Обратная сенсорика

Шань бы сплюнул. Смачно так, неуважительно и прямо под ноги этому ряженному скоту с кичливой нашивкой ФБР на форме. Быть может, если бы позволяли обстоятельства — харкнул бы ему в рожу, заляпал пенистой, как у бешеной своры псин, слюной — очки-авиаторы и попал на серьёзно поджатые губы. И те точно скривились бы в отвращении, какого не испытывает даже отъявленый атеист, к которому в дом заваливаются свидетели Иеговы со своими брошюрами и паршивыми книжонками. Шань бы сделал это, если бы он не был в доме, из которого пару часов назад похитили ребенка. — Следов взлома нет. — запыхавшийся По, утирая пот со лба, чуть не кричит, высовываясь из дверного проема. И конечно, ну конечно же крепко цепляясь за деревянный косяк пухлыми пальцами. Без перчаток — молоток, По. Неуклюжий, здоровенный новичок, с суровым лицом и настолько добрым нравом, что сам вызывается сбегать за обедом всему отделу. Следов нет — утверждает По с важным видом, чуть не надуваясь от гордости за кропотливый осмотр замка. А Шань знает, что они есть. Есть, но их не видно. Надо только глаза прикрыть и прикоснуться к чему-нибудь. К чему-нибудь, чего мог касаться похититель, который вломился в двухэтажный дом элитного района, где домохозяйки как положено каждой уважающей себя незнающей работы даме — носят жемчуг на шее и бриллиантовые цацки на пальцах. Семья эта, кстати, в район не то, чтобы вписывается. Похоже, что госпожа Ми Фенфанг единственная тут, кто работает учительницей и репетитором, а её муж обычный служащий — пропадает в офисе до самого поздна, когда приличные джентльмены уже сидят в кожаных креслах, а их благоверные подносят тем виски со льдом и поджигают сигары, судача о новых соседях. Ну, тех самых работягах, которые не вписываются в общую картину элитного района, где газон у всех по стандарту — не более 20 мм, иначе это считается дурным тоном. — Я же говорила вам, что дверь была закрыта изнутри! Все двери в этом доме! — из-за скатывающегося в истерику голоса матери похищенной девочки сосредоточиться едва ли получается. Получается скорее учуять вскипающую ярость вперемешку с отвращением. Это как озверевшая изжога, что начала мучить, стоило только Шаню увидеть в доме федерала. Всего одного, что странно. Но и этого одного он променял бы на десятерых других. Шань разбирается в людях. Шань их насквозь видит. Шань чувствует. Не так, как все. Чувствует, что у матери, госпожи Ми Фенфанг сердце рвёт клоками и удивительно, как она ещё не хватается за грудину и не умирает на месте от разрывов. Чувствует, что отец в расстерянности — ещё не понимает что произошло. Ещё не осознаёт — стоит в стороне, прибившись к косяку, удерживает небрежно чашку с остывшим кофе в руках и смотрит блуждающим пустым взглядом на чужаков в форме, наводнивших его дом. И это всё вызывает в них обоих тоску. Тяжёлую и ослабляющую тело до полуобморочного состояния. А этот вот, мажористый и чересчур серьёзный — вызывает блядскую изжогу, которая Шаня года два уже не мучила. Дурного тона для Шаня по факту не существует — вырос-то он среди ободранных многоэтажек, где всегда перегорали фонари и тьма после 8 вечера стояла такая, что хоть глаз выколи. Зато вполне прилично можно было ориентироваться по звукам перезвона бутылок от пива или чего покрепче и сплошных матов, где кто-то кого-то недостаточно уважает — иди на звуки малыш и выйдешь прямиком к своему подъезду. Встретишь там стариков, сидящих на низкой лавочке в окружении пустых бутылок, бутылок разбитых и наполовину выпитых. Встретишь там свой дом родной, где один из раскрасневшихся пьянчуг