бесконечность из вен и гнилые глазницы.

нежные! вы любовь на скрипки ложите. любовь на литавры ложит грубый. а себя, как я, вывернуть не можете, чтобы были одни сплошные губы!

Оказывается, у Ричарда есть ( и всегда был. ) друг. Его звали Генри Винтер. У Генри Винтера было все, о чем только мог мечтать среднестатистический мечтатель. Генри Винтер был покрыт настолько бледной кожей, что на солнце она походила на змеиную чешую. Генри Винтер беспощадно гнил над бесчисленным количеством книг. Генри Винтер был эфемерной, призрачной иконой. Генри Винтер каждую пятницу вечером ( по рассказам Ричарда ) слушал пластинки Дэвида Боуи, говоря, что чередовать искусство первого сорта с чем-то другим должнобязано караться бесконечным слушанием игры несмазанными канифолью смычками на ненастроенных скрипках. Генри Винтер курил сигареты лаки страйк и обжигал пальцы дешёвыми зажигалками из ларька за школой. А ещё Генри Винтер раздражал тем, что проходил нитью красной в разговорах с Ричардом. Ричард говорил о своём прекрасномидеальномневероятном друге одновременно со всеми и совершенно ни с кем. Фрэнсис в своей голове сравнивал себя с противным ему Францем Кромером ( а зовут их действительно похоже. нагнетает нагнетает нагнетает ). Быть может, Генри Винтер — живая репродукция Макса Демиана. Ключ Ричарда ( С и н к л е р а ) к действительности? Абернати свыкся бы давно с ( абсолютно ) каждой из своих страшнейших мыслей о безысходности своей, да только не получается! Не получается у него, такого резко нежного! Генри затмевает своей идеальностью, подпитывая и так щекочущую разум мысль — ему на Ричарда даже смотреть нельзя. Испортит и не заметит. Испортит, выжжет на коже трагический изъян, словно клеймо. И будет винить. — У Генри сегодня экзамен по фортепиано, а позднее мы хотим попробовать найти созвездия, о которых нам говорили на астрономии! — возбуждено пробормотал Ричард, — Я правда надеюсь, что ты пойдёшь с нами. Он снова врывается т а к, что глупое сердце Фрэнсиса начинает кровоточить и биться. Т а к, словно он — неловкое восковое пятно, поставленное в плачевных попытках согреться свечами, а не самая искусная ( единственная ) свеча в темноте гнетущей ( абсолютно ) черепной коробке Абернати. Фрэнсис оцепенел. Внезапно оказалось, что он под завязку был наполнен смущением с щепоткой желания петь в кофеиновые глаза любви своей. «Когда бы я ни был с тобою вдвоём, Я будто бы снова вернулся домой». — Да... Да, конечно! — пролепетал Абернати, спешно скрываясь в темном коридоре второго этажа. На истории Фрэнсис сидел с Камиллой Маколей. Своим существованием она напоминала рябину в середине зимы : нежный ( карминовый почти ) румянец сладости, скрытый тонной снега. Камилла часто рассказывала о своём детстве : лошади, кукурузные поля, черничные пироги, лучи солнца в блондинистых волосах, сосед, играющий на гуслях и бабушкины объятия. Рассказывала так, что хотелось в ладони нежные взять и вдавитьвдавитьвдавить, чтоб прошлось по венам вдоль, отпечаталось в сознании и стало явью. Они часто спорили : даты, таблицы, гуманность поступков исторических личностей, мнение о тех или иных временах и, конечно, у кого цвета в контурных картах гармоничнее! У Камиллы — обилие красок! Красный, алый, рыжий, болотный, травяной и даже малиновый! У Фрэнсиса — теплота сплошная ( с нотками жуткими ). Кофейный, ореховый, агатовый, шоколадный, махагон и — боже — чайный! Камилла была до безумия. Казалось, вот она — мечта. Протяни ладони — встретишь горящий огонь. Да не тот. Маколей цитировала Рэя Брэдбери и была похожа на Белую Королеву. Она тоже была похожа на всё и сразу, просто чуть южнее. Ярче и теплее. Фрэнсис