фу Хуа предсказуемо тушуется и неловко отводит взгляд.       — Хм, прошу прощения?..       — Кто тут жалуется?! Никто, кроме тебя! — стоящая по левую руку от нее Сенти мгновенно «бросается в атаку», потому что долг Сенти — выступить на ее «защиту», никому другому не разрешено вызывать неудобство у ее жены.       Бровь Велионы приподнимается в самом откровенном — «серьезно?» — стиле.       Самый «праздничный» зал на базе, который смог подойти под свадьбу, украшен красными лентами, теплым светом фонариков и цветами. Пионами и хризантемами. Ирисами, которые вызывают у Фу Хуа нежное выражение и желание их трогать и рассматривать. Фу Хуа любит ирисы.       Искусственный свет ламп под потолком приглушен, и играет музыка. Столы с едой. Стены, кое-где — в самых неприглядных местах — прикрыты пологами тканей. Синих, белых и голубых, золотистых и красных. То ли пламя огня, то ли блеск звезд.       Может быть, это пир во время чумы.       Может быть, завтра все рухнет…       Неважно. Завтра — это завтра. Только [сегодня неважно].       Сенти на самом деле не привязана к большей части присутствующих, но ей нравится здесь находиться. Помимо очевидного, что это ее праздник. Ученые Антиэнтропии напоминают временами о людях, которых знала Фу Хуа в Прошлой Эпохе, это не лучший способ вызвать у Сенти симпатию к себе: она не очень любит эксперименты, к счастью, на базе предпочитают ставить под сомнение законы физики и работать с механизмами больше, чем с людьми. А также она действительно научилась быть объективной. Даже если поддаваться чувствам — это ее природа.       Сенти кое с кем познакомилась здесь, кто ее забавляет, в том числе со всеми друзьями Фу Хуа. И самое главное — эти знакомства заставляют ее чувствовать себя… причастной. Одна цель, общая борьба ради ее достижения. И эффект подвесного моста срабатывает на Восьмой не совсем стандартным, но эффективным образом.       — Если честно, то просто никто другой не является такой девственницей, как ты. Может, только мелкая Надзирательница Шиксала еще, — удар локтем под ребра вырывает из Сенти сдавленное «ох», и та крепче сжимает ладонь жены в своей руке. — Возьми пример со своего другого я?       — Хм-м, — пренебрежительный фырк из груди Велионы, которая скрещивает руки, в ответ звучит металлическими нотками, — не будь смешной. Эта девчонка только флиртует напропалую, причем считает, что неочевидна. Действительно, хуже тебя. Черта с два я буду хихикать и краснеть, как она.       — Не хочешь поговорить с Броней? — Сенти нахально усмехается.       Взгляд Велионы машинально скользит в сторону, куда указывает Сенти, и на мгновение интенсивно прикипает к узнаваемой фигурке в синем платье. К донесшемуся сквозь шум толпы отголоски смеха и кудряшки волос. Броня в самом деле объективно симпатична, Сенти может понять. Но прежде чем «пауза» становится «неудобной», Броня ловит ее взгляд в ответ, и Велиона раздраженно отворачивается обратно к Сенти.       Пьет шампанское и смотрит чуть в сторону.       — Не понимаю, почему я вообще с тобой общаюсь.       — Потому что мы друзья.       И кстати о друзьях…       Записка, которую Фу Хуа вдруг передает подошедшая Тесла, заставляет ее руки на мгновение дрогнуть. На листке — всего одна фраза почерком, который мало кому знаком, но Хуа, конечно же, знает и помнит его.       Это приглашение.       — Это для тебя, — на лице доктора Теслы сложное выражение, наполовину неохотное, наполовину кислое и совсем немного снисходительное в ее привычной манере. — Я не пустила его, разумеется. Еще не хватало привечать тут Мирового Змея, будто они и так нам жизнь не портят. Хотя он и не просил второй раз. Сообразительный какой.       Она смотрит на Фу Хуа еще несколько мгновений, а потом машет рукой и уходит.       — Это твое дело. Но если ты не вернешься вдруг…       Кто-то мог бы подумать, что эта фраза заканчивается, как предупреждение: «…значит, мы будем считать тебя присоединившейся к врагу».       Но на самом деле она значит: «…если вдруг он тебя похитит, нам придется пойти и надрать ему задницу, не вынуждай, у меня и так работы невпроворот».       Тоже своего рода предупреждение, как посмотреть.       — Спасибо, — уголки губ Фу Хуа слегка дергаются.

