Белая гадюка

— Шисюн! Услышав знакомый голос, Цзян Бэй остановился и развернулся, дожидаясь, пока часто семенящее нежно-сиреневое облачко догонит его. — Здравствуй, шимэй. Цзян Яньли ответила светлой улыбкой, от которой теплые глаза засияли ещё ярче. Бэй в очередной раз поразился тому, как мила была эта девочка, что вызывала привязанность даже у него. — Шисюн идет на тренировку? — М-м-м… — Цзян Бэй задумчиво задрал голову, подставляя лицо солнечным лучам, и, определившись, хитро улыбнулся — Нет, я собирался прогуляться к озеру. Надеюсь, прекрасная госпожа составит мне компанию? В конце концов, лаоши сейчас отсутствует в Пристани, да и он не собирался прогуливать тренировку, просто слегка перенес ее время. Яньли просияла ещё больше, хотя казалось бы, куда ещё? — С удовольствием, благородный господин! «По-взрослому» предложив Цзян Яньли локоть, за который девочка ухватилась, весело хихикая и польщенно розовея мягкими щечками, Цзян Бэй повел их дальше по выложенной плоскими камнями дорожке. Солнце заливало все вокруг светом, душный, наполненный цветочными ароматами и влагой воздух, казалось, оседал на коже. Духота, хоть и была привычна Юнмену, всё же давала надежду на скорую грозу. Где-то заливисто защебетала птица и смолкла, только чтобы через секунду получить ответную песнь с другой стороны. Легко перезванивались колокольчики, ветер приносил отголоски шумного рынка и его запахи. Шли молча, наслаждаясь на редкость хорошим апрельским днем, его теплом и красотой, каждый думая о своем. Ну, лично Цзян Бэй ни о чем не думал, ему было лень. Мальчик свернул на одну из тропинок, ведущих прочь от тренировочных площадок и жилых павильонов, и вскоре вывел их к берегу, поросшему плакучими ивами. Помог девочке, аккуратно придерживающей светлые юбки, спуститься по не крутому, но скользкому склону и провел ее к знакомому стволу. Ещё осенью это дерево повалила буря, как раз так, что верхушкой оно плотно застряло в развилке другой ивы, так что ствол в основном не касался земли. Достаточно широкое, чтобы на нем можно было усидеть, дерево стало идеальной заменой лавочки. Кора не выглядела сырой, но Цзян Бэй всё-таки скинул верхнюю накидку тренировочного костюма и, не слушая протестов девочки, постелил сверху сложенную в два раза ткань. Аккуратно подсадил маленькую госпожу и, убедившись, что девочка не соскользнет, устроился на земле, откинувшись назад, упираясь в траву руками. Заболеть он не боялся, снег давным давно сошел, земля уже прогрелась достаточно, чтобы даже такая личинка заклинателя как он, сидя на земле не подхватил простуды. Маленькая госпожа Цзян с любопытством огляделась вокруг, здесь она ещё не была, предпочитая больше внутренние сады или многочисленные беседки, расположенные у воды, как и все в ее доме, внешним берегам Пристани. Место, куда ее привел шисюн, будто было огорожено от всего остального мира небольшой возвышенностью и густыми зарослями ив. И какие это ивы! Изящные, словно девы из старого мифа, склонившиеся над водой, распустившие волосы перед купанием, да так и замеревшие над озёрным зеркалом в любовании собой. Гибкие ветви спускались до самой земли, касались воды и когда ветер шевелил их, от их движения по воде бежали игривые следы. Она сама будто сидела в зеленом шатре, укрытая от всего мира длинными густыми ветвями особенно старой и высокой ивы. Сказочно красивое место. Интересно, как Цзян Бэй нашел его? — Я прихожу сюда ещё с осени, случайно как то заблудился и вот… — вторя ее мыслям разбавил тишину голос — Идеальное место, когда хочется спрятаться ото всех и побыть наедине со своими мыслями. Мне подумалось, что тебе здесь понравится. Яньли стало немного неловко, что она нарушает секрет чужого покоя, но и так