любил её — любил так, что душа чесалась от искренности. Ещё Фрэнсис любил рисовать на истории, за что часто получал дружеские подзатыльники и пару восторженных возгласов откуда-то со стороны. — Я говорю тебе, будь мы на пару веков позже, тебя бы сожгли на костре прямо завтра около семи часов вечера, нет, даже пяти! Не стали бы ждать, — Сказал Фрэнсис. — Наговариваешь, милый, наговариваешь! Я слишком хороша и скрытна в своей ведьминской сущности, и никто, повторюсь, никто, кроме тебя, птичка моя, не знает, что я что-то да могу! — Возмущённо прошептала Камилла. Так было : разговоры обо всём, что включает в себя какую-то ничтожную часть истории, внушительное количество драматизма и чрезмерное количество глаз, закатанных до луны лично Камиллой. Не сожгли бы её. Вне кабинета истории ( раньше здесь вели астрономию, и на стенах гордо продолжали висеть таблички с определениями различных звёзд : Камилла часто любила показывать на Сириус и говорить: « Ты — самый яркий, потому что близок » ) Маколей была диско-королевой, давала концерты и была сумасшедшей поклонницей Мадонны. Проводила вечеринки, заставляя Фрэнсиса разбавлять её многочисленные кассеты Мадонны, Джексона и Аббы чем-то своим. Дэвид Боуи, Кьюр и Ти. Рекс, то есть. Она называла Фрэнсиса « моя пташка » , рисовала ему и себе звëзды блестящими тенями ( между прочим, последние с распродажи! ) , знала во всех подробностях, что готова была декламировать, как делать привороты, порчи и прочие прелести, любила сто двадцать первый сонет Шекспира и дарила цветы девушкам! Ну просто живая сказка. Камилла подсказывала некоторым мальчикам с кофейными глазами и открытым нараспашку сердцем, что читает ( и слушает ) её пташка. Фрэнсис сбегает с истории в ' музыкалку ' , уныло таща неожиданно ( впервые ) тяжёлый чехол от скрипки. Иногда у Абернати большая голова и маленькое сердце. Иногда ему очень хочется, чтобы некоторые мальчики с кофейными глазами и открытым н а р а с п а ш к у сердцем ( подходи и вставай в самую середину. здесь так много места, потому что это — сердцевина. ) переживали и за него. Спрашивали, мол, как ты чувствуешь себя, всё ли у тебя в порядке, акакпрошелэкзамен. Но кофейные мальчики не хотят. Большая голова служит опорой. Чем-то, что способно заглушить резвое сердце. В скрипке всё просто : соль, ре, ля и си. Несколько позиций и несколько мозолей на веснушчатых руках. На мизинце левой руки — в произведении несколько раз проигрывается флажолет. А мизинец правой стоит подушечкой к смычку железно — с корнем прирос. На этих мизинцах он клялся Ричарду, что злым его не считает. Никогда не считал, никогда, наоборот, Ричард — самое светлое, что может предложить его жизнь. Живая реинкарнация одновременно всех звёзд на небе. Признаваться, что скрипач, кажется чем-то постыдным. Генри — сама изящность, длинные пальцы и выступающие вены. Спина, как по линейке. И костюмы его — клеточная холера. А Фрэнсис? Что он? Кривые мизинцы ( ф л а ж о л е т ), неловкая осанка и совершенно глупые ( прогрессивно ) вены, торчащие везде. В голове только одно — только бы не встретиться. У Фрэнсиса Абернати был добрейшей души преподаватель по скрипке. Каждый понедельник и пятницу вечером они выбирали ему произведения, которые ( у д и в и т е л ь н о ) нравились. Иногда пили чай, а иногда он рассказывал о своей семье — как внучка домой привела маленького рыжего потерянного котёнка и как он каждый раз пытается добраться до коллекции скрипок. Преподаватель часто рассказывал о своей теории, что каждый человек, которого вы знаете — струнный инструмент. Сам он — виолончель в чистом виде, Фрэнсис — скрипка, а внучка его — арфа. Говорил, что