***

      База в Солт-Лейк-Сити расположена в довольно равнинной местности, хотя, конечно же, большая часть сооружения скрыта под землей. И если кто-то вдруг решит бомбить ее сверху… «Черта с два у этих придурков хоть что-то получится», — если верить словам доктора Теслы.       Когда они с Хуа выбираются на улицу — месяц уже зависает над землей, ночь очень светлая, окрашенная оттенками голубого и серого. Синее небо и очень-очень высокие точки звезд.       Ах, у Сенти перехватывает дыхание. От вида мира в таком естественном состоянии безмятежности и неподвижности у нее всегда кружится голова и болит в груди. Хотя все-таки мир не неподвижен, он дышит, а они в нем такие маленькие и незначительные, но при этом способны его спасти.       Правда ведь способны?       — Старожил, смотри, это светлячки! — голос Сенти звенит, и она сегодня не может прекратить улыбаться.       Думать о том, что завтра может никогда не настать — очень сложно. Если думать об этом постоянно, то можно сойти с ума. Или как самый удивительный человек рядом с ней — усердно совершенствовать свое тело, пока оно не станет просто оружием, старательно держать в рамках свой разум, пока сожаления, сомнения и боль не перестанут одолевать. Подавить чувства и жить хладнокровным стремлением дойти до конца. Только дойти. Ответственность. Долг. Обязанности.       А дальше что?       Если откладывать свое счастье, каким бы неуместным оно ни казалось, не ловить его здесь и сейчас, то можно никогда его и не почувствовать.       Рядом с базой есть большая поляна, где растут полевые цветы. В серебряном свете луны они кажутся светящимися и мягкими. Стебли мягко стелются от теплого ветра, перекатываются волной. Сенти срывает один редкий голубовато-белый цветок — как же мало таких в природе, может, поэтому «синие» цветы такие самые удивительные? — и добавляет его к жемчужным нитям и заколкам в волосах старожила.       Может, Сенти родилась [такой], потому что все чувства Фу Хуа уже просто не могли помещаться в маленькую коробочку.       — Хуа.       Сенти смотрит только в глаза старожила, когда из-за ее спины разносится спокойное, как всегда прохладное приветствие. И эти лазурные глаза на мгновение расширяются, когда перемещаются с Сенти и ловят лицо всего одного «неожиданного» гостя.       — Кевин.       Старожил смотрит как-то растерянно, пораженно, на мгновение испуганно, а потом очень-очень… взволновано. Незаметно для кого-то другого, кто не знает ее так хорошо, как два присутствующих человека: одна из которых теперь ее жена, а второй… старый друг, пусть старожил никогда его так и не называла.       — Что ты здесь делаешь?       — Кто-то прислал анонимное сообщение в штаб.       Почему-то они оба безошибочно смотрят на Сенти, даже не сговариваясь, на что та лишь пожимает плечами и пьет шампанское, которое утащила с вечеринки. Откуда ей знать «кто»? Это ведь мог быть кто угодно, разве нет?       Фу Хуа… нет, Хуа и Кевин вновь смотрят лишь друг на друга, вставая напротив.       И это удивительная метаморфоза, которую опять же не сможет уловить девяносто девять процентов смотрящих. У нее глаза спокойные и уравновешенные, как гладь воды, которую не тревожит ничего. Только если знаешь ее историю, то понимаешь — как много под этой поверхностью сожженных перьев и превратившихся в соль воспоминаний.       