тепло-приятно, что мальчик, которым она в тайне восхищалась, решил поделиться с ней чем-то настолько личным. — Спасибо, шисюн! Здесь действительно прекрасно! — она искренне улыбнулась, получив такую же, полную довольства, улыбку в ответ. Яньли задумалась, пытаясь придумать, о чем говорить. Спросить о тренировке? Рассказать о прошедшем утре? Но разве шисюну будет интересно? Может спросить что-нибудь? Ну почему она не успела ничего придумать, пока они шли сюда? Просто была так рада дружеской компании, в которой из головы вытеснялись неприятные мысли, а сейчас вот не знает, что делать. Ее метания были прерваны: — Твое общество бесконечно радостно и драгоценно для меня, но все-таки… Мне показалось шимэй беспокоит что-то? — вязко и ленно, как этот весенний день, поинтересовался Бэй, довольно щурясь на проникающие сквозь гибкие ветви лучи и будто вовсе не смотря на девочку. Хотела бы она обмануться чужой расслабленностью, только не получалось почему то. Сердце замерло, как пойманная птичка. Заметил всё-таки. Цзян Яньли тихонько вздохнула, пальчиками огладила нежно-голубой узор на ткани и, не поднимая взгляда от колен, честно сказала: — Я не хотела отвлекать шисюна. Я же знаю, что в это время у тебя тренировки с матушкой, просто ее сегодня нет и я… Я подумала… — маленькие пальцы нервно сжали и тут же разгладили ткань, выпрямляя крылышки вышитых на ней голубых стрекоз — Знаешь, шисюн, уже завтра май. Голос, сколько бы девочка ни старалась, все равно дрогнул и упал до шепота. Тишина, в которой утонули слова, была наполнена лишь шелестом листьев и гибких ветвей, перебираемых ветром — ивы будто переговаривались друг с другом. Яньли заметила, как над водной гладью безмолвно кружила одинокая белая чайка. Цзян Бэй молчал, а она почувствовала себя вдруг бесконечно глупой и несчастной. Конечно, конечно он не знал, откуда… — Да, скоро… Ещё два дня и моя мэй-мэй станет ещё на год краше, верно? Сердце замерло от ласкового голоса, а к глазам подступили невольные слезы. Глупые, глупые, детские слезы. Яньли закусила губу, чтобы предательский всхлип не вырвался на свободу. Нужно успокоиться, она же уже взрослая. Только горячие капли не послушались, стоило скатиться одной, как за ней по щекам побежали другие. Зачем, зачем она плачет? Это же такая глупость… Просто оказалось, что мальчик, и года не знакомый, знал откуда-то о ее дне рождения. Дне, столь незначительном для всех, что даже родители похоже позабыли о нем. Нет, девочка не винила их! Отец весь в делах Ордена, он — Глава Цзян, это его долг вести людей к процветанию и это занимает все его время, потому что папа — хороший глава, заботящийся о своих людях. Матушка… Матушке было ещё труднее. Яньли слышала, конечно, она слышала, что матушка носит под сердцем ребенка. А ведь она ещё тренирует адептов и помогает отцу! Здоровье матушки, кажется, в последнее время тоже стало хуже, отчего она стала больше злиться. Служанки… Служанки шептались, что это все от того, что в ней растет сильный сын, ведь матушка такая сильная и делится своей силой с ребеночком, шептались, будто так сказал сам целитель. Яньли была рада, правда так рада, что братик родится сильным! Не таким, как она… Она далеко не сразу поняла, что шепчет все это вслух, сквозь всхлипы. Что сидит не на бревне, а на чьих-то коленях, и чьи-то руки обвивают ее, а ее пальцы судорожно сжимают темную ткань. Цзян Бэй. Ее держал Цзян Бэй, а она уже не могла остановиться. Как нельзя остановить реку, прорвавшую плотину, так и из переполненной души ребенка хлынули наружу достигшие предела эмоции. Это ведь ее вина, что все так? Если бы она родилась сильной, как мама, мама бы ей гордилась, да? Она бы тренировала ее как шисюна? Если бы она родилась