Фрэнсис ему почти сын. Или друг, которого у него никогда не было. После скрипки Абернати уходил, мыча Вивальди под нос. Сейчас — не так. Потеющие ладони и иррациональный страх сыграть п л о х о. От одной мысли — душно. Судорожное чтение нот и вдруг напрочь забытый флажолет в середине. Соль. Ми. Ре. Ля. Сердце взрывается, как при падении в воду с высокого моста. Выпрыгивает. Кажется, что прижав ладонь к груди, сможешь вытащить и сказать первому встречному — на, держи, храни, люби и цени. Мне оно не нужно. Иногда маленькая голова и большое сердце. Не тот темп. Не те ноты. Он просит глазами — услышьте! Услышьте же меня! Вот я — перед вами! Абсолютно нагой, чувствуйте меня! Чтоб вы заметили меня и запомнили, я всю энергию свою отдаю без остатка! Кристаллизация искусства из беспорядка, если не нравится, значит, не поняли! А уходит он с позорной четвёркой и полностью взровавшимся сердцем. Кажется, дыра насквозь. Просунуть туда руку — от пальцев будут идти артерии. За четыре стыдно перед собой. Любить скрипку так безумно. Лелеять её каждый день, забывая обо в с е м. Да так, чтобы уходить с ч е т в е р к о й. В каком то дворе у ' музыкалки ' хочется орать. Орать в голос. Пусть все услышат, заметят и запомнят. Страх липкий. Как будто сахарный. Он пробирает насквозь и заставляет вздрагивать, как мороз в далёком сейчас декабре. Воздуха так чертовски мало для таких пустых прямо сейчас лёгких, что дышать не получается совсем. Кричать. К р и ч а т ь. Он ж и в ë т скрипкой. Ж и в ë т. Руки сами отпускают чехол. Страх подкатывает к горлу перекрывая второй путь поступления воздуха. В с ë в его жизни к о н ч е н о. Впервые за очень-очень-очень много лет рот приходится закрывать руками чтобы не в ы т ь. Так некстати вспоминается, что сегодня экзамен и у Генри Винтера. Он-то просто не может стать неидеальным. Он н е умеет делать что-то неидеально. У Генри нет сердца — только голова. У Генри нет необходимости отдать свое сердце кому-то кофейному. Генри съел своё сердце где-то в утробе, чтоб потом не мучать себя и окружающих. У Генри всё продумано на три шага вперёд. А ещё вспоминается, что его, вообще-то, звали смотреть на звезды. Приходит Фрэнсис в историко-астрономический кабинет, когда ночь уже вышла. Звëзды есть. Их так удушающе много, как будто кто-то специально нахально рассыпал их по небу : хлопья. В детстве факт, что некоторые звезды холодны, приводит в шок, но сейчас Фрэнсис понимает, о чем на самом деле говорилось в той детской книге. Он смотрит на Генри и видит — холодный и бледный лик, смотрящий то в телескоп, то на Ричарда ( улыбается и показывает пальцем в книгу ), то прямо на Него. И действительно : пазл складывается. Генри Винтер — холодная звезда. От температуры зависит цвет, но он уверен, что в душе у Винтера по меньшей мере минус сингулярность. Он смотрит на Ричарда и видит т е п л о. От искренности этого чувства рука в груди ёкает непроизвольно. Как будто р у к а снова начинает биться. Лишь одно различие — темп чуть больше. Примерно на несколько десятков тысяч скоростей. Он видит в его глазах всë, что люди обычно видят только после того, как полностью объехали весь мир. Мир — он здесь. Рядом совсем. Сидит и улыбается, пытаясь найти созвездие Большого Пса. У мира румянец на щеках и очевидно потные ладони. Ричард был определённо т о й самой тёплой звездой, которая ( вероятно ) идёт исключительно рядом с минусовой сингулярностью ( ж а л ь ). Если бы Фрэнсис знал, ч т о случилось тем вечером, он бы назвал это концом начала. Генри Винтер казался иконой. На иконы смотреть было ( чертовски ) неловко. Всё детство твердят — они всё видят. В с ë видят. Прямо в душу