предложит малому сделать глоток. И Шань знал, что будет сделай он его. Во-первых, Фанг, только узнав об этом — выстегает так, что сидеть ещё неделю будет практически невозможно. А во-вторых — и это уже намного более серьезная причина отказа — стоит только коснуться пальцами бутылки или не дай бог, руки мужика под синькой, как начинается это. Это — непонятное и пугающее. Как из кошмаров, только наяву. Как из фильмов, где сценаристы извращаются над героями самыми паскудными методами. И герои видят. Видят то, чего обычные люди видеть по факту не могут. Видят прошлое. Видят содеянное. Видят преступления, а может чужую нестерпимую боль, от которой дыхалку спирает напрочь, а лёгкие каменеют. От которой не то, что дышать — двинуться невозможно, потому что всё тело в зверской горячке от этих видений. Об этом Шань и узнал, когда случайно задел локтем господина Вень, сидящего на той самой облупленной низкой скамейке. Вень был пьян. Шань был в ахуе. Он-то думал, что Вень пьет от нечего делать. А пил тот, потому что внутри его органов что-то страшное пожирало их изнутри. Ощутимо. Настолько болезненно, что желудок стянулся жгутом, а каждое нервное окончание насквозь пропитало адской ноющей. Только через месяц Фанг сообщила Шаню, что Веня отправили в хоспис при больнице, где она работает. Ну, тот самый, откуда уже не возвращаются. Вень действительно не вернулся. А Шань с тех самых пор никому не позволяет к себе прикасаться. Ни под каким предлогом. Ни при каких обстоятельствах. В семь лет он и понятия не имел как отрастить себе прочный хитиновый панцирь, чтобы сознание от одного лишь касания не вырубало, перенося его черти куда, подсматривать чужие жизни. Шань и на свою насмотрелся — то ещё дерьмо, три из десяти: никому не советует. А потом пошли эти глупые телешоу с поиском пропавших и помощь убиенным, где тетки в жутких костюмах размахивали руками перед хрустальными шарами и загробным голосом вещали сообщения от мертвых живым. Хах. Ну ебаный свет — это было даже смешно. Смешно то, что Фенг на них плотно подсела и даже думала отвести Шаня к одному из таких аферистов из-за его «необщительности». Ну как же — был вроде нормальным ребенком, а потом перестал им быть. И стал ненормальным. Закрытым и угрюмым. Школьный психолог объяснил всё просто: переходный возраст, госпожа Мо, вам не о чем переживать. Хуевый это был психолог, если честно, потому что переходный возраст у Шаня — здорового лба с работой и собственной квартирой — длится до сих пор. И он вовсе не как те, с тв, размахивающие руками, на которых звенят дешманские браслеты для пущего эффекта. Нихуя он не экстрасенс. На то пошло — Шань в них вообще не верит. Он просто сенсорик. Восприимчивый короче. Необычно восприимчивый и при этом законченный скептик — во как. Он просто чуточку другой. А если ты другой — то лучше молчать об этом до тех пор, пока пытать не начнут. Лучше уж пытки, чем бесконечные осмотры в какой-нибудь закрытой лаборатории, где вместо подопытных крыс — ты и твоё вот это бесконтрольно-непонятное. С которым, кстати, работается детективом на ура, потому что проходя по комнатам и набредая на кухню, что-то словно подталкивает Шаня войти туда. Тычет в спину так, что Рыжий чуть не спотыкается, упираясь в обеденный стол. Остановиться успевает на чистых инстинктах, а вот взгляд упирается в еле заметный след грязи на белом дереве столешницы. Судя по всему, ботинок немалого размера, которого госпожа Ми Фенфанг, разыскивая дочь по всем комнатам дома — даже не заметила. Шань уже привык к этому. Привык действовать быстро и наверняка. Привык скрываться, но