мальчиком, первенцем, как и должно, папа бы научил ее управлять орденом вместе с ним? Если бы она была чуть красивее, чуть интереснее, она бы понравилась людям, правда? Они бы перестали шептаться? Яньли винила себя за детский эгоизм, но так хотелось чуть-чуть, совсем немного внимания! Так хотелось, чтобы ее просто любили такой… Конечно, она знала, что мама и папа ее любят! Они правда любят! Они же… Они же папа и мама! Но если бы она была лучше, любили бы ее капельку больше? Она так ждет братика, она так будет любить его! Даже если родится сестричка, все равно будет! Всем сердцем! До капельки! Ей хотелось ударить себя за мысли, за горькие, глупые, эгоистичные мысли о том, что тогда она совсем будет никому не нужна и ее забудут. Она все плакала и плакала, пока глаза не начали болеть, а слезы не кончились. Девочка прятала лицо, наверняка ещё более некрасивое чем обычно, в чужом, промокшем от ее слез плече. Сухие всхлипы царапали горло и неприятная икота сотрясала тело. Внутри разливалась странная, промозглая пустота, от которой на удивление стало легче. Голова казалась бесконечно тяжелой, поэтому лишь спустя время Яньли осознала, что ее укачивают, как делала когда-то няня, когда она была младше. Ее успокаивающе гладили по голове и спине одной рукой, вторая крепко удерживала девочку на чужих коленях. Прислушавшись, Яньли со слабым удивлением поняла, что Цзян Бэй даже тихо напевал что-то. Слов, к сожалению, она не разобрала, но равномерный гул успокаивал. Постепенно стало лучше. И гораздо стыднее. Захотелось исчезнуть. Провалиться сквозь землю, сбежать, но сил подняться, лишиться утешающих объятий не было. Яньли — слабая, такая слабая. Оставалось только извиниться и сохранить хоть остатки гордости благородной госпожи. Прежде, чем она успела попросить прощения за свое неподобающее поведение, ее слегка отодвинули от чужого плеча, отчего сердце упало вниз в смирении. Ну вот сейчас. Сейчас Цзян Бэй встанет, посмотрит сверху вниз на нее, такую глупую и неудачную, и уйдёт на тренировку, с которой она его увела. И для чего? Чтобы поплакаться ученику матери?! А если… Если мама узнает?! На холодную мокрую щеку неожиданно опустилось приятное тепло. Ладонь, сухая и теплая, с шершавыми мозолями. Похожая была у мамы, только больше, с длинными изящными пальцами и Цзыдянем. Яньли так любит, когда мама расчесывает ей волосы и обнимает, любит держать маму за руку, потому что тогда самое глубокое озеро кажется маленькой ванной и ей не страшны никакие чудовища. У мамы лучшие руки на свете, а руки Яньли — маленькие и мягкие. Совсем без мозолей. Яньли никогда не будет держать меча, никогда не будет такой же, как мама… Жестковатая ткань аккуратно потерла под левым глазом, прошлась по щеке и перешла к другой стороне лица. Яньли вышла из своих мыслей и встретилась со сосредоточенным взглядом личного и любимого ученика матери, в очередной раз тихо поразившись необыкновенному цвету чужих глаз. Слегка желтоватые или зеленоватые — настолько звеняще прозрачные, что напоминали ей о мифах и сказочных существах. Сейчас, когда появилась возможность рассмотреть поближе, Яньли видела, что по самому краю радужки цвет слегка темнеет, а ближе к зрачку у Цзян Бэйя собираются золотистые вкрапинки. — Яньли, — непривычно серьёзный голос и ещё более непривычное обращение по имени заставили напрячься и замереть, но Цзян Бэй не ругал ее. Он вздохнул, будто пораженно, — Ох, Яньли, девочка… Послушай меня сейчас, хорошо? Она устало кивнула, измотанная в край. — Яньли, ты — самый невероятный ребенок, которого я только видел. Самая добрая, самая теплая душа из всех людей, каких я встречал. Поверь мне, я встречал многих. Ты — лучшее, что могло случиться с твоими родителями. Не спорь! И