Лиса, молния и сакура

      Звон колокольчиков на кагуре судзу — знак вечности.       Шелест белоснежного хаори на ветру — звук вечности.       Равномерный стук гэта о храмовую плиту — есть сама вечность.       Руки, сошедшиеся в безмолвной молитве, пахнут благовониями и лишь чуть-чуть — благословенной сакурой. Нежная кожа, которую так и хочется сравнить с мягкостью опадающих лепестков, оказывается немного шершавой — совсем не тягуче нежной. Звук молитвы, кроткой и верной, — дорогое вино, которое не пьют из бокалов — сцеловывают с чужих губ.       Эи всё это помнит так отчётливо, словно это было ещё вчера: она держит чужую ладонь в своей руке, она целует сухие шершавые пальцы, прежде чем отпустить, и слушает, слушает храмовые песни и молитвы, смотрит на храмовые танцы, на тонкие изящные босые ноги.       — Ваше превосходство, — юные жрицы склоняют головы — шелестят хакамы, хаори, спадают яркие ленты: сначала на плечи, потом на грудь, потом — зависают в воздухе, — Наруками Огосё.       Прошли столетия — века, а храм всё стоит, а воздух в нём всё также свеж и притягателен, а жрицы в нём всё такие же прекрасные и нежные цветы, распустившиеся вокруг Священной сакуры.       Прошли столетия — века, а она, всё также робея, идёт по тропинке из камня, не зная, когда случится страшное — на неё нападёт лиса.       — Ваше превосходство, — лисица склоняет голову, играет в добычу. В руках её — кагура судзу, вокруг неё — снуют юные жрицы, и кажется у кого-то в руках Эи успела заметить адзусу юми и пару молитвенных бус, — вы успели прямо к началу.       — К началу чего?       — К началу обряда в Вашу честь, — Яэ позволяет себе смотреть ей прямо в глаза и смеяться беззлобно и громко, — конечно же.       Яэ смеётся — танцуют юные жрицы в угоду жадным богам.       Яэ смеётся, и смех её — точно дополнительной звон к колокольчикам на кагуре судзу.       Яэ идёт к ней навстречу — Эи смотрит на её оголенные ноги. Разбегаются жрицы, стихает звон, и больше не слышно ни песен, ни молитв.       — Давно же, — Яэ тянет к ней бледные руки, — ты не навещала меня.       В голове — сотни мыслей, но нет ни одной верной. Эи понимает, что это игра — лисья уловка, но всё равно идёт на поводу, делая шаг вперёд, позволяя себя обнять, сомкнуть руки на шее и увести. Это так привычно, что улыбка появляется сама: Яэ, хитрая и своя, её руки, запах её волос. Эи соврёт, если скажет, что вечность могла бы существовать без неё, без Яэ.       — Я думала так будет лучше.       — Для нас?       — Для меня.       Лисица трётся носом о её щеку, когда от последней юной жрицы остаётся лишь шорох такамы и стук гэта. Лисица не улыбается, не смеётся — жмётся ближе, и Эи уверена: будь Яэ немного моложе, немного наивнее, она бы заплакала. Но Яэ не заплачет — она давно не плачет.       — Прости меня, — обнимает в ответ и тоже не плачет. Она тоже давно забыла, каково это, — Яэ.       И Яэ простит. Эи точно знает, простит: вцепится когтями в спину, вгрызётся зубами в шею и обязательно скажет, что она глупая, что она самый глупый Архонт из всех.       — Ты выбрала меня, — скажет Яэ вместо "прощаю", — а я выбрала тебя.       Эи — Наруками Огосё — её бог. Яэ — Гудзи храма Наруками — верховная жрица, невеста бога. Их вечность давно стала тропой из камня, по которой идти они могут только вместе, только вдвоём.