смотрят, сквозь янтарь глаз. Иконы Фрэнсиса пугали и заставляли неловко поежиться. А ещё иконы вызывали уважение. Генри Винтер тоже вызывал уважение. И от его взгляда тоже было пугливо. Генри, наверное, ассоциирует себя с Максом Демианом и думает, что у него на лбу печать Каина. Фрэнсис тоже так думает. Генри Винтер с м о т р и т. Выразительно. У Генри из рук выпадет линза для телескопа. ( — Я купил линзы, о которых нам говорил преподаватель. Я, буду честным, хотел взять одну, но я был так увлечён характеристиками каждой из них, что, видимо, подарил этому кабинету пару лучших. Наконец-то! Не запылённые и замыленные, а чёткие. Такие, что можно едва ли не вечность разглядывать полнолуние и высматривать созвездиясозвездия, — вымолвил он, глотнув что-то из бутылки, которая была у него с собой практически всегда. Выглядел Генри так, будто там была по меньшей мере извёстка. — Разумеется, каждый удивится такому появлению чего-то действительно важного в этом кабинете, но вы представьте удивление на их лице, когда они осознают, что какие-то дети, которые добровольно принесли в школу оборудование, пожелали остаться в тени. Когда Генри понимал, что он говорил слишком много, он замолкал так резко, что казалось... Как будто весь мир замолчал. Он своим б а р х а т н ы м голосом бессовестно давал ощущение вселенной. ) Когда линза падает, неловко звякнув о носок ботинка Генри, мир замирает. Рука больше не бьётся. Даже С в е т молчит. Мир больше не бьётся, а вселенная останавливается где-то на самой середине — Ричард замолкает, так и не набрав в лёгкие воздуха ( кажется, что через значимые пару секунд он начнёт задыхаться ), Фрэнсис, пытаясь унять дрожь в руках ( плохо ), кусает щеки изнутри, а Генри. Что Генри? Он встаёт с парты ( той самой, где сидят Франческо и Мадонна ) и задергивает шторы, как бы говоря : на сегодня всё. ( Н е т ). Тишина бьёт по вискам. — Я схожу и выкину, — С в е т встаёт, оглушая, кажется, весь мир одним своим присутствием. Фрэнсис невольно засматривается на то, как руки Ричарда собирают осколки ( едва ли у него получается не пораниться, но, Боже, Абернати смеет только надеяться, что с этими руками ( целоватьцеловатьцеловать ) всё в порядке ). И вокруг только тернии, тернии, тернии, блять, когда уже звëзды? Генри ( почему-то ) перестает смотреть так, словно он — носитель печати Каина. Теперь он смотрит так, будто это — всё, о чем он мечтал. Как будто это — прекрасно спланированный план. Как будто э т о — то, о чем они оба мечтали. Генри смотрит на него так, как смотрит охотник на жертву. Или как Гаррет Джейкоб Хоббс на свою дочь. Генри Винтер очень быстро подкрадывается к Фрэнсису Абернати, глядя прямо ему в глаза. А Фрэнсису кажется, что сегодня ( и завтра ) ( и послезавтра ) ( и ещё примерно следующую вечность ) живым он не будет. Его хватают ожидаемо, но в то же время неожиданно резко, и впечатывают в звёздную карту, где Мадонна всегда показывает Сириус. Вблизи у Винтера глаза цвета предсмертной зимней агонии с ноткой чуть осязаемой злости. Поцелуи у Генри очень неприрученные, почти животные ( улыбка, которая выступает на его лице, как только Фрэнсис осознаёт, что он — кукла в руках Винтера, тоже неприрученная и с о в с е м животная ). Кажется, сейчас проскользнëт нежность — а потом — нет, кажется. Снова становится — до трахеи одними зубами и поцелуем в историко-астрономическом кабинете догрызться вполне возможно. Догрызëтся так, чтоб достать до пустоты в груди Генри Винтера. Или Генри догрызется до его руки. Догрызется и выплюнет, сказав что-то настолько колкое, что в нём даже души не останется. Пластмассовое н е ч т о. Скрипки бушуют в темноте.