поверь, ребенок, они тебя любят. Цзян Бэй замолчал, собираясь с мыслями, набирая воздуха в легкие и продолжая укачивать ребенка на своих коленях. Яньли плотнее прижалась к теплу и не смогла сдержать хриплого шепота: — Тогда почему все так? Почему, шисюн? Цзян Бэй вздохнул, как-то слишком устало, по-взрослому, как вздыхают старики, уставшие от всего. — Потому что взрослые — глупые, солнце. Глупые, глупые обиженные дети, которых не научили говорить и слушать. Которых не научили признавать и исправлять ошибки. За такие слова учителя непременно наказали бы шисюна, но Яньли не собиралась никому рассказывать. Даже если его слова звучали невероятно и противоречили всему, чему учат почтительных детей, они звучали так странно-правильно, что в них захотелось поверить. — А насчет слухов… Не слушай никого, мэймэй. Ты очень сильная, солнышко, просто по-другому. И тем более, моя шимэй вырастет главной красавицей Юнмена! — Цзян Бэй улыбнулся так искренне, что хихиканье сдержать не удалось. Даже если он сказал это лишь для успокоения, все равно было очень приятно. — Поэтому не позволяй никаким глупым словам себя ранить. Потому что по настоящему ранить может только правда, та, которую человек не хочет признавать, а ложь, это лишь ложь. Выдумка. Мираж. Туман. Разве может сделать больно туман? — В нем можно заблудиться и потеряться, — возразила девочка, машинально теребя пальчиками вьющийся кончик чужой косы. Цзян Бэй согласно кивнул, коротко звякнули несколько колокольчиков, вплетенных в волосы. — Верно. Но сам по себе туман не опасен, это лишь пар. По-настоящему опасна плохая видимость, скрывающая путь. Она путает, пугает, сводит с ума. Как и ложь. Ложь — это туман, понимаешь? Мальчик задумался, пытаясь облечь мысли в слова и объяснить понятнее. Пока даже сформулировать внутреннее понимание в связные мысли не получалось, не то что донести их до ребенка. — Как же тебе объяснить-то? Яньли тихонько погладила его по руке, привлекая внимание, и устало улыбнулась. Она поняла. Может не все, но ей стало легче от этого понимания. Только спать хотелось с каждой минутой все сильней, а сил сопротивляться желанию закрыть налитые тяжестью веки оставалось все меньше. — Спасибо что выслушал, шисюн. Спасибо, что остался рядом. Только… Только не говори никому, пожалуйста. Даже матушке не говори, хорошо? Она расстроится, я не хочу чтобы она из-за меня расстраивалась. Матушкин ученик расстроенно покачал головой, коротко прозвенели маленькие колокольчики в каштановой косе. — Она твоя мама, шимэй, и она очень любит тебя. Поверь, я с лаоши уже полгода и вижу это так же ясно, как и то, что передо мной очень милая девочка. — Даже если я некрасиво плачу? — Даже если ты будешь похожа на отечный помидор и у тебя по всему лицу размажется тушь, — серьезно заверили ее со всей искренностью. Яньли не могла не прыснуть в кулачок. Мальчик снова слегка улыбнулся и погладил ее по голове: — То, что происходит здесь, слышат и знают лишь ивы, моя юная госпожа. Клянусь, что пока это не вредит тебе, я никому ничего не скажу. Она верила ему. Тем временем Цзян Бэй дотянулся до упавшей со ствола накидки и аккуратно ссадив Яньли с собственных коленей, со стоном поднялся, потянувшись и разминая затекшие конечности:  — А теперь, пора отнести юную госпожу в ее дворец, как думаешь, мэй-мэй? Уставшая, она не стала возражать и послушно протянула руки, оплетая чужую шею, прижимаясь ближе к подставленной спине. Подхватив ее под колени, Цзян Бэй встал, лишь на миг неустойчиво качнувшись. Уже засыпая, Яньли пробормотала в чужое плечо, еле ворочая языком: — У тебя глаза красивые очень, шисюн… Только что такое «помидор»? Спина под ней странно затряслась, но девочка уже окончательно провалилась в сон.