мысли порой слишком резко пронзающие ржавыми гвоздями осознания голову — успевают прорываться огрубевшим от сигарет голосом и через глотку: — Убийца забрался отсюда. Шань хороший коп. Но рот у хорошего копа явно не хороший. Грязный. Пасть та ещё — как щелкнет ска́листыми зубами, как не захлопнется капканом в нужный момент — и вот происходит это. Это — когда госпожа Ми Фенфанг прикрывает рукой губы, уголки которых словно невидимыми ниточками яростно тянет вниз, отчего зрелище становится ужасающим. Хуярящим по хребту стальной монтировкой и щепчущей тревогой на ухо: а у неё ведь была надежда. А ты сейчас эту надежду у нее из груди наживую вырвал, оставив вместо сердца требуху, как после мясорубки. Вырвал и вытоптал. При ней прям. На её глазах. И до сих пор топчешь, как не размазываешь по асфальту даже остоебенившие окурки. Глянь на нее. Ты ей серпом по сердцу, будь уж так, блядь, добр — нацепи уже на свою поганую пасть намордник, перевяжи так, чтобы и звука больше не вырвалось — сделай уже всем нам нахуй такое одолжение. Ми Фенфанг вгрызается — и наверняка же до уродливых кровоподтеков — в нижнюю губу, дрожит всем телом и дрожь эту пытается унять, обнимая себя руками за плечи. Не получается. Кажется, ещё немного и её от этой отбойной дрожи разнесет на тысячи осколков. Её от этого тремора размозжит изнутри, как катком проедется — и ни единой целой косточки, ни единого живого органа, ни единого выкрика боли: трахею ведь тоже перебьет и расплющит. Но голос она всё же подаёт. Голос ослабевший и растерянный: — Через окно? С такой же растерянностью она смотрит на Шаня. Следом на этого чмошника в ахуевше дорогом костюме, на который даже ФБРовцам копить нужно как минимум с полгода. Фенфанг ищет поддержки и разъяснения. Шань ищет предлог как можно быстрее съебаться из начисто вылизанного дома, где пахнет теперь не тревогой, а настоящей агонической паникой. Пахнет не похищением, а убийством, смрад которого тянется с улицы. А этот вот, костюм — ищет чёто у себя в карманах. Все чего-то ищут. Один только По болтается где-то за входной дверью и чертыхается, когда порошок для снятия отпечатков пальцев разносится сильным порывом ветра, который разгоняется настолько, что и окно на кухне хлопает так, что стены начинают дрожать. Хлопает и снова открывается, точно призывно: вот тебе и выход, пацан. Не, ну а чё — убийца пролезть смог, значит и ты сможешь. Вперёд, пацан. Выходи в окно, тут все равно первый этаж, а так хоть подальше от этого вот древесно-табачного запашка будешь, которым облит дорогущий костюм. И Шань уже делает шаг навстречу окну, через которое смешанными запахами пробивается острый сквозной ветер, что приносит запах вымоченной недавним дождём сосновой коры. Такой обманчиво-спокойный запах. Словно и не случилось нихуя. Словно и не похитили девчонку вовсе. Словно Шань сюда случайно забрёл. Но в реальность его возвращает резким, почти одеревеневшим голосом матери пропавшей: — Но мы закрываем все окна на ночь, иначе наутро будет холодно. Она всё ещё обнимает себя за плечи, оглядывается на мужа, застывшего в дверях кухни. Его к косяку точно прибило гвоздями. Настолько, что тот и шевельнуться не может. И взгляд у него замороженный напрочь. Роговица вот-вот покроется тонкой, но прочной коркой инея или затянется серой мглой, как у покойников. Он открывает рот, медленно, неуверенно. У него губы дрожат, как и небритый подбородок с трёхдневной толстой щетиной. У него глотку перемалывает изнутри и голос искажает ржавчиной: — Я… — с первого раза не получается. Он снимает очки, цепляет их за ворот футболки и