50 оттенков Сереги

Подъехал Сергей, разумеется, не сразу, Ника успела за это время совсем известись, а приехав, он вылез из авто с хмурым видом и немедля предложил: – Поедем на морвокзал? Там обычно почти безлюдно, и на пустых пристанях можно хоть орать, ветер крики сносит. – Не хочу на морвокзал. Никуда не хочу, – тихо пробурчала Ника и, вопреки своим словам, полезла на переднее сидение «Паджеро», несколько раз неловко дернув ручку, прежде чем смогла открыть дверцу. С координацией движений у нее, когда она нервничала, совсем паршиво было. Но ехать она и впрямь никуда не хотела: во-первых, не с этим ужасным типом, который с женатыми женщинами встречается, во-вторых, вот еще – терпеть и не высказать ему сразу все, что она об этом думает! С другой стороны, если хочет, пускай куда угодно везет... какая разница уже теперь, хоть свозит куда-нибудь в последний раз. Ника захлопнула дверцу и уставилась на бардачок мрачным испепеляющим взглядом. – Могу никуда не ехать, – покладисто согласился Сергей. – Выскажешь мне, какой я кошмарный тип, прямо тут. – Угу, а потом поедешь, – ворчливо ответила Ника. – К этой своей, извини, не знаю, как ее зовут. Она тебя утешит. Будешь ее на морвокзал катать и в музей водить... – Понятно, – он вздохнул. – Не буду я ее никуда возить и водить тоже. Она мужа любит и, чтобы кто-то знал, что у нее есть еще мужик на стороне, вовсе не желает. И прости. Я не хотел делать тебе неприятно. – А что ты хотел? – спросила Ника, и в голосе у нее снова прорезались истерические нотки. – Чтобы я ничего не узнала, хотел? Коллекцию собрать? Чтобы с одной на выставки ходить, с другой – в постель, а с третьей – еще что-нибудь… Ника сцепила руки в замок, положив их на колени, и судорожно вздохнула, шмыгнув носом. Это было самое обидное. Обиднее даже, чем то, что она Сергею верила, а он ее обманывал. То, что Ника ему годилась только чтобы поговорить, а привлекательной была та, другая. А Нику Сергей ни разу не поцеловал даже. Ботанки мужчинам не нравятся, мужчинам нравятся «легкие и разбитные девахи». Так тетя Катя говорила. И была права. Вот та – она достаточно легкая и разбитная. А Ника – недоразумение одно. – Не хотел я никакой коллекции, – Сергей сидел, полуобернувшись к Нике и положив левую руку на руль. Теперь он сжимал его так, что костяшки белели. – И ничего я не хотел, и ни на что не рассчитывал, потому что знаю, что кошмарный тип. Просто глупо подумал, что ничего страшного не случится, если плохой мальчик немного повстречается с хорошей девочкой. И, разумеется, повел себя при этом как натуральный козел, не надо было и начинать. Прости. У Ники внутри сделалось как-то холодно и пусто. «Ничего не хотел», «немного повстречается» и «не надо было и начинать» у нее в голове складывались в одну общую безрадостную картину. Сергей хотел просто немножко приятно провести с ней время, а она все испортила… тем, что влюбилась всерьез. Ника уже жалела, что затеяла этот разговор с объяснениями. Дурочка! Она тут была дурочка, а Сергей дурак. Ей было важно, она потребовала у него приехать, а он теперь злится. Папа так же сердился от неприятных разговоров, сжимал какую-нибудь вилку и угрюмо молчал. А мама говорила, что Нике стоит извиниться перед ним. Наверное, и перед Сергеем сейчас стоило. – Это ты меня прости… что решила… подумала, что ты хочешь чего-то еще, кроме «немного повстречаться». И никаких объяснений я с тебя права требовать не имела, ты мне ничего не обещал. Извини… я пойду, – под конец она стала лепетать совсем уж жалко, потому что едва сдерживала слезы. Но не реветь же еще при нем! Этого мужчины особенно не любят, так мама говорила и тетя Катя. А у Сергея о ней и так после устроенного ей отвратительного скандала останутся самые мерзкие