Обратная сенсорика

Надо остыть. Вылить на себя ушат ледяной родниковой, а лучше какой-нибудь освященной воды пиздатейшим папочкой римским, чтобы уж наверняка. Наверняка кожа Шаня тут же начнет пениться, шипеть, как при реакции с кислотой, а потом зашипит уже сам Шань. Не то от облегчения, что холодные руки на себе больше фантомными всплесками не ощущает, не то от разочарования — потому что ощущать их, до предела кайфово. Надо вот на этом сквозящем ветру, который приносит холод с озера неподалеку — простыть нахуй, снимая куртку и оттягивая ворот форменной рубашки. И пока не заходить в дом. Пока потоптаться на улице, имитируя бурную деятельность — ну то есть, осматривая дом снаружи. Смотреть на недавно выбеленный фасад, а видеть на самом деле бледную кожу перед собой с каплями на ней. На фасаде тоже капли. Ебучие капли — кто вообще их придумал? И без них жилось спокойно. Теперь спокойно уж точно не будет — Шань чует. Шань знает. Шань втупую пялится на потёки серой высохшей грязи под кухонным окном, за которым доносятся голоса. Доносятся щелчки увесистого фотоаппарата криминалиста, который выбирает лучшие ракурсы и тут же приставляет к следу на столе маркер улик под номером один. И голос откуда-то, из дома, доносится всё тот же спокойный и глубокий, от которого натурально передергивает. Пиздит что-то о людях, которые часто бывали в доме и просит еле живых родителей описать всех гостей, которые приходили к ним в течении полугода. Сейчас это всё равно, что дать первоклашке логарифмы и сказать: решай, салага. Салага не решит. Салага будет в ахуе. Салага скорее всего расплачется и скажет, что его этому не учили. А ещё вероятнее — салага побежит к маме с воплями. Родители девчушки никуда не бегут, только мать тихонько подвывает, но старательно вспоминает каждого, кого запускала в дом, вплоть до курьера, притащившего в одиннадцатом часу ночи пиццу позавчера. Отца и вовсе не слышно. А вот оставляющий трещины на ребрах бой собственного сердца — ещё как. Хуярит так, словно то решило несанкционированно наебнуться на асфальт стянутыми сосудами, сгустком мышцы. Вот прямо через ту дыру, которую сейчас и пробьет через кости. И — Шань замирает. Ведёт взглядом вверх, от застывших уродливых капель по грязевому следу прямиком к раме окна. Дыра. Вот оно. Вот чего тут так не хватает. Не хватало по крайней мере. На окно натянута москитная сетка — целая на вид. На вид нетронутая. Словно преступник оставил след на столе, чтобы запутать следствие, но позабыл об этой вот преграде. Ну, или Шань окончательно ёбнулся и в мире теперь есть проходящие сквозь тонкие прочные сетки, убийцы. Он нашаривает в кармане перчатки — неприятные на ощупь, остывшие на сырой улице и сначала кажется, что они слегка мокрые. Но это всё иллюзия. Не мокрые вовсе — просто холодные. Натягивает их с трудом, потому что если латексные перчатки и сухие, то ладони у Шаня взмокшие. Взмокшие, потому что в видении он этими самыми руками собирал капли воды с чужого тела. Сгребал их, проминая пальцами напряжённые мышцы. Да ебать ж его в душу. Спокойно — стоп. Никого он не трогал — не в реальности по крайней мере. Латекс тут же липнет к ладоням, стягивает неприятно кожу на костяшках, а Шань утирает пот со лба в ебейший холод. У него изо рта вырываются облачка пара, а телу похуй, телу все ещё жарко и какая-то там поздняя дождливая осень не способна его остудить. Осень плохо старается. Шаню бы разозлиться на нее, вздернуть голову к небу и потребовать снега. Много снега. Чтобы сугробами, чтобы занесло все к ебени матери, включая самого Рыжего. Чтобы даже макушки видно не было — в снежный саркофаг за такие вот издевательства над ментальным здоровьем. Может хоть там отпустит. Может хоть так сраные капли и бледная кожа из башки холодом выбьются. Но голову он задирает лишь для того, чтобы осмотреть москитную сетку. И тихо ругает себя за то, что до сих пор так и не вырастил тот хитиновый панцирь, который так нужен таким, как он. Ну, он нарастил его, конечно. И до этого неплохо так справлялся. А вот сейчас… Сейчас пиздец. Потому что имя Хэ Тянь из горячечной башки не выходит, как и не выходит найти ни единого разреза на сетке. Она, сука, сплошная. И в видении было — сплошное нахуй удовольствие и удушающее желание: быстрее, Хэ Тянь. Блядь. Шань вздыхает. Психологи говорят, что есть специальные дыхательные техники, которые справляются даже с паническими атаками. Психологи просто не в курсах, что есть нечто похуже панических атак и приступов тревоги. И имя этому — Хэ Тянь — на выдохе, молитвенно, стоном. Вот же сссука. Сетка. Москитная. Сетка. Сосредоточенность. Желательно на ней, а не на голосе за ней. Сетка. Хэ. Засохшие капли. Подоконник с размазанной грязью. Тянь. Так грязь самостоятельно даже под воздействием дождя не соберётся — жуткой мазней. Крошечные выбоины в сетчатой ткани, через которые ни одна комариная дрянь не проникнет, ни одна мошка. Хэ. Сверху полный порядок — целостность на сто из ста. Посередине никаких видимых повреждений. Тянь. А вот снизу… Снизу что-то не так. Прямо около нижнего края, где видна черная резинка окна — виднеются ошмётки плотных ниток. Хэ. Обратить внимание на это практически невозможно. Было бы невозможно, если бы на фоне этой потускневшей москитной бахромы не маячил Хэ, блядь, Тянь. Шань поддевает слегка прорезь, ведет пальцем вдоль, горизонтально. Изнутри дома этот разрез не увидеть. Он тонкий, сплошной, сделан практически в одно движение и более, чем профессионально. С потрясающей точностью. Палец нащупывает угол окна, но ведёт дальше, вверх, потому что разрез есть и там, только пришпиленный странного вида булавкой. Тонкой такой, с серой небольшой бусиной на конце. Вставлена она так, что точнёхонько вписывается в грязевые потёки — не различить, только нащупать. Приходится отцепить парочку с одной стороны и с другой, осторожно удерживая булавки на ладони. И теперь становится ясно — через эту дырень даже медведь в дом проберется, не то, что рослый мужик с немалым размером стопы. И никаких тебе призраков или ещё какой чуши, которая способна просочиться сквозь мелкие дырочки сетки. Шань взмахивает рукой, подзывая уставшего пухляка, который только-только прислонился к высокому дереву, растущему прямо на участке: — Эй По, пакеты для улик и маркеры сюда. Ты ж не весь порошок на дверь спустил? — Никак нет, детектив Мо. — По орет так, что его голос громом проносится по округе и шторы в соседнем доме слегка съезжают в сторону. А из-за них выглядывает любопытная особа, которая щеголяет в собственном доме в трендовом платье, что стягивает ее фигуру настолько, что Шань не уверен получается ли у нее садиться или хотя бы передвигаться. Возможно, она так и стояла там у окна, стянутая рельефной тканью — ну а хули тут ещё предположить-то можно? Шань фыркает на это — да, в таких районах ему бывать противопоказано. Гораздо проще было бы расследовать дело об убийстве по пьяни там, где не горят фонари, лавочки у подъездов с облупившейся зелёной краской, а мелких мусорных баков и вовсе нет, потому что их пизданули в первый же день. Он отворачивается от дамочки, подавляя желание нахмуриться ей — у которой на лице явно читается скептично-брезгливое: понаехали к понаехавшим. Обращается к подскочившему По, у которого дыхалка сбилась уже подчистую и тот опирается о колени, преданно заглядывая в глаза и пытаясь выровнять дыхание: — Сними здесь всё на отпечатки. — очерчивает в воздухе пальцем большой круг. — Подоконник, стена снизу, всё по периметру окна, понял? И По тут уже выпрямляется по стойке смирно, прикладывая руку к голове: — Так точно! Вот на кого тут уж точно можно положиться, так только на исполнительного По. *** Шань знал, что припизднутых в этом мире много. Хуже того — он с этими припизднутыми контактирует больше