трет глаза, точно ему туда пуды соли спецом зашвырнули. Глаза красные, которые он опускает, утыкается взглядом в пол и склоняет голову виноватой псиной. — Я спускался среди ночи выпить воды и мне было так жарко… — оттягивает тот же ворот, не обращая внимания, что дужки хрустят под пальцами, а стекло очков опасно поскрипывает. — Я открыл окно и… — и воздуха ему не хватает. Он как рыба, выброшенная на берег злыми волнами с густой солёной пеной. Дышит почти в астматическом приступе, хватаясь за грудь, а заканчивает уже скрежещущим щепотом, от которого почему-то волоски на предплечьях поднимаются дыбом. — И кажется, забыл его запереть. — Господин Фенфанг во сколько вы спустились на кухню? — Шань впервые с прибытия слышит его голос. Слишком спокойный и невъбаться, какой глубокий. Этим штукам наверняка учат в ФБР — иначе это объяснить просто невозможно. Учат особенным методикам допроса, работе с потерпевшими и океанским глубинам тональности, проводя какие-нибудь запретные махинации со связками. Нет уж — с этим Шань работать точно не станет. Он быстро, как и всегда раскроет дело и помашет ручкой самолёту, который увезет этого мудилу из города. Шань почему-то уверен — тот не из их краев. Тот откуда-то из-под недр земли, из адовых костров и сатанинских секретных лабораторий по созданию сверхлюдей. Или нелюдей. И этот вот нелюдь, кивая кому-то из ребят Шаня — он и краем глаза не успевает уследить кому, потому что взгляд намертво примерз к кожаной лямке портупеи, высовывающейся из-под пиджака, на которой болтается пистолет. Тот снова применяет свою секретную технологию с голосом: — Эй, выйдем на минуту. И это он Шаню. Ну, тому, кого вот так зовут, когда назревает драка. Драка неизбежная и всегда слишком для Шаня ожидаемая. Такая, перед которой приятно ноют кулаки, а зубы сводит в предвкушении. Такая, после которой приходится сплевывать на асфальт кровь и смотреть на загибающегося противника, что валяется на том же асфальте. Шань не против. Шань очень даже за. Шань и сам себя готов выругать за то, что не предложил этого первым. Он сжимает кулаки, проверяя в порядке ли жилы и костяшки после последней стычки. Ссадины до сих пор не прошли, как и лёгкая, почти незаметная ноющая боль. Где-то на рёбрах до сих пор скрывается гематома сантиметра в два, на которую приятно давить — под ней горячий сгусток крови отдается почти сладостью. Шань не прочь заработать себе ещё парочку таких и посмотреть на то, как эта гниль из федерального бюро будет выхаркивать зубы на сырую после дождя землю. Семейство Фенфанг где-то позади тихо отвечает на скупые вопросы одного из ребят. А скрипучая ступенька — третья по счету — слегка проминается сгнившей двересиной под подошвой, когда Шань выходит на улицу. Тут тихо совсем, словно все повымирали. Только из соседнего дома видно, как кто-то плотно задергивает тяжеленные плотные шторы. И правильно — тут не на что смотреть. Тут только чувствовать. — Какого хрена? — федерал резко разворачивается на пятках, оказываясь почти впритык с Шанем. От спокойствия в голосе и следа не осталось. Там чего только нет. Там назревающая, как свежий гнилостный нарыв, ярость. Там тяжёлая, как многотонные плиты, претензия. Там почти скрежет зубов. Почти таких же острых, как и у самого Шаня. Но федерал явно не из тех, кто вырос на улицах, где фонари вечно разбиты, а гопота встречается на каждом шагу. Этот холеный из вот такого же района, как тут — где газон всегда под 20 мм, где соседи встречают доброжелательными улыбками и никогда не происходит ничего плохого. Но этот вот гонор… Шань бы и не подумал, что у