воспоминания. Она даже на это рассчитывать теперь не могла – на хорошие о себе воспоминания. Ну и сама во всем виновата. – Ника, погоди, пожалуйста, – воскликнул Сергей и наклонился к ней ближе, почти навис над ней. – Не надо извиняться, ничего не надо, только не уходи, дай мне шанс! – Шанс на что?! – почти выкрикнула Ника ему в лицо срывающимся голосом. Что он несет вообще?.. Она не понимала, ничего не понимала. Зачем ему шанс после того, как он сказал, что никогда от нее ничего не хотел, особенно не понимала. – На еще одну экскурсию в музей?! Или оставить обо мне более приятные воспоминания… не как о скандалистке, которая тут… надумала всякого… Или… – она судорожно вздохнула, сдерживая слезы. Ну да, наверное, он почувствовал себя виноватым. Что дурочка-ботанка тут в него влюбилась всерьез, на что-то рассчитывала. Прощения вот просил… и теперь хотел перед ней извиниться. Только Ника ничего такого не хотела. Она совсем другого хотела, а ему это другое было не нужно. Никогда. И какие шансы, и о чем им говорить вообще, и зачем?.. Какие-нибудь благоглупости вроде «давай останемся друзьями»? Никакими друзьями Ника с ним быть не хотела тоже. А Сергей ее даже целовать не хотел, хотел совсем других. И все это было бессмысленно. – На хорошие отношения. Я бы хотел иметь возможность хоть иногда еще видеть тебя, Ника. Хотя бы просто по-дружески, – сказал Сергей. Вот точно, так она и знала! И это было… ужасно унизительно и обидно, совсем, совсем. То, что она годилась только в друзья. Сложная, бесхозяйственная, скучная ботанка, ни на что больше не годная и мужчинам не интересная. И умрет старой девой в квартире с котами! В одиночестве! Безо всяких «дружеских визитов» Сергея, без этих вот подачек! Гордо прижимая к груди котов! – Не хочу я по-дружески! Не могу! Не надо! Ничего не надо, раз ты так! – теперь Ника уже совсем кричала и зачем-то пихнула Сергея в грудь руками, а потом принялась дергать ручку на дверце. Ей хотелось зарыдать навзрыд, и она не собиралась этого делать у него на глазах. Разумеется, проклятая дверца не поддалась сразу, и Ника начала шмыгать носом, нервно ее дергая, а потом замок все-таки открылся, и она пулей выскочила из машины, собираясь бежать прямо сейчас неизвестно куда. – Ника, ты куда! Ника, остановись! Ника, не беги в таком состоянии, это опасно! – закричал ей вслед Сергей и кинулся за ней следом, зачем-то через ту же дверцу, Ника успела за это время домчаться к пешеходному переходу, и тут он ухватил ее за локоть. – Ника, солнце мое! Бога ради, я не буду тебя трогать никогда, раз я такой ужасный для тебя, только не надо вот это вот, ты так под машину попадешь! Ника развернулась и рассмеялась ему в лицо нервным истерическим смехом. – Какое отличное обещание! Его совсем не сложно выполнить! Ты меня и так не трогал никогда и не собирался! – Она нервно резко выдохнула и принялась вырывать у него руку. – Вот и дальше не трогай, как и собирался… И не переживай за меня! Я иду в отделение обратно, так что ты не окажешься виноват в моей безвременной гибели под колесами. Там куча полицейских, я там буду в безопасности! И твоя совесть будет в безопасности! Хорошо все! Замечательно! Даже поплакать не дал нормально, ужасный человек… А теперь ей вовсе плакать расхотелось. И это тоже, между прочим, было обидно. И пускай катится со своей совестью куда подальше. Не будет Ника из-за него под машиной убиваться и ничего из-за него не будет. Пускай живет спокойно и встречается со своими женатыми женщинами с борщом. – Я не могу не переживать за тебя, Ника, – тихо сказал Сергей. – И ничего нет замечательного в том, что такая сволочь тебя расстроила совсем. Прости, я… Я навязчивый, но я провожу тебя до отделения. И обещаю больше тебя не мучить. Ника