50 оттенков Сереги

Вероника смущалась. Куда сильнее, чем когда просвещала эту расфуфыренную моралистку, на которую обиделась и за Росетти, и за Джейн. И за Лиззи Сиддал заодно, про которую не успела рассказать, чему была даже рада. Мало ли что бы она себе надумала! Так что и хорошо, что женщины ушли. Но притом новый знакомый, заинтересовавшийся ее рассказом, смущал ее ужасно. И когда они остались вдвоем, начал смущать еще больше. Во-первых, он был мужчина. Во-вторых – заметно старше Вероники. В-третьих, красивый: высокий, хорошо сложенный, с очень-очень выразительным носом, явно восточными или семитскими чертами во внешности. В-четвертых, уверенный в себе. Бывают такие люди, которые эту уверенность прямо-таки излучают вокруг, как невидимое поле, и вот он был из таких. Всего этого скопом было с головой достаточно, чтобы Ника робела в его присутствии. И чтобы у нее никак не выходило думать, что они тут просто светские беседы об искусстве ведут. «С чего вообще такой мужчина на меня внимание обратил?» – думала она вместо этого и тут же отговаривала себя, что, может, ему просто про прерафаэлитов интересно и впрямь. Не просто же так он на выставку пришел! А Ника тут уже надумала себе всякого на ровном месте. Потому что он ей понравился. Не только носом, хотя им тоже. Искренним интересом, который не побоялся проявить. И еще тем, что не стал из себя корчить неизвестно кого, а честно признался, что ничего не знает. Мужчины – они часто такие, слишком гордые, чтобы признавать, что в чем-то отстают от женщин или тех, кто их младше. А он был не такой, поэтому с ним и впрямь хотелось поболтать еще, даже безо всякого там. – Я не умею ерунду, – пролепетала она, всерьез подозревая, что выглядит той еще дурочкой, невзирая на знания о прерафаэлитах. – Только чистую правду… А вам понравились картины? Я вам даже завидую: вы ведь в первый раз на прерафаэлитов смотрите, да? Свежие впечатления! У меня так не получится уже. Он оглянулся, еще раз осмотрев картины, и, пожав плечами, сказал: – Вроде симпатично, но они немного… загрузные что ли. Слишком много деталей, все слишком тщательно выписанное, будто нарочно, чтобы запутать, где главное, а где потом смотреть. И позы нарочитые, разве в Возрождение так делали? Странные немножко. А так ничего, интересные по-своему. Идеал красоты искали, поди ж ты, – он развел руками и сказал: – Извините, если что, просто врать не хочу. Ника уставилась на него с еще большим любопытством. Он был… немного необычный. Словно пытался казаться проще и неотесаннее, чем есть на самом деле. Или привык таким казаться, или так о себе думал. «Строитель? Бизнесмен? Бандит, в конце концов? Или бизнесмен-бандит?» – принялась она перебирать в голове подходящие варианты. Человек из среды, где не принято гордиться умом и образованностью, как достоинством, вот он и ведет себя и говорит чересчур просто для таких сложных мыслей. А особенности картин ухватил моментально – тут уже не важно, понравились они ему или нет. У него был взгляд эстета. – Прерафаэлиты породили модерн, – серьезным тоном сообщила Ника в ответ. – Они все это нарочно делали, разумеется. Противопоставляя свое творчество скучной чопорности викторианства. И по сравнению с теми, кто пришел следом, они очень даже реалисты. Ар-нуво было совсем декоративным, а импрессионисты отбросили реализм и стали писать цветными пятнами. То есть, вы просто представьте: на дворе середина девятнадцатого века, все, чего можно было достигнуть в реалистической манере живописи, достигнуто десятки лет назад, все умеют писать реалистичные складки атласа и естественную сияющую кожу. И котиков, которые ну прямо как живые. А вы – молодой, буйный горячий и амбициозный студент-художник. Которому очень хочется сказать новое слово в искусстве, а не писать бесконечно правдоподобные портреты, пейзажи и натюрморты с гранатами, которых и без вас уже тридцать штук. Я их прекрасно понимаю! Он еще раз оглянулся. – А вот теперь уважаю, модерн – это красиво. Никогда не