мажоров такой бывает. Он не мажорский. Он почти уличный. Он почти собачий, когда те начинают скалиться и рычать, оголяя опасные смердящие клыки. С ним что-то не так — Шань с самого начала это заметил. С ним, да и со всем, что этого федерала касается. Приехал один. Ни слова не проронил, только пялился на всё с излишней внимательностью. Теперь вот, снимает очки-авиаторы, цепляет их за ворот, точно так же, как господин Фенфанг и пялится уже на Шаня, ожидая ответа. А ответ у Шаня всего один: — Какого хрена обычный следак сработал быстрее, чем агент распиздатого ФБР? Шань произносит это смакуя каждое слово, каждое из них наполняя тем, чем проникся к федералу — отвращением. Каждое слово точно в лицо выплёвывает смертельным ядом и ждёт, когда тот начнет разлагаться заживо. Когда кожа с паршивой — ровно по золотому сечению высеченной — морды, начнет безобразно сползать. Когда мышцы схватят судороги и те тоже, вниз за кожей, тлеющей, отвратительно пахнущей жижей, скатятся по костям. Ждёт хотя бы насмешливой ухмылки и… И нихуя не получает взамен. Тот лишь лениво вздергивает бровь и с той же ленцой достает портсигар с какой-то гравировкой, которую Шань разглядеть не успевает. Сует сигарету в зубы и смотрит. Смотрит — вот же мразь, а — сверху вниз. Смотрит спокойно и прищурившись. Вздыхает, точно устал вот на это смотреть уже. На Шаня больно не насмотришься. Нихуя в нем примечательного нет. Разве что быдловатость от рождения и вечно нахмуренные брови. Только вот таких за милю обходят, а не зовут поговорить. А разговор будет — Шань знает. Настрой на хорошую, кровавую драку даёт осечку, как и зажигалка, что сейчас в руках у костюма. Он чиркает ею пару раз, тихонько фыркая на редкие искры из фетиля, встряхивает её и щелкает ещё раз, поджигая смольную. И всё ещё, сука, смотрит. Смотрит и спрашивает, как у несмышленного недомерка: — Какого хрена ты сказал «убийца», а не «похититель»? И вот тут Шаню бы в пору, разгореться, как тому тонкому сгустку пламени из матово-коричневой зажигалки. Вот тут Шаню бы быкануть. Втащить как следует. Только вот не за что. Сам ведь виноват. Сам себя подставил. Самому себя сейчас и придется спасать. Спасать, чтобы не попасться со своим ебучим «даром». И действует Шань привычным путём: сплевывает на землю, как и хотел, засовывает руки в карманы — ну чтобы не въебать случайно, выставляя челюсть из сустава — поднимает враждебно глаза и мечет острыми словами, точно не говорит, а одним рассечением надвое, этого вот с древесно-табачным смрадом, разрубить хочет: — Я перед тобой оправдываться не обязан. Сказал убийца — значит убийца. И разворачивается. Не объяснять же, не распинаться, что от следа на столе несёт кровью. Так несёт, что вся носоглотка пропитывается железной стружкой, раздражая слизистую. Не объяснять, что девочку уж точно не с целью выкупа вытащили из кровати и вынесли из дома. Шань знает. А этот — пусть сам догадывается. Из ФБР же — хули. Они там все как на подбор — ебать, какие догадливые. Запах улицы, дождя, что вымочил землю и асфальт, сосновой коры — перебивает смрад парфюма этого чужака. Перебивает всё начисто. И делать среди этого чужого запаха Шаню нечего. Он вышагивает обратно к дому, когда резко выдыхает, точно ему под дых прилетело свинцовым ядром. Выдыхает и вдохнуть уже не может. Не может, потому что слышит, словно из-под густой толщи воды: — Стоять, разъясни-ка мне… — голос федерала застревает на полпути в лабиринтах мозга, разливается холодом по швам черепа, вязнет в пространстве. И Шань поначалу не понимает холодно ему или жарко. Какого хрена вообще происходит, когда