нахохлилась, сунув руки в карманы джинсов, как в четырнадцать лет. Можно было руки в карманы совать и сутулиться и «вести себя, как хулиган с района», как это мама называла. Все равно она Сергею не нравилась, какая разница, как она себя ведет, привлекательно или отвратительно. И никакой навязчивый он не был, напротив, слишком уж был ненавязчивый… но Ника не могла его в этом винить. Ну, не нравится она ему, что поделаешь, сердцу не прикажешь. – Ты ни в чем не виноват, ничего мне не обещал, и я не имею никакого права предъявлять к тебе никаких претензий, – пробурчала она и решительно зашагала ко входу в отделение. Сергей пошел рядом с ней, вздохнул и неожиданно начал читать стихи: – Жизнь половинчата без тебя, Без воздыханий, Глаза смотрят, будто любя, Но нет дыханья, Мир будто не движется, Если объект Твоих страданий Говорит тебе: нет и нет, Не надо твоих причитаний. Иди на хер, Серега, Ника не для таких, как ты, созданий. Ты проебал свой последний шанс, Давай до свиданья. Ника остановилась, замерла и уставилась на него, округлив глаза. Кажется, если бы на них из-за угла вышел мамонт, она была бы шокирована меньше, чем сейчас. Всем вместе – стихами Сергея, тем, что он их сочинил прямо сейчас, экспромтом, тем, что они были про нее. И тем, что это зачем-то были стихи о несчастной любви. Последним – больше всего. Будто это был какой-то другой Сергей, не тот, который ей вот совсем недавно говорил, что никогда от нее ничего не хотел. Ника оцепенела, а в горле у нее ком встал. – Ты… ты чего?.. – растерянно и сдавленно пролепетала она. – Ты… зачем вот это?.. То есть, это очень хорошие стихи, я не думала, что ты сочиняешь стихи, почему ты мне никогда не говорил, что сочиняешь стихи?.. Хотя… понятно… почему… Тут у нее из глаз брызнули слезы, и она закрыла лицо руками. Ника никогда не могла спокойно выносить пронзительных стихов, и сейчас это оказалось для нее слишком. И она не понимала, зачем он так. Сперва предлагает остаться друзьями, а потом вот это… И про стихи не говорил. И не целовал никогда. И у него другая есть. И зачем?.. И что происходит?.. Она окончательно перестала понимать что-либо и окончательно потеряла самообладание. Просто разревелась посреди улицы и все. Стоило ей заплакать, и Сергей тут же обнял ее, очень мягко и нежно. – Господи, Ника, извини меня! Я знаю, что у меня стихи скверные, да еще вот так импровизом, но я не думал, что они настолько ранят твое эстетическое чувство. Все-таки я редкий мудак! Даже проститься нормально не смог. Ника плакать незамедлительно перестала и в изумлении вытаращилась на него. – Ты совсем дурной? – спросила она таким спокойным тоном, что сама ему удивилась. Потому что слезы у нее заканчивались легко, даже если начинались. А он ей опять поплакать не дал. И еще нес что-то несусветное. – Это очень хорошие стихи, замечательные просто… красивые. Только я не понимаю, зачем… Зачем ты мне стихи посреди улицы сочиняешь и читаешь, про любовь, когда ничего от меня не хотел?.. Зачем?! – последнее она опять выкрикнула ему в лицо, ощущая, как ее трясет крупной дрожью. – Я дурной, – немедленно согласился Сергей. – Стихи сочиняю потому, что оно само из души рвется, когда ты так уходишь. И, разумеется, никогда ничего от тебя не хотел, потому что не имеет права такой козел, как я, хоть чего-то от тебя хотеть. Иначе он хуже, чем козел. Она продолжала решительно ничего не понимать. Хотя Сергей вроде бы говорил связно и внятно, как обычно, но смысл сказанного от Ники категорически ускользал. Если он переживает, что уходит, то зачем тогда не хотел? А если хотел, то зачем говорит, что нет? И при чем тут вообще какое-то право? Так что она зацепилась за единственное однозначно для нее понятное во всей его речи и возмущенно заявила: – А