***

Цзян Вэйдж прикрикнул на отстающих, угрожая назначить им ещё пять кругов, если они не перестанут плестись, как столетние черепахи, и продолжил зорко наблюдать, как темно-фиолетовая орава детишек, презирая любые правила строя, носится по полигону. Боковое зрение опять зацепилось за отдельно расположенное, но такое же темно-фиолетовое пятно. Личный ученик Госпожи находился на том же месте, что и двадцать минут назад, когда Цзян Вэйж только собрал своих оболтусов, продолжая методично избивать манекен в дальнем углу площадки. Тренировочный меч порхал в руках мальчика, нанося удары в деревянный корпус чучела с громким глухим стуком. Цзян Вэйдж с раздражением подавил короткую, невольную дрожь, поднявшую волосы на руках дыбом. Какого гуя рядом с этим мальчишкой постоянно так? Откуда Госпожа Юй его только вытащила? Из Диюя что ли подарочек прислали, раз у него, взрослого заклинателя, разменявшего уже четвертое десятилетие мурашки идут? Интуиция, хорошо развитая за долгие годы охоты на чудовищ, рядом с мальчишкой настороженно звенела, словно и не малец семилетний перед ним, а плотоядный демон-оборотень, примеривший детскую личину. Та, к слову, будто пришлась твари не по размеру, тесновата оказалась. Нет-нет, да проскальзывало в личном ученике что-то такое… Настораживающее. Что-то совершенно неподходящее нормальному семилетнему ребенку. Когда Цзян Бэй улыбался, Вэйдж почти ожидал увидеть блеск острых клыков. Но клыков не было. Точнее, они были, совершенно обычные клычки, как и у всех людей, но точно не звериные. Тень мальчика тоже была совершенно обычной, не извивалась самовольно и не отличалась от ее обладателя наличием лисьих ушей или рогов. И колокольчик ясности, словно издеваясь над беспокойством старого наставника, ярко поблескивал, подвешенный к поясу Бэйя, даже не думая заливаться тревожным перезвоном, оповещая всю округу о темной энергии. Лишь чисто звенел при движении, так же, как звенят все колокольчики у всех молодых учеников, ещё не научившихся полностью контролировать свою ци. И тем не менее… Мальчик сделал ещё один, на этот раз излишне резкий выпад, немного неловко скользнул, но быстро исправился и затупленное острие наискось рассекло туловище деревянного противника. Будь это человек, меч разделил бы его пополам, от левого плеча, до правого бедра. Цзян Вэйдж вернул внимание к своим ученикам, велев начинать полный разминочный комплекс, краем глаза присматривая за самым странным ребенком в Ордене. Цзян Бэй отдышался и снова отошел, встав в исходную позицию. Секунда бездействия. Вторая. Едва заметное напряжение мышц. Рывок вперед. Удар. Цзян Вэйдж считал. Плечо. Бедро, скорее всего артерия. Печень. Распорол живот. Шея. Грудная клетка, проткнуто легкое. Бок. Удар соскользнул. Всегда целится во внутренние органы или артерии. Словно прекрасно знает, где они расположены. Смертельны. Все, кроме первого и последнего ошибочного удара, скорее всего приведут к смерти. Причем не всегда милосердной. Какую темную тварь представлял мальчик, нанося эти удары? Или перед его глазами стоял человек? Цзян Вэйдж разозлился сам на себя и на разыгравшуюся паранойю. Совсем на старости лет спятил, не иначе. Все, хватит этого. У него вон, своя орава оболтусов мелких, которые в отличие от Бэя пока чаще попадают по себе, чем по манекену, вот ими и стоит заняться. А со своим учеником пусть сама Паучиха разбирается, небожители свидетели, под ее кнутом не загуляешь. И всё-таки он подошел проверить, когда тренировка закончилась и дети, обливаясь потом, расползлись отдыхать — не показалось ли ему? Цзян Бэй ушёл раньше, видимо закончив свой комплекс упражнений. Но и пришел мальчишка раньше их, так что претензий Вэйдж не имел. Он задумчиво рассматривал покоцанный манекен и с тем же, неясным, неприятным внутренним чувством, понял: не показалось. Деревянное туловище наискось пересекала глубокая, глубиной в два с лишним пальца царапина. Она выглядела как рана с ощетинившимися щепками краями. Интересный все-таки этот мальчик, ничего не скажешь.