положенного. Но самое хуевое — один из них стоит сейчас с идеально ровной спиной, точно ему ещё при рождении к лопаткам золотую жердь привязывали и придерживает одной рукой внушительных размеров планшет — больше походящий на старую добрую папку — в который вносит каждую деталь детской комнаты. Стрём-то какой, господи. Припизднутые ведь разные бывают. Одни ведут себя, как пубертатные уёбки, к которым даже подходить не хочется — того гляди, как тебя к хуям снесет волной их гормональных всплесков. Вторые строят из себя хуй знает кого. Кого-то авторитетного и дохуя знающего, хотя на деле в мозгах там настоящая каша из никому на хуй не нужных новомодных тренингов, которые никаких результатов платящим не приносят. А есть третий тип. Припизднутые, которые носят ебать, какие дорогие шмотки, держатся так, словно никого не замечают вокруг себя и что-то быстро черкают стилусом в планшете. Этот третий тип особо опасен. От него не знаешь чего ожидать, в отличие от двух предыдущих. У этих шкафы от скелетов ломятся и в подвалах у них явно развешаны цепи на расстоянии ровно в три метра друг от друга, а на цепях… Шань взмахивает головой, чтобы выбить эти мысли из башки, встряхнуть мозги да и вообще… Вообще о нём не думать. Думать надо о пропавшей семилетней Цень Фенфанг — ни разу ведь это имя не похоже на Хэ, блядь, Тянь. На хуй. Шань осматривает комнату и кажется, что в роговицу ему каким-то образом вживили металлическую пластину, которую магнитом тянет в сторону припизднутого. Смазывает очертания единственной плюшевой игрушки на полу — большого оранжевого зайца с белым сердечком в мягких пушистых лапах и косит взгляд влево. Ага, туда вот к прессу, покрытому слоями одежды и кобурой. Кажется, такими темпами у Шаня разовьётся косоглазие — а лучше бы катаракта. Лучше вообще не видеть, чем видеть это. Видеть и не понимать — схуяли вообще на него смотреть так оголодавше хочется. Наверное, потому что этот тип припизднутых встречается редко и Шаню просто интересно. Препарировать его интересно, заглянуть внутрь и понять, что нихуя в нём нет, кроме дочерта дорого шмотья и роботизированных внутренностей. Потому что движения у припизднутого резкие, быстрые, каждое отточено до ебучего совершенства. Нечеловеческие какие-то. Ненатуральные. На хребте собираются колючие иглы мурашек, когда этот роботизированный ловит взгляд Шаня на себе. Так же, как и на улице приподнимает одну бровь и вскидывает голову, мол: чего пялишься? А Шань чего? Шань ничего. Шань, походу, тоже в какой-то из разрядов припизднутых только что вот попал. В те, которые смотрят, разглядывают, потрошат взглядом и молчат. Вот именно такими и показывают маньяков в фильмах. Да ну его — Шань головой коротко качает: «ничего», замечая, что федерал тут же возвращается к планшету и уходит в него с головой. Ему вообще по сути похуй. Зато Шаню нет. Шань видел. Шань чувствовал. Шань до сих пор вместе со слюной давится его послевкусием и проходит чуть дальше, чтобы оставить это притяжение позади себя. Пусть уж лучше тянущая тяжесть в позвоночнике, чем перманентное оцепенение от его присутствия. Комната, как комната. Только вот, больше на взрослую похожа. Из игрушек один только уродливый кролик или заяц, в рот его еби — эти игрушки не разберёшь — с завернутыми вперёд зубами, а вместо плакатов с мультяшными персонажами — на стенах расклеены ноты. Прямо напротив кровати, прямо как у студентов, которые перед сном пытаются вызубрить таблицу Менделеева. Позади слышится мерное постукивание стилуса об экран и Шань склоняется над кроватью. Оглядывается слегка, убеждаясь, что федерал как его не замечал, так и не замечает — и касается края сбитого в ноги одеяла. И тут же видит мягкий, светлый силуэт Цень, призрачно-прозрачный, в котором только очертания, без деталей лица. Девочка хрупкая, мелкая для своего возраста. А пальцы у нее длинные, которыми она танцует в воздухе. Нет — не танцует. Она смотрит на ноты перед кроватью и играет — стучит по невидимым ей самой клавишам пианино. Беззвучно и увлекаясь настолько, что все пространство вокруг нее обволакивает мягким фиолетовым, почти волшебным туманом. Такие видения Шань называет светлыми. В них нет ничего пугающего или опасного. В них нет тревоги. Есть дымка страсти к тому, что человек действительно любит делать. Или любил. Не зря же Шань почувствовал в похитителе убийцу. Касаться его следов пока нельзя. Пока по дому снуют криминалисты и снимают всё от и до. Пока за домом носится По, в поисках отпечатков пальцев. Темных видений в его жизни было гораздо больше. Мрачных, ужасающих, отвратительных. И от нынешнего не хочется отрываться. В этом видении спокойно. Призрачно и не по-настоящему. И даже в него умудряется просачиваться сочными всплесками древесно-табачный аромат. Терпкий. Такой же, какой фантомно тлеет на корне языка. И Шань выныривает. Выталкивает себя из призрачной дымки мягко и легко, как не бывает с темными видениями. Те засасывают накрепко. Так же, как он сам засосал Тяня, шире открывая рот, дробя свои зубы о его, пытаясь выцепить чужой язык зубами. Да мать твою. — Нашел там что-то? — его голос сейчас хуже, чем ногтями о доску или вилкой о пустую тарелку — вынуждает вздрогнуть и лихорадочно думать над тем, чего там Шань около кровати семилетки забыл. Не на одеяло же пальцем тыкнуть и с умным видом поведать историю о том, как девчонка занималась с нотами даже перед сном, когда в доме затихали голоса, но в её голове музыка не затихала никогда. Федерал уж точно пальцем у виска покрутит и опять уткнется носом в планшет. Или того хуже отправит на экспертизу по профпригодности: этот вот ваш, Рыжий, совсем из ума выжил. Вы уж проверьте ему головушку, отклонения найдите, да уложите в стационар на годик-другой. А там, глядишь, оклемается от своих небывалых историй о семилетних девчушках. На кровати ничего — даже простынь недетская, без тошнотворного рисунка пони с огроменными кукольными глазами. В самой комнате ничего, кроме тяжело повисшего неуютного молчания. Ничего, кроме ожидания. Вот этого давящего, которым этот федерал просто безжалостно удавкой на шее стягивает грубую петлю. Шань на пробу шарит рукой внизу и на своё счастье — он не удерживается от неконтролируемого выдоха облегчения — натыкается пальцами на толстый корешок со сбитыми в труху краями. Вытаскивает свою спасительную находку и потрясает ею в воздухе, не позволяя видению утянуть себя: — Сказку под кроватью. — рассматривает обложку книги, где огромный ящер расправил крылья, прикрывая боевой стойкой кучку испуганных детей от взрослых со злыми лицами. — Про лесного дракона, крадущего детей у плохих родителей. — переворачивает её обратной стороной и быстро пробегается глазами по тексту. — Крадёт и сам их растит. — Крадущего детей… — эхом повторяет федерал, тут же занося это в протокол. Тот поднимает глаза на Шаня, щурится задумчиво и Шань уверен — он слышит, как у этого роботизированного перемыкает какие-то схемы в башке, а шестерёнки раскручивает так, что гудящий процессор старенького компа бухгалтеши госпожи Лу — ни в какое сравнение с этим не идёт. Шань закатывает глаза, швыряя книгу в его сторону: — Да брось. Ты ж блядь, не думаешь, что начитавшись этих бредней, Цень сама пошла за похитителем? — он спецом выделяет последнее слово, настолько язвительно, что язык начинает жечь щелочью. А ещё удивляется. Удивляется тому, что его подача не прошла мимо федерала, задевая его по касательной о крепкое плечо сбитым краем книги, как планировалось. Как хотелось. Как нужно было, бляха. Книга оказывается зажатой пальцами этого нелюдя и теперь он принимается внимательно пролистывать страницы, точно среди строчек может вычитать что-то особенное. Что-то нужное. Важное что-то. И видимо важное это, нужное — находит. Щелкает пальцами в воздухе, точно ухватил какую-то ценную мысль и хмурится в одну из страниц, заканчивая их перелистывать. Закусывает нижнюю губу буквально на секунду. На мучительно-долгую секунду. На секунду, которая самому Шаню встаёт в целую вечность. Как вставало на этого роботизированного в видении не прошлого и — господи, ну пожалуйста, бля, не будь ты такой суровой дрянью — НЕ будущего. На секунду, за которую Шань, с его-то неидеальным зрением успевает наизусть выучить сколько там на этой нижней губе трещин. Пять, если не считать той, что посередине. Три слева, две справа. И сухая линия почти отмершего эпителия, у самого края слизистой. Как раз там, где медленно прикусывают белоснежные острющие зубы. И Шань был не прав. Не собачий у него оскал. Не этот вот улично-борзый, как у самого Рыжего. У федерала чисто акулий. Такой пастью разве что плоть рвать, да хребет в один укус перебивать — чтобы сразу насмерть. И из этой пасти голос, не щадящий нервных клеток — ласкающий их так, что становится физически больно — произносит: — Я думаю, что у детей хорошо развито воображение. — тот откладывает книгу на невысокий гардероб с рядом выдвижных шкафчиков. Ещё серьёзнее становится, ещё убедительнее. Ещё в нём что-то врубается какими-то секретными проводками, что во мглистых глазах отражается неестественно неоновыми проблесками. — А если их слегка обработать, рассказать о том, что знаешь этого дракона, дружишь с ним или вообще являешься тем ребенком, которого он забрал и вырастил — ребенок поверит. Тянь думает, у детей хорошо развито воображение. Шань думает, что ему пизда. Потому что думать рядом с ним вообще стрёмно становится. Думать о видении. Думать у холоде рук. О каплях этих проклятых. Думать надо о другом. О чем, сссука, угодно. И этого чего угодно тут нет. Комната. Полупустая, с нотами, которых Шань, к сожалению читать не умеет. С книгой, которую ни разу в жизни не читал. О драконах там всяких. Какие уж тут драконы и прочие мистические хладнокровные, когда главное хладнокровное прямо перед глазами маячит и походу губит карьеру Шаня. Привычную жизнь Шаня. Самого Шаня губит, потому что впервые ему хочется провалиться под землю — подальше, сквозь тектонические плиты и вниз, к самому ядру, чтобы полыхнуть — и всё закончится. Болью, судорогами, смертью — как и положено в этом мире. А ещё в этом мире — во взрослом — положено держать себя в руках и делать вид, что всё в порядке. В порядке, блядь, не считая того, что Шань наизусть знает, как федерал выглядит без одежды. В порядке, если не считать, что Шань знает его вкус. В порядке, если не считать того, что его запах — уже не воспринимается враждебным. Вкусно, блядь, пахнет. Нихуёво. Ахуенное, сука, начало работы. — У неё были плохие отношения с родителями? — Шань морщится сам на себя. Тоже мне, блядь. Развёл тут на ровном месте какую-то неровную тему. Кривую. Страшную. Похуже сверхъестественной чуши, которую испытывает на себе, ища преступников. Там хоть страшный пиздец. А тут пиздец неебически приятных масштабов. А от пиздеца, как правило, принято давать по съебам. Но Шань стоит на месте, скрещивает руки, чтобы отгородиться от роботизированного и стискивая зубы, слушает того. — А ты видишь здесь хоть что-то, что могла выбрать себе семилетняя девочка самостоятельно? — тот обводит комнату рукой, наглядно показывая. Тычет на рабочий стол, где всего-то пара учебников, ещё одна книга с нотами и строгая ручка «ErichKrause», которые обычно закупают в офис пачками. — Они любят ручки с пушистыми розовыми колпачками, ароматические дневники и фосфорные звёзды на потолке, а не ноты перед кроватью. На потолке и вправду ничего нет. Всего-то пара трещин, похожих на те, что въелись в нижнюю губу федерала. Да бляяяя. Шань потирает лицо ладонями, трёт глаза так, что зрение тут же падает до того, что всё становится размытым и нечетким. Из четкого тут только понимание: вот это вот