от этой своей, женатой, то есть замужней, очень даже хотел! – и сердито пихнула его кулаком в грудь. – Вот ей бы стихи и читал! А то издевательство какое-то! Будто тебе от меня чего-то надо, когда ты сам сказал, что ничего не надо! И хочешь друзьями быть! А с ней не друзьями хочешь! А я ни на что, кроме музеев, не гожусь! А ты сначала сказал, что не хочешь ничего, а потом тут Петрарку изображаешь посреди улицы! И я не понимаю! Ничего! – Я ее не люблю, поэтому мне не хочется про нее стихи писать. И она меня не любит. А ты… ревнуешь, правда? – в последнем вопросе Сергея сквозила какая-то неуместная радость. – А меня как будто любишь, – надувшись, пробурчала Ника и снова пихнула его в грудь кулаком. Вот зачем он так говорит, будто правда маньяк-манипулятор какой-то?.. Которые то цветы дарят, то прогоняют, то в любви признаются. Сперва – что ничего от Ники не надо, потом – что надо. – Может, и ревную… и чего теперь?.. – сознаваться ему в этом не хотелось. Но Ника же не какой-то врун, как Сергей. – Я тебя люблю, – охотно согласился Сергей. – И тебе, похоже, не совсем все равно. Давай поговорим? В смысле не так, а… спокойнее. И я все объясню, чего не говорил, и покаюсь, в чем виноват, и ты тогда сама все решишь. «Мне совсем не все равно!» – мысленно выпалила Ника, а вслух продолжила обиженно ворчать: – Хорошенькая любовь, когда ты мне сперва ничего не рассказываешь, потом говоришь, что ничего от меня не хочешь, и еще у тебя эта вот есть, и стихи мне не показывал, и не поцеловал даже ни разу… И вообще! – потом печально вдохнула и согласилась: – Ну давай поговорим… – потому что ей, разумеется, вовсе не хотелось, чтобы Сергей уходил. И она на что-то надеялась, раз он тоже не хочет, чтобы она уходила. И, наверное, это было глупо и зря, но Ника не могла, чтобы он ушел, тем более, когда он ее обнимал. И стихи читал тоже… это все-таки были чудесные стихи. И ей никто раньше никогда не посвящал никаких стихов вообще. На этом месте она снова печально шмыгнула носом. Потому что – зачем Сергей был такой хороший, когда у него эта вот… там, вместо Ники. – Я ужасный тип, – в очередной раз согласился Сергей. – А с ужасными типами все выходит ужасно, это естественный ход вещей. Пойдем в машину? Тут как-то неловко страшные признания совершать. – Ты ужасный врун, – возмущенно ответила Ника. – Все мне про себя наврал, и я теперь не знаю, чему верить, вовсе, – и побрела обратно к его машине. Чувствуя себя ужасно неловко теперь, когда Сергей напомнил, что они посреди улицы отношения выясняют. А все оттого, что Ника психическая и не держит себя в руках. Вот в этом ее родственники точно правы были. – Я не все, честное слово. Я вообще… ну не вру. Я умалчиваю. Это тоже вранье, но просто то, что я говорю, – не ложь. Хотя я понимаю, что тебе не с чего мне верить. Прости, – он поник и тут же воспрял. – Ника, ну ты это, дедуктивным методом меня проверь, или как. Ты ж умеешь разбираться, как все на самом деле! Ника подозрительно покосилась на него, остановившись у машины. – А ты правда хочешь, чтобы я разобралась? – недоверчиво спросила она, а потом уверенно сообщила: – Я точно знаю, что ты не маньяк. С остальным сейчас как-нибудь разберемся. На самом деле его растерянность и огорчение ее тронули. Они выглядели искренними. И про дедуктивный метод – тоже. Она немедленно вспомнила их поход в кафе «Шерлок», как он ее фотографировал в плаще Холмса и как ей было с ним хорошо. У Ники аж в носу защипало от нахлынувших воспоминаний и чувств. Но это вовсе не значило, что она вот так сразу возьмет и ему поверит! И сердиться перестанет. После всего. – А почему не маньяк? – тут же залюбопыствовал Сергей. – То есть, не моя очередь спрашивать, конечно. Моя очередь – говорить про то, что на самом деле я хочу, чтобы ты мне верила. Поэтому правда сделаю все возможное, чтобы ты разобралась. – Потому что рассказываешь мне, какой ты ужасный тип, – ответила Ника, пожав плечами, и снова полезла на переднее сидение. Теперь дверцу у нее получилось открыть сразу, она вообще как-то вдруг успокоилась, когда Сергей сказал про дедуктивный метод. Он же предложил ей подумать, а когда Ника начинала думать, эмоции отступали. На время, конечно. Вот сейчас он ей скажет еще чего-нибудь ужасное вдруг – и она тут же сразу снова психовать начнет. Но пока что Ника была относительно спокойна и продолжила ему объяснять: – Ни один маньяк и манипулятор так не скажет. Потому что они никогда не признают свою вину. И даже если кого-то убили, то все равно он сам виноват. – Я и не знал! Но хорошо, что ты знаешь, что я не маньяк, так ты меньше испугаешься. Понимаешь, я никак не могу от тебя чего-то хотеть, потому что ты… ну, просто хорошая девушка, и тебя такие типы, как я, пальцем трогать не должны. Потому что я – садист, – спокойным тоном объяснил Сергей и торопливо дообъяснял почти испуганно: – Но только по согласию с теми, кому тоже надо. Я бы никогда не хотел сделать тебе плохо, Ника, честное слово! Ника уставилась на него, изумленно захлопав глазами. Осознавая смысл сказанного. Очень медленно осознавая, потому что в голову оно вот так сразу не помещалось, вместе со всем остальным. Ника все-таки слишком сильно перенервничала, чтобы нормально соображать и тем более что-то там дедуцировать, связывать все одно с другим, да еще очередные новости про Сергея узнавать. – Вот, еще одно доказательство того, что ты не маньяк… – очень задумчивым тоном сообщила она то немногое, что смогла сообразить сразу. – Консенсуальные садисты маньяками не бывают, на этот счет даже медицинские исследования проводили… Зато людьми, которые ведут себя совершенно по-идиотски, очень даже бывают! – сообщила она под конец, а потом положила руки на «торпеду» и уткнулась в них лбом. Ей нужно было все это переварить, вот прямо сейчас, иначе она просто разговаривать дальше нормально не сможет. – И эта твоя женатая – она мазохистка, да? – спросила она, не поднимая головы. Чтобы убедиться, что правильно все поняла. – Мазохистка, – растерянно согласился Сергей, а потом сказал с иронией: – Мы дружим извращениями. – Вот и дружи! – снова взвилась Ника, выпрямилась и уставилась на него гневным взглядом. Да, она ревновала, ужасно. Теперь еще больше ревновала. И на то, что Сергей ее ни разу не поцеловал, обижалась. И на то, что он ей ничего не рассказал, обижалась тоже. – Раз ко всяким другим мазохисткам бегаешь, а со мной даже поговорить боишься! Сам за меня сочинил, как я буду на БДСМ и секс-шопы реагировать, сам напугался, наврал мне про себя и чуть все не испортил! И да, я ревную! Теперь еще больше ревную! Отдельно – как просто хорошая девушка, и отдельно – как мазохистка! Если бы Ника так не психовала, она бы ни за что всего этого сейчас не сказала. Все-таки вот это была ужасно неловкая тема, на которую Ника не говорила вообще ни с кем и никогда. Только тайком статьи всякие в интернете читала, исследования вот эти, про нейрофизиологию садистов, и еще всякое… с эротичными картинками. И даже не думала когда-нибудь чего-нибудь попробовать. Те люди, незнакомые, со специальных сайтов, все-таки были чужими и пугающими, и Ника им ни капельки не доверяла. А вот Сергей – это было совсем другое дело. И он ей не сказал, может быть, самого важного вообще, что Нике про него нужно было знать – ну, может, на втором месте по важности после стихов. Потому что думал про себя и про нее всякую ерунду. И Ника вот прямо сейчас ужасно сердилась на него за это. И ревновала еще. И пусть успокаивает ее теперь, раз такое натворил!