Самая близкая стихия женщине, которая заняла место 12-го Охотника за пламенем (не по силе, нет, никогда по силе, будь то физические возможности или сила духа) и Бессмертной Легенды Новой Эпохи — огонь.       Но сейчас эта гладь колеблется, легкая рябь пробегает, будто от упавшего цветочного лепестка. И под лазурной толщей воды — древность, глубокая, старая и очень-очень ностальгичная.       Героями не становятся обычные люди. Или, может, Сенти все же предвзята.       — И ты пришел, — это не вопрос       Сенти, возможно, немного даже ревнует. Впрочем, нет, ни капли.       У большей части людей, оставшихся праздновать в зале, конфликт интересов с методами и способами борьбы с Хонкаем Мирового Змея, но никто из тех, кто посвящен, не сможет сказать, что тот не имеет права находиться здесь сегодня. Просто потому что старожил тоже может иметь сколько угодно сомнений и отказываться присоединяться к стороне своего старого товарища, но она в любой момент может прийти к нему, как будто имеет право. И она имеет.       Это негласная константа для всех, кто посвящен в историю Прошлой Эпохи.       Или кто не хочет проблем с Кевином.       Или еще одного «визита» Сенти. Интересно, Шакал все еще помнит ее?       — Никогда не видел тебя в подобном виде, — мистер я-крутой-защитник-человечества-что-могу-даже-убить-его-сам, не меняет лица, даже когда говорит якобы «комплименты».       Но Хуа отвечает легким смехом:       — Элизия долгое время пыталась заставить меня нарядиться во что-то «более веселое и симпатичное».       — Да, она бы не оставила тебя в покое, если бы увидела, — Кевин кивает.       У Кевина глаза голубые — их цвет на самом деле не нравится Сенти, как у глыбы льда, — постоянно лишенные эмоций и будто лишенные какого-либо интереса. Но в этот момент лед трогается, обнажая на мгновение того человека, которого Хуа встретила впервые, еще успев уловить отголоски его легкого, беззаботного и умеющего смеяться и веселиться нрава. И древность под этим льдом такая же глубокая, старая и согретая привязанностью.       К человеку, с которым единственный остался жить. С которым сидел рядом — буквально, в полутемном коридоре опустевшей базы, когда Херршер Эрозии была «побеждена», но успела взорвать последние три оставшихся города на земле, электрический мигающий свет над головой, уже ненужный голос системы, оповещающей об опасности, — они почти касались друг друга плечами, но это расстояние ерунда, когда впереди маячила неизвестность, воплощение планов, которые создавались тщательно и продуманно, но все же где-то в подсознании жила надежда, что они никогда не понадобятся. В некотором странном и эгоистичном роде каждый из них был немного рад, что по крайней мере хотя бы этот человек оказался рядом.       Эффект подвесного моста в полном действии? Хотя их уважение друг к другу родилось намного-намного раньше.       — Поздравляю?       — Это вопрос? — смех Фу Хуа никогда не перестанет казаться Сенти драгоценностью. — Спасибо.       Сенти, которая смотрит туда, где заканчивается поле и начинается полоса леса, темная и далекая, но слушает краем уха — и старожил так и не отпустила ее руку, — дергает уголком рта. Может, это закономерно, что она шумная, настойчивая и бесстыдная версия своей жены. Кому-то же надо громко выражать эмоции, когда вокруг так много людей, которые с ними не в ладах. И воплощать их желания в жизнь.       Например, посылать анонимные приглашения «вражеской» стороне.

