Ненависть

Гарри, сидя на ступеньках, молча кривился от боли. Синяки, которыми его удачно наградил Сириус, ныли. От малейшего прикосновения давали о себе знать, посылая ему боль. Сейчас, остыв, обдумав всё, он понимал, что был не прав. Погорячился, наговорил лишнего, захотел оттолкнуть от себя. Только вот любовь, нет, скорее симпатия к этому морально разрушенному человеку, гордо зовущему себя крёстным отцом, никуда не делась. