50 оттенков Сереги

– Ух ты ж бля! – испуганно выпалил младший сержант Пивоваров и шарахнулся в сторону, выхватывая пистолет. Вероника тоже шарахнулась, ничего не выхватывая. И только несколько мгновений спустя поняла, что они напугались не человека, а манекена. Или муляжа, фиг пойми, как его назвать! Это была женщина из папье-маше размера этак пятьдесят шестого, с выдающимся бюстом, одетая в кричаще-цветастое платье, которая стояла за ширмой и потому оказалась для них неожиданной. – Что это за хрень? – возмутился Пивоваров, бывшей агент наблюдения, который и сообщил, что объект встречается со вторым объектом и приведший весь отдел в это дивное место. Он ткнул в искусственную женщину табельным оружием. – Это К-клавдия, – слегка заикаясь, ответил художник Сильков, в мастерской которого «хрень» и стояла. И в которую они пришли арестовывать этого самого художника и Любовь Арнольдовну во время передачи тайно вынесенных предметов искусства из музея. Заикаться Силькову было с чего: Андрей тоже пистолет достал, только не направлял ни на кого, но вид у него был суровый и впечатление он производил угрожающее. Вероника, конечно, понимала, что пистолет – для запугивания и только, на глушителе вообще. Воронов не дурак стрелять просто так, когда человек не сопротивляется и ничего опасного не делает, и не дурак стрелять в таком тесном помещении. Но Петр Сильков не знал и запугивался весьма успешно: стоял, подняв руки вверх, и ошалело таращил глаза. А Любовь Арнольдовна, напротив, на первый взгляд казалась почти невозмутимой, только куталась в свою неизменную шаль. – Надо же, у нее даже имя есть! – изумился Карен Гамлетович, внимательно разглядывая Клавдию. – Богатая у творческих людей фантазия! Чего только ни придумают! Например, картины подделывать… – Я ничего не придумывал, это все она, с этой своей подругой, – принялся нервно лепетать Сильков. – А я член Союза Художников… Мне деньги были нужны. Рассказывал он очень жалобно, продолжая поедать глазами пистолет. А Ника, наоборот, то и дело норовила оглянуться. Мастерская была фантастической. На двери, в которую они вошли, были изнутри прибиты старинные панталоны, на полках стояли не только картины, но и скульптуры: множество ярких крупных и мелких бюстов, птичек, балерин, домиков, котиков и прочих интересностей из дерева и глины. Перед шкафом с голубыми дверцами виднелась синяя драпировка со звездами, как поднятый и раскрытый театральный занавес, и полукруглые крупные окна под потолком, к одному из которых вела приставная лестница, завершали ощущение фантасмагории. Во всей этой пестроте Ника не сразу, но все же заметила уже знакомый ей тубус, лежащий на столе. Теперь она знала, что внутри лежат три работы Луиса Рида, американского художника ар-деко. Выяснила на следующий же день, как Андрею и обещала. И пропажу освидетельствовали, как положено. Но потом они сидели и ждали, пока Сильков закончит подделку – чтобы взять всех с поличным. – Вероника Николаевна! – наконец узнала ее Любовь Арнольдовна и всплеснула руками. На ее лице промелькнули испуг и досада, которые тут же сменились явно показным огорчением: – А я-то думала, у нас с вами добрые, товарищеские отношения. А вы полицию сюда привели! – Тамбовский волк вам товарищ, – немедленно отозвался Карен Гамлетович. – А Вероника Николаевна – и есть полиция. Стажер на задании, с самого начала была. И вас за хвост прихватила. Тут у художника сдали нервы, и он завопил: – Вы не имеете права! Я заслуженный деятель искусств! У Воронова тоже сдали нервы, и он ринулся к Силькову, доставая наручники, пугающе добрым тоном сообщив: – Ничего страшного, мы однажды академика арестовывали, – но пройти эти несколько шагов не успел, потому что на него упала Клавдия, которую художник, резко прыгнув в сторону, толкнул прямо на Андрея. И тут же побежал по мастерской в сторону окна с приставленной к нему лестницей. – Ай! – пискнула Ника. – Гад! – рыкнул Воронов, отпихивая Клавдию на пол, и собрался уже дернуть следом за Силковым, но тут на него снова упала женщина. На этот раз – настоящая. Любовь Арнольдовна не выдержала всего происходящего и повалилась в обморок. Вовсе не картинно и киношно, некрасивым кулем завалившись вбок и оседая на пол. Андрей едва успел ее подхватить, а в погоню вместо него ринулся Пивоваров. – От окна его отрезай! – скомандовал Карен Гамлетович, и Пивоваров кинулся наперерез художнику, закрывая лестницу и окно своей широкой спиной, но тот побежал не к окну, а к стоящему у стены старому шкафу. Сильков резко дернул дверцу на себя, распахивая, и прыгнул внутрь, будто собирался сбежать от полиции в Нарнию. «Спятил от страха», – успела подумать Ника, прежде чем заметила, что внутри шкафа – вовсе не шкаф, а дверь. Проход в другую комнату, со стеной, обложенной понизу кафельной плиткой, а выше – выкрашенную в миленький голубой цвет. Дверь за собой художник старательно захлопнул, и Пивоваров с треском распахнул ее, чтобы замереть в недоумении. – Еж твою медь, – емко оценил ситуацию Карен Гамлетович. Воронов, сгрузивший Любовь Арнольдовну на продавленный диван, скомандовал Пивоварову: – Следи за ней, – и тоже шагнул в шкаф, а Ника поспешила за ним, чтобы поскорее увидеть то, что так всех изумило, даже невозмутимого Карена Гамлетовича. – Офигеть! – изумилась Ника вместе со всеми, заглянув внутрь. В кафельной комнатке стоял слева унитаз, впереди высилась здоровенная афиша балета десятилетней давности, стоящая боком, и никакого художника Силькова не наблюдалось. – Смылся… – сказал Карен Гамлетович. – Прям в унитаз, – нелепо хихикнул Адрей. – Да нет, скорее за балерину. Глянь там на предмет дыры в стене, – посоветовал начальник. Андрей дернул за край афиши на подрамнике и обнаружил не дыру, но дверь, к которой афиша была старательно приколочена, успешно ее скрывая. «Совершенно безумное место», – подумала Ника. Прямо кэрролловское Зазеркалье: странные двери, санузлы в шкафах, Клавдия за ширмой… У Ники голова кругом шла от мастерской Силькова. И еще было завидно – такому вот паршивцу такое хорошее место досталось! Андрей выбежал за дверь первым, следом – Карен Гамлетович, а за ними – Ника. И тут странности продолжились: из мастерской они попали прямиком в старый заброшенный цех. Там даже станки остались, запыленные и местами тронутые ржавчиной. И все остальное было, как надо: кирпичные стены, высоченные потолки, огромные окна, заливающие помещение светом. Так что Силькова, который с упорством, достойным лучшего применения, пытался добежать к выходу, было видно среди заброшенного цеха очень хорошо. Бежал художник во всю прыть, но Воронов, конечно, оказался быстрее, догнал его и со своей бульдожьей хваткой повалил на пол. – У меня связи в областной администрации! Я буду жаловаться на произвол, – воскликнул Сильков. – Да хоть папе римскому жалуйся, все вы любите жаловаться, – меланхолично заметил Андрей, надевая на него наручники, – а отвечать за содеянное не любите. Мы привыкли. «Ну все, всех поймали», – удовлетворенно подумала Ника, глядя, как Воронов за шкирку поднимает на ноги художника Силькова. Хотя выдохнула она преждевременно – потому что, бегая за художником, они чуть не опоздали на вторую часть представления. То бишь, ко встрече Ольги Петровны с Сергеем, которому она намеревалась продать написанную подделку. Неслись все к ее дому сломя голову и успели. Но Ника ощущала себя запыхавшейся даже после того, как Ольга Петровна с Сергеем довольно долго просидели в гостиной, осматривая и ощупывая картину со всех сторон и торгуясь о цене. Опергруппа ждала вместе с понятыми, чтобы застать момент оплаты и Ольга Петровна не могла отпереться, что заказала подделку себе лично. Нужен был доказанный факт сделки, и сейчас они ждали наизготовку, чтобы поймать на горячем. Странная у них все же работа – то долго ждать, то бежать, сломя голову, и снова изнуряюще ждать. Зато второе задержание прошло как по маслу, без всяких манекенов Клавдий и проходных унитазов. Когда Сергей достал деньги, ворвались Карен Гамлетович и Андрей и, задержав, немедля принялись с чувством, с толком, с расстановкой составлять протокол. Не как давеча, когда, задержав, ринулись на следующее задержание. Понятых, пожилую пару из соседнего подъезда с простой фамилией Семеновы, Карен Гамлетович, как он сам похвастался, ловко отловил на пути домой из продуктового магазина. Они с любопытством крутили головами, разглядывая квартиру и особенно – Ольгу Петровну. – Надо же… а с виду такая интеллигентная женщина, – не удержавшись, прокомментировала понятая своему мужу. – Она и есть интеллигентная женщина, – ответил Карен Гамлетович. – Вот, видите, искусством занимается, подделками картин. Не паленым портвейном и не контрафактными сигаретами торгует, все культурно! – Очень красивая, между прочим, картина! – высказался Семенов, уставившись на полотно работы Силькова через очки. И Вероника с ним мысленно согласилась: вышло хорошо. На картине была изображена женщина, собирающая цветы в саду – в цветочном венке, в легком струящемся драпированном наряде, характерном для ар-деко. Чистые и яркие цвета, характерные для работ Луиса Рида, Силькову тоже удались. И позолота, которой он добавил заметно больше, чем было в оригиналах. Видимо, чтобы порадовать Сергея. Откуда ему было знать, что тот между Климтом и Мухой в отделе посуды выбрал все-таки последнего? – Правда красивая, – от души согласился Сергей. – Я бы ее хотел выкупить после суда, когда она перестанет быть вещдоком. На память, повесим в нашей гостиной. Ника, ты же не против, она тебе нравится? «Конечно не против, Сереж, она отлично в твою квартиру впишется», – чуть было не ответила Вероника на автомате, потому что мозг у нее, кажется, немного перегрузился безумной мастерской Силькова и всей этой беготней. Но Карен Гамлетович тут же уцепился за слова Сергея: – Что значит – в вашей гостиной? – спросил он и вопросительно посмотрел сперва на Веронику, потом на Сергея. Тот покраснел, ойкнул и ответил: – Я это… Не представляю, как без Ники жить, и, конечно, планировал, что гостиная станет общей, надеюсь, Ника не откажется… Вот предложение иначе делать планировал, а с языка сорвалось. Ника, ты за меня выйдешь? Ника ахнула, неловко всплеснула руками, потом приложила их к щекам, потом нервно положила на колени, а потом выпалила самое глупое, что только можно было в такой ситуации: – Что, правда?.. – и покраснела, кажется, до корней волос. Ей казалось, что у нее сейчас уши воспламенятся, и Ника неловко затараторила: – То есть, я тебя тоже очень люблю! И конечно же согласна! Ой… – Переварить это вот так сразу было трудно. Потому что это было… так много, так неожиданно и так чудесно, что у Вероники аж в носу защипало от переизбытка чувств. Сергей тут же пошел к ней, обнял одной рукой за талию, крепко прижав к себе, другой подхватил руку Ники и, нежно поцеловав ей пальцы, умиленным тоном сказал: – Ну конечно же правда! Я люблю тебя, милая. – О-ой… – снова глупо протянула Ника, а потом пролепетала: – И я тебя… очень, – и прижалась к Сергею, уткнувшись ему в плечо, а он принялся привычно успокаивающе гладить ее по спине. – Я тоже не против, – неожиданно раздался голос Карена Гамлетовича. – Ни насчет картины, ни насчет помолвки. Единственное, против чего я могу возражать, – это против недостаточно серьезного к нашей Веронике Николаевне отношения. А вот так – я очень даже за. – Ой, господи! – ахнула понятая Семенова. – Шли с тобой, Владимир Давыдович, на место преступления, а попали на помолвку! Неожиданно-то как! – Да уж, я даже того, что они из полиции, не ожидала. А помолвки – тем более, – вставила до этого гордо и мрачно молчавшая Ольга Петровна. – Мы все не ожидали! Они вообще... – тут Андрей фыркнул. – Очень неожиданные и внезапные люди. – Я не собирался. Оно просто вырвалось так, случайно, – начал оправдываться Сергей. – Ну и хорошо, значит, семейная жизнь будет нескучная! – одобрил их понятой Владимир Давыдович. И Ника с ним мысленно согласилась. Разве может быть скучно с Сережей?