***

      Удивительно, как на улице может стоять душная, нагретая хмельная ночь, но внутри базы — прохладно и хорошо. Вот они плюсы технологического прогресса.       Позже в их с Фу Хуа комнате нет никаких особых украшений, кроме гирлянды над кроватью и наклеенных звездочек, лун и космических спутников на дверце шкафа, которые Сенти вырезала из какого-то научного журнала для детей.       — Мне пошутить о том, что стоило постелить белую простынь? — Сенти красноречиво играет бровями и падает на опустившуюся на постель жену, зарываясь носом ей в шею.       Обнимая за плечи.       Ойкает и успокаивающе машет руками — «поняла-поняла, не кипятись!», — когда ее щипают за бок.       — Я вообще-то специально старательно изучала твои родные традиции! — Сенти морщится и потирает болящее место. И дуется.       Впрочем, это ничуть не мешает ей, когда ее руки опускаются на чужие коленки и проводят по одетым в ажурные чулки ногам. Разводя пальцы, чтобы обхватить как можно большую площадь. Как Сенти и думала, ткань мягкая и приятная. Хотя ноги Хуа без них все равно намного лучше.       — Теперь я могу звать тебя женой, м?       Сенти расстегивает ремешки туфель и небрежно скидывает последние на пол с тяжелым стуком. И правда хорошая обувь. Стягивает вниз чулки.       Лазурные глаза, в которые Сенти влюблена, прикрываются ресницами, подрагивающими, когда руки проводят по тонким голеням и вверх до бедер.       — Можешь, — эти ресницы не могут обмануть Сенти, она знает, что Фу Хуа смотрит на нее, не отрываясь.       — Теперь жена не смущается? — тихонько хихикает, перехватывая левую руку сидящей женщины, перед которой опустилась на пол, и подцепляя красивый браслет на запястье. Просто незатейливые кружева, собранные в подобие цветов с помощью эластичной ленты.       Сенти слышит под пальцами пульс и не может ничего не ощущать.       Прикрытые глаза не могут обмануть Восьмую, когда та открывает свои чувства, позволяет силе, которая является ее сущностью, развернуться хотя бы на маленькую часть — в пределах этой комнаты.       Херршер Чувств знает, о чем мечтают люди, чего они боятся, что делает их счастливыми, что может их сломить. Это сила на самом деле такого потенциала, что Сенти пугает. Она боится раствориться во всех этих откликах от других людей. И болит голова.       Но иногда…       Любовь Хуа ощущается на языке как огонь свечи. Одна из сложившихся традиций почитания Небожительницы с горы Тайсю — опускать в воду, будь то озеро или чашка для рисового отвара, маленькие свечи на листках рисовой бумаги. И усыпать дно монетками. Любовь Хуа — это маленькое осторожное чувство с глубокими корнями постоянства; нежность, преданность, забота и сильная жажда привязать опаляют лепестки привкусом горящего угля. Воска. Железа. Прохладной чуть соленой воды.       Среди пронзающих Небеса вершин и опадающих на вольном ветру листьев живет не приятная для глаз красота, которую можно сохранить в клетке для любования, а Бессмертный Феникс, который рожден из пламени, возвращается к огню и возрождается из него снова и снова.       «…горы и деревья знают правду, Феникс жив и ходит по земле среди обычных людей…» — так говорят люди даже спустя пять сотен лет.       В комнате нет окон. Свет ночника и гирлянды окружают сидящую Хуа — всю в белом, голубом и металлическом — волшебным сиянием. Они давали поклоны, но не говорили друг другу клятв «…в горе и радости, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас».       Это глупо, но…       Сенти облизывает губы и ощущает их сухими.       — Если ты забудешь — я напомню, старожил. Ты можешь не верить, что не останешься вновь одна, но этому ты не поверить не можешь.       Это больно. Сердце громко бьется в груди и отдается в ушах. Сенти хочет пообещать «навсегда», но, когда она вот так не отрицает того, кем является, когда слышит свои чувства и всего мира вокруг, она понимает, что не может обещать. Не может сделать Хуа больно, даже если та примет ее слова.       Потому что она не знает, что станет с ней, когда Хонкай будет уничтожен.       Потому что старожил никогда не пообещает ей, что в самом конце она вновь не сожжет всю себя ради победы.       