Помогите мне... увидеть свет

Из роскошного здания Японского консульства выбежал юноша. Хлопнув тяжелой дубовой дверью, он ненадолго остановился у входа и обернулся назад. Несколько секунд парень, тяжело дыша, с ненавистью смотрел на горделиво развевающийся флаг — красный круг на фоне белого полотна. Флаг, отчасти из-за которого его жизнь начала стремительно катиться под откос, без какой-либо надежды на реабилитацию. Немногочисленные прохожие смотрели на него с недоумением, но предпочитали сразу же проходить мимо, слегка покачивая головой. Никто из этих поникших людей с серыми лицами и запуганными глазами не решился подойти к парню. Кому-то было просто не до него. А кто-то… старательно отводил взгляд, потому что догадался, что с ним сейчас произошло за толстыми стенами консульства. Возможно, оно и к лучшему. Этот юноша был явно не в состоянии с кем-то разговаривать — бледный, растрепанный, он молча стиснул зубы и скрылся в темном переулке за зданием. Там, надежно укрытый от посторонних глаз, он прислонился спиной к холодной бетонной стене, посеревшей от времени и суровых условий жизни. Его плечи затряслись в безмолвных рыданиях, которые вплоть до этого момента ему еще как-то удавалось сдержать в груди. Сейчас же все накопившиеся чувства вылились в этих жгучих слезах, обжигающих лицо парня. Еще вчера он был дерзок и наивен, и, как и свойственно пылкой молодости, не хотел становиться как все они, люди, окружавшие его на каждом шагу — безвольные тряпичные куклы, рабы жестоких тиранов или собственных слабостей. И что же теперь? Сегодня он сам стал такой куклой. И даже не просто куклой, а марионеткой, послушно пляшущей по прихоти своего хозяина-кукловода, будучи не в силах противиться спутывающим ее нитям. Эти нити спускались с цепких пальцев поработителя и с каждым движением все плотнее опутывали несчастную жертву — сковывали ее по рукам и ногам, душили и заставляли делать все, что пожелает их обладатель. Но пока отложим красивые метафоры в сторону и рассмотрим этого парня получше. По правде говоря, его и парнем-то пока язык не поворачивается назвать — ему только пару месяцев назад исполнилось 17 лет. Совсем еще мальчик. 17-ти летний мальчик, которому пришлось повзрослеть слишком рано — худой, среднего роста, с черными, как обсидиан, взлохмаченными волосами и гротескно белой кожей. Одет он был в иссиня-черный классический костюм, немного ему великоватый и потому топорщившийся на плечах. На воротнике рубашки у него красовалась голубая бабочка, а пояс был обвит двумя ремнями — внешность в целом ничем не примечательная. Внимание к себе притягивали лишь его глаза… большие, черные, смертельно уставшие. В них ничего не отражалось, никаких человеческих чувств. Однако если приглядеться повнимательнее, можно увидеть, сколько боли и ненависти таилось в этом загнанном взгляде. Парнишка этот неделю назад окончил школу и переехал во Владивосток, где намеревался найти одного человека и начать с его помощью новую жизнь. Однако вместо этого… он оказался во власти коварного и невообразимо жестокого врага, который контролировал теперь все его действия, подобно пауку, сидящему в центре своей паутины. Имя парня — Петя. Петр Сергеевич Белов, если быть точнее. Но тут необходимо сделать важную оговорку: имя это (по важным личным причинам) он дал себе сам. И хотя представляется он всем именно так и откликается только на это имя, на самом деле зовут его вовсе не Петром... • • • В переулке Петя просидел не менее получаса. Являясь натурой довольно чувствительной, он был настолько вымотан событиями этого дня, что просто не нашел в себе сил уйти сразу. Когда он только выходил из здания, сумерки уже начинали опускаться на и без того серые и унылые улицы Владивостока. Теперь же вечер вступил в свои права полностью: вокруг потемнело так, что даже фонари, освещавшие тротуары тусклым светом (да и то, работавшие в шахматном порядке) со своей единственной задачей не справлялись. Небо, покрытое тучами, стало тяжелым, будто свинцовым. Ни луну, ни звезды на нем увидеть было невозможно. Но Петру все равно сейчас было не до созерцания красоты звездного неба — когда он наконец поднялся с грязной земли и пошел, пошатываясь, домой, мысли парня витали где-то далеко. А разбитый асфальт, покрытый дорожной пылью и лужами добавлял еще больше тоски к его и без того паршивому настроению. Непослушные пальцы достали из кармана брюк связку ключей, сразу же пронзительно прогремевшую в напряженной тишине лестничного пролета. На веревочке болтался брелок в виде серого лупоглазого котенка, который смешно подпрыгивал, пока Петр открывал дверь. Та отворилась с легким треском и парень на негнущихся ногах вошел в квартиру. За исключением старой мебели она была совершенно пуста — парня дома никто не ждал. Насколько он себя помнил, еще с раннего детского возраста он всегда жил один и в целом успел привыкнуть к постоянному одиночеству. Поэтому он не обратил на это внимания, а лишь молча прошел на кухню, где набрал себе стакан холодной воды из-под крана и залпом ее выпил. В спальне он вытащил из-за пазухи пиджака какие-то бумаги и положил их на свой письменный стол, на мгновение задержавшись взглядом на вещах, аккуратно расставленных на его поверхности, а именно на своем отражении в небольшом настольном зеркале. Петр вдруг протянул руку и резко отвернул зеркало к стене. «Не могу больше видеть это лицо.» — Подумал он и сел на большую кровать, даже не переодевшись. Некоторое время он сидел неподвижно, как каменная статуя — только слегка вздымавшиеся при дыхании плечи выдавали в нем живое существо. А потом он достал что-то из секретного внутреннего кармана — того же кармана, в котором нес бумаги — достал и положил на ладонь, внимательно рассматривая этот предмет. — Ну что, отец, теперь ты доволен? — прошептал парень, слегка поглаживая кончиками пальцев старые солнечные часы. Краска с них уже слезла, а сам механизм был разбит и давно уже пришел в негодность, но Петр продолжал всюду носить эти часы с собой и никогда с ними не расставался. Это ведь единственное, что осталось у него от отца… — Мне известно, что ты был способен на многое, отец… Я и сам в этом убедился 7 лет назад. Ради достижения своих целей ты никогда и ни перед чем не останавливался. — Продолжал шептать тот. — Но я не ожидал, что ты продолжишь рушить мою жизнь даже после смерти. Шепот стал яростным. Последние слова Петр буквально выдавил из себя, с ненавистью сжав в кулаке часы, так что костяшки пальцев болезненно побелели. Часы жалобно скрипнули в мертвой хватке своего обладателя. А тот уже кричал, распаляясь с каждым выпаленным в гневе словом все больше. — Зачем?! Зачем ты постоянно все портишь?! Раз уж предал… почему ты не оставишь меня в покое, почему теперь преследуешь меня везде, куда бы я ни пошел?.. Или тебе настолько понравилось рушить мою жизнь, а, отец?.. Неужели тебе недостаточно того, что ты уже сделал?!.. Злобный выкрик разрезал мертвую тишину квартиры, погруженной в полумрак. Даже стекла, совсем недавно вставленные в рамы окон, мелко задрожали. Петр разжал кулак и часы выпали прямо на ковер. Придя в себя от глухого стука, получившегося при падении вещицы, он поморщился. — Черт. Лишь бы соседи не прибежали… Парень пошевелил онемевшими пальцами. От острых краев разбитой крышки часов на них остались порезы, которые теперь кровили и неприятно ныли при каждом движении. Но ему было не до этого. Не удосужившись даже вытереть руку от крови платком, он поднял с пола часы и бережно положил их обратно в карман. — Я обещал, что всегда буду тебя помнить. — Сказал он без каких либо эмоций и повалился на кровать. • • • Несколько часов он лежал, глядя в потолок. На удивление самого Петра, больше он ничего не чувствовал. Ни боли, ни обиды, ни даже жгучей ненависти к отцу. Вместо этого на его лице появилась улыбка… нет, ухмылка. Такая иногда появляется у бьющихся в конвульсиях умирающих — последняя вымученная улыбка перед отправлением в путь вечного забвения. — Я тебя не убивал. И ты это знаешь. — Тихо сказал Петр Белов, безотрывно глядя куда-то сквозь потолок. — Но благодаря тебе… знай, что теперь твой сын — убийца. И это, дорогой отец, только твоя заслуга.