ощущает, что его схватили за локоть. Схватили крепко — не отшатнуться. Не вырваться. Не пошевелиться, потому что уже всё. Уже началось. Погружение это ебучее. Стоит ведь только коснуться, как… Как что-то идёт не так. Сразу же не так. Потому что перед глазами темень, раздробленная светом откуда-то позади. Перед глазами не дом семьи Фенфанг. Перед глазами вообще черти что — чья-то кожа, мокрая, на которой застыли капли воды. Пресс, кубики которого Шань явно знает на вкус. Его остатки до сих пор на языке терпким послевкусием. А на том месте, где выскоблен их рельеф, прямо посередине — нет капель. Есть слюна. Своя собственная. В жар швыряет так, что тело под одеждой горит. И… Вот же блядь. Бляяядь. Древесно-табачный запах уже вовсе не чужой. Одежды нет. Не под одеждой тело горит. Не под одеждой, а под ним. Под вот этим, кого Шань только что вылизывал со звериным собственничеством. Под тем, у которого укусы на шее красными рытвинами зубов, а на лице оскал. Хищный, чудовищно пугающий. Чудовищно горячий. Оскал федерала. Федерала с вылизанным Шанем прессом. Федерала без этого ебучего костюма, который, оказывается, скрывает под собой это. Это — нереальное что-то. Что-то, на что стояк зверский. Что-то, на что член сочится смазкой и в скудном свете блестит почти сливочно. И не у него одного. Тот нависает сверху. Так, что кожа соприкасается. У него она холодная, точно в душе тот пытался себя до комы довести ледяной водой. Тот рычит, еле слышно — ему горячо. Шаню от этого горячее в тысячи, сука, раз. Когда не только кожа к коже. Когда головка к головке и смазка вся вперемешку — вязкими, тягучими каплями на живот. Когда этот все ближе и ближе и Шань сам — сам, господи, да быть такого не может — утягивает его за шею к себе. Утягивает так, словно хочет размозжить его о себя. Чтобы атомами разложиться и слиться. Чтобы воедино. Чтобы накрепко. И язык у него холодный, порочно слизывающий слюну с губ. Гибкий, до жути, режется о зубы и проникает в рот, потому что Шань тот раскрывает сам. Сам выстанывает вымученно и умоляюще притираясь к чужому стояку: — Хэ Тянь… В реальность Шаня выбивает резко. В холод. Под сквозящий ледяной ветер. В идеальный район идеального пригорода, где ребенок похищен из собственной постели. Это Шань помнит. Имя его помнит, которое через глотку сдавленным стоном. Помнит вкус его кожи. А ещё помнит, что горячо, что приятно, что хочется так, что внизу всё скручивается обжигающими спиралями. Скручивало. Там, в видении. А видит Шань только прошлое. Прошлое, блядь. Ни разу не будущее. И уж точно нихуя не будущее с этим сраным федералом. Блядский ж ты боже — упаси. Лучше убей, отправь прямиком под несущийся под сто миль в час грузовик, урони на голову рояль, запусти в Шаня метеоритом размером с город — он не будет против. Он очень даже за. А ещё лучше, господи, если ты там есть — то объясни-ка нахуй, что это за чертовщина сейчас была? Как только оцепенение начинает отпускать — Шань со злобой выдергивает локоть из холоднющих рук. Холодных, как в том видении. На федерала не смотрит. Не смотрит, потому что боится смотреть. Вдруг его действительно зовут Хэ Тянь. Вдруг пресс у него действительно божественный. Вдруг кожа действительно на вкус терпкая, ею не насытиться. Вдруг… Да ебись оно, блядь. Шань только голову слегка поворачивает, чтобы его слышно лучше было и уже уходя широкими шагами, шипит через плечо: — Слышь, выблядок бюрошный, не смей меня трогать. Никогда. Ни-ког-да. Чтобы больше никогда этого не видеть. Чтобы больше никогда этого не чувствовать. Чтобы больше никогда этого не хотеть.