Хуа — это Хуа. Сенти не идиотка. Эта женщина так много раз переходила от грани к грани — от нерешительности к стойкости, от стойкости к жестокости, от жестокости к смирению и, наконец, к этой усталой, слишком зрелой мягкости, — но не менялась в своей сути. На самом деле не изменяла себе ни разу. Сенти не знает, как сможет жить, если другая умрет. И она не станет. И это то обещание, которое Сенти не говорит вслух, но все же дает.       Она смотрит на Хуа мятежными глазами, в которых написано все.       — Попробуй теперь избавиться от меня или прогнать, — ее губы сжимаются в упрямом и жестком выражении. Выдыхают прямо в мягкие губы Хуа и прижимаются к ним…       …только чтобы ее челюсть вдруг сжали крепкие пальцы, а потом Сенти оказывается на спине, смотрит в темный потолок, под обшивкой которого гудит вентиляция, и постельное белье — прохладное и гладкое на ее коже.       — Если ты меня оставишь, я никогда тебя не прощу, сяо ши.       Старожил, наконец, смотрит на нее «без прикрытия». В слабом освещении лазурные глаза темные, почти черные, но отчетливо горящие.       Пальцы лежат на груди и прижимают к кровати.       — Если ты меня бросишь… я думаю, что смогу даже убить тебя, — кого-то другого такие слова могли бы напугать, этот ровный, спокойный и бескомпромиссный тон; стыдливость, которая так часто проявляется на лице Фу Хуа, когда Сенти ее дразнит, отступает, уступая место тому, что обычно скрывается под безмятежностью глади воды…       …это обещание.       Это обещание, и у Сенти от него перехватывает дыхание, и из груди вырывается вздох. Губы приоткрываются, а глаза чуть теряют фокус, когда чужое склонившееся лицо оказывается так близко, что почти касается ее щеки ресницами.       Еще мгновение промедления, и Сенти хныкает: выгибается под рукой, которая пробирается ей под спину и развязывает бант из лент, которые скрепляют лиф. Старожил оказывается невероятно ловкой в том, чтобы вытащить Сенти из корсета. Вообще легко избавляет ее от одежды.       Распускает волосы из хвоста и коротко рассеянно накручивает на руку, прижимаясь губами к месту за ухом.       — Поцелуй меня, старожил, — Сенти канючит. Она весь вечер думала о том, чтобы зарыться в волосы Хуа, избавить их от заколок, шпилек и булавки. А в итоге раздета лишь она одна. — Кто разрешил тебе вести?       — Я.       Бархатный приглушенный смех ласкает уши Сенти. Даже когда желанные губы все-таки касаются ее — только в других местах, чем лицо. Расцеловывают горло, оставляют красные следы на плечах, и ключицах, и на ребрах. Чувства Сенти все еще открыты, чужое желание опаляет края ее нервных окончаний, превращая собственное возбуждение во что-то сильное, настойчивое и отчаянно прижимающееся к чужим пальцам. Мозг подернут туманом, и мир смазан по краям.       — Сними, пожалуйста… — она теребит ткань чужой одежды на груди, хочет коснуться кожи под ней руками, только не может, и эта невозможность вызывает гнев. — Сними сейчас же!       А потом обиженное хныканье и еще одно «пожалуйста».       Теперь кружевная ткань, которая так нежно обнимала чужое горло и прикрывала грудь уже не кажется столь красивой и привлекательной.       Старожил этой ночью оказывается невероятно жестокой. Сенти плавится от этой подавляющей спокойной властности и при этом не может перестать нетерпеливо хныкать. И артачиться.       В какой-то момент Сенти обнаруживает себя стоящей на коленях, мягкие открытые губы прижимаются к ее лопаткам в таких горячих чувственных поцелуях. Тонкие бледные пальцы Фу Хуа входят в нее внизу и другие — в рот. Гладят зубы и прижимают язык. Сенти прикусывает мягкие, шероховатые подушечки и стонет вокруг них, закатывая глаза.       Это хорошо. Это так хорошо.       — Ах, Хуа… Хуа… — единственные звуки, которые срываются с ее губ, просто чужое имя.       В конце концов, Сенти все-таки оказывается сверху, опрокидывает жену за плечи и получает поцелуй так, как хотела. Фу Хуа не сопротивляется, поддается жадным губам и смотрит на нее с невыразимой любовью.       Могут ли Херршеры любить? Они рождаются, потому что Воля Хонкая влияет на самые темные и несчастные чувства людей, вытаскивает их наружу и возводит в абсолют. Однако… Сенти радуется, Сенти смеется, Сенти чувствует себя такой счастливой, когда просыпается утром раньше старожила и смотрит на нее спящую рядом…       Как там было?       Не будь любви — не верить мне…       Не мог бы верить я в тебя,       Не мог бы верить я в себя –       Не будь любви.       Если это не любовь, то Сенти не знает, что тогда можно считать любовью.