задумывался, кто его породил, а они вот какие. Надо же! Заскучавшие бедняги. Зато в искусство попали и по миру до сих пор разъезжают, а те искусные котики кому теперь нужны? Забавно выходит, правда? – он ослепительно улыбнулся Нике и неожиданно протянул ей руку. – Сергей. Для близких – Сергей Романович. Невозможно продолжать такие интимные беседы, будучи до сих пор незнакомыми. По ощущениям Ники, она сейчас сделалась цвета вареного рака. Хотя ничего особенного Сергей, вроде как, не сказал. А она снова смутилась, а потом еще сильнее смутилась от того, что смутилась. Но руку в ответ протянула и тихо сказала, опустив взгляд: – Вероника, можно просто Ника. Очень приятно познакомиться, Сергей! – и совсем растерялась, не зная, как продолжить разговор, и только после слишком долгой, неловкой паузы наконец сказала: – Мне кажется, это правильно – пытаться сделать что-то свое, как тебе хочется, а не повторять за другими. Даже если все вокруг твердят, что это правильно, а ты все делаешь не так. Я их примером вдохновлялась, когда поступала в академию, и потом, когда решала, куда после учебы пойти работать. Она тут же вздохнула и закусила губу. Ну вот зачем она принялась о себе говорить вместо прерафаэлитов? Будто она тут с ним поближе познакомиться хочет вот прямо сейчас! Хотя хочет, конечно, чего уж себе врать. Просто зачем так палиться-то? – А куда вы работать пошли? – тут же принял он поданный мяч. – Просто с трудом представляю, где искусствовед работать может, кроме музея и еще другого музея. – В полицию, – пискнула Ника, окончательно засмущавшись. – В отдел по борьбе с преступлениями в сфере искусства. А вы чем занимаетесь? – перевести тему на Сергея казалось спасением от неловкости. Ко всему прочему, ей и впрямь было ужасно любопытно. И раз уж начала знакомиться поближе, нечего останавливаться на полпути. А то потом жалеть будешь, что струсила, как дурочка. – Вы самая необычная девушка, которую я встречал до сей поры, а уж поверьте, я знаю немало фриков! – радостно объявил Сергей и чуть испуганно добавил: – Это комплимент, если что! Просто это правда так необычно. А я зато – обычный бизнесмен, с сетью магазинчиков, ничего такого интересного. Занудный тип, можно сказать. Зато у вас есть шанс приобщить меня к культуре! Вы ведь не откажете мне в этом шансе на просвещение? Должен же у искусствоведов быть свой план по культурно-просветительской миссии среди населения? А я вам буду старательно помогать его выполнять! – Ой, я угадала! – воскликнула Вероника прежде, чем успела сообразить, что ведет себя как-то неприлично. И опять смутилась: – Извините… я просто подумала, что вы на бизнесмена похожи, да. А с планированием у меня не очень, придется изобретать что-нибудь на ходу. «Кажется, я только что согласилась на свидание. Или нет?..» – растерянно подумала она и уставилась на Сергея, захлопав глазами. Насчет занудного типа – это он зря, конечно, поскромничал. Очень даже интересный тип. Нике чем дальше, тем больше нравилось с ним общаться. Ну и еще он с виду был ровно из тех, с кем мамы примерным дочкам советуют ни в коем случае не связываться. Поэтому даже лекция об искусстве отдавала духом приключений. А против приключений Ника не могла устоять, в полицию тоже ради них пошла, готовая смириться с другой, скучной частью работы в виде протоколов и отчетности. – Вы обо мне думали! – обрадовался Сергей. – А с планированием я, если что, вам помогу! Зануды из малого и среднего бизнеса обычно в нем хорошо разбираются. И разве это не повод пойти и отметить наше знакомство? Ну то есть, после прерафаэлитов, я уверен, что вам есть еще что рассказать про них. На деле, без рассказа я ведь отсюда не уйду! Сяду на пол и буду канючить! Ника захихикала, прикрыв рот рукой, не сдержалась. Представлять себе высокого плечистого Сергея, который сидит на полу и канючит, как ребенок, которому игрушку не купили, было презабавно. Ее аж подмывало не соглашаться прямо сразу, чтобы проверить, исполнит ли он свою угрозу. Но потом