всё — ненормально. Из четкого тут только уверенность — на хуй такую ненормальную херню. На. Хуй. Из четкого тут только запах древесно-табачный — обманчиво-успокаивающий и застревающий в глотке почти сладостью. Шань откашливается от удушающего терпкого, убеждая себя, что это кашель курильщика. Курит ведь он уже несколько лет. Лёгкие в труху. Нервы, кажется, тоже. Как и голос, севший за секунду: — И книгу не хранят под кроватью. В детских спальнях их обычно ставят на полку. Федерал прогуливается вглубь комнаты, к окну, где прибиты книжные полки, сметая с них мелкий слой пыли, которую он брезгливо растирает между пальцами: — Ага, на полку к истории музыки и историческим книгам, которые даже взрослый не поймёт. Либо это не её комната, либо родители от нас что-то скрывают. Шаню вот кажется, что от этого ничего не скроешь. Потому что федерал, точно спецом — задирает пиджак, просовывая под него руку. И рука с холодными пальцами ложится прямиком на косые мышцы, которые Шань на ощупь знает лучше, чем свою пятерню и линии на ней. Второй рукой тот не то непроизвольно, не то издевательстельски — пересчитывает пуговицы на рубашке, стопорясь на том самом месте, где в видении капель не было. Была слюна. Был язык. Было вкусно. Отврат какой, мать же твою. Шань вдыхает — медленно и глубоко. Психологи говорят — помогает. Выдыхает медленно, ненамеренно оставляя в себе табачный запах. Говорит, желая поскорее покинуть комнату: — Надо перетереть с ними в участке. В участке, в кабинете, да хоть на улице, где скоро во всю херанет ливень с грозой. Замечает, что федерал качает головой отрицательно и смотрит на того разъяренно. Не, ну а как ещё смотреть-то? С ебейшим желанием? Нет уж — пусть на хуй идёт, не дождётся, проблядь проницательная. — Нет. Нужно тут, в привычных для них условиях. — тот снова что-то записывает в планшет и тычет стилусом в сторону двери. — надо выгнать всех, кого ты притащил с собой, усадить родителей за стол и побеседовать. Восхитительная идея. Просто блестящая. Без Шаня допрос не проведут — он тут за него отвечает. А выгнать со всеми хочется и себя заодно. Или этого вот, который командует, на что Шань ершится, не приученной к рукам, невоспитанной псиной: — Опять твои эти ФБРовские штучки? И роботизированный — подумать, блядь, только — закатывает глаза. Поясняет, крутя в пальцах пуговицу, от которой Шань кое-как взгляд отрывает: — Простейшая психология — не запугивать допросной, а уравновесить спокойной обстановкой, в которой половина из виноватых родителей раскалывается гораздо быстрее. Попросить их показать фотографии дочери — этим на них можно надавить. На жалость, потерю, скорбь. Об этих вещах ряженный в дорогое шмотье говорит отстранённо. Словно его эти чувства вообще никогда не касались. Словно он вообще не знает о чём распизделся. Шань в отличие от него знает. Шань уже хапнул чужой скорби и потери на все жизни вперёд, поэтому резонно возражает: — Это пустая трата времени. И на своё возражение ловит чужое — нравоучительное и циничное: — Это обязательные следственные действия. — Нам не тут рыть надо. — нервы уже действительно сдают. А сам Шань сдаваться не собирается. Тычет за окно на улицу, указывая куда-то в сторону пролеска, за которым в нескольких милях застойное озеро, почти болото — идеальное место для того, чтобы скинуть тело. Там насекомых полно и полно бактерий, от которых тело раздувается до чудовищных размеров. Там полно того, что скрывает следы преступления. Туда им надо. Шаню — так точно. От болотистой вони башка хоть думать начнет. А этот всё упирается, настаивает на своём, принципиально скрещивая руки на груди: — Любая работа начинается с виктимологии. И становится ясно одно — этого не переубедить. — Как ты уже заебал меня, Хэ. Затем становится ясно уже совсем другое — Шань знатно проебался, потому что в спину ему прилетает вопрос: — Что? Откуда ты знаешь моё имя?