благоразумие взяло верх, и она сказала: – Боюсь, нас сотрудники музея выставят, если вы будете канючить. И останемся оба без прерафаэлитов, – после чего поспешила к работе, которую хотела показать, махнув Сергею рукой. – Идемте! Вот, это Моррис, муж той самой Джейн. Он очень средневековый, совсем. Но при этом по нему моментально видно, почему я говорю, что модерн вырос из прерафаэлитов. Глядите! Сама манера и орнаменты настолько явно предвещают ар-нуво, что не заметить трудно. Она была категорически уверена, что Сергей сразу увидит то, что она пытается ему показать. Это был эскиз гобелена с изображением женщины в средневековом платье, в характерной для живописи средних веков позе, посреди орнамента из цветов и листьев. А рядом с ним очень удачно висела картина, изображающая Лиззи Сиддал, про которую Нику тоже так и подмывало рассказать. Хотя это было про жизнь куда больше, чем про искусство. Сергей окинул эскиз быстрым взглядом и сразу ответил. – Одежда плоская, да и композиция для модерна типичная. Только там фигуры побольше, ну, обычно, у того, что популярно среди масс, – он улыбнулся и сообщил: – Впервые я столкнулся с картинами Мухи в посудном отделе ЦУМа, в девяностых. Там были Климт и вот это нечто необыкновенно красивое. Я купил себе набор из тарелки с кружкой, они до сих пор целы. Но я тогда наивно думал, что это специальный принт одной фирмы для их посуды, потом уж разобрался. А прерафаэлитов там не было, а то, может, тоже уже знал бы. Ника улыбнулась тоже. Все же он был замечательный, вот честное слово! У него, выходит, еще тогда, в девяностые, бизнес был и денег достаточно: она знала те сервизы, видела, они были очень дорогие. И вот ведь – не имея ни малейшего понятия о модернизме, выбрал Муху, даже не золотого яркого Климта. И тем более не какие-нибудь чашки в жутких розах. Ника помнила, как ребенком заглядывалась на ту витрину, и некоторые розочки там были поистине аляписто-кошмарные. Покупали их притом охотно: выглядело «дорого», особенно с позолотой в половину поверхности. – У вас хороший вкус! И взгляд художника. Вам очень приятно рассказывать об искусстве, – отвесила она комплимент Сергею от всей души, а потом все-таки подошла к «Офелии», знаменитому портрету Лиззи Сиддал. – А вот еще одна муза прерафаэлитов. Можно сказать, живое воплощение их идеала – женщина с трагической историей, даже жутковатой местами. – Прикольные люди эти прерафаэлиты. Жили рядом и с воплощенной комедией, и с трагедия. Делитесь скорей, люто мечтаю узнать, что там с ней было, – он так пылко уставился на Нику, будто предложил ей немедленно заняться любовью и ждал от нее ответа. От такого взгляда она, разумеется, смутилась в очередной раз, но быстро взяла себя в руки и принялась рассказывать: – Хм, на самом деле, если посмотреть на все это вместе, оно больше всего похоже на мексиканскую мелодраму, – с воодушевлением начала Ника. Прерафаэлиты отлично отвлекали от всяких смущающих мыслей о Сергее, надо сказать. – Лиззи Сиддал была женой того самого Росетти, любовницей которого потом стала Джейн Моррис. Увы, они недолго прожили в браке: Лиззи, как многие тогда, болела туберкулезом. Лечить его не умели ничем, а для облегчения симптомов ей прописали лауданум, опиумную настойку, передозировка которой ее и убила через два года после свадьбы. Некоторые считают, что это было самоубийство, а не несчастный случай. Будничные истории о викторианской медицине – хуже иного полицейского протокола, честно говоря. Росетти смерть жены подкосила, он от горя и переживаний бросил к ней в гроб все рукописи со своими стихами. И пообещал больше не писать никогда. Правда, через десять лет добился эксгумации могилы, стихи откопал и издал. В чем его даже не все винили, поскольку на тот момент он уже явно был не в себе, начав сходить с ума как раз после смерти жены. Так что «Офелия», в некотором смысле, оказалась пророческой картиной: она трагически погибла, а он спятил. Правда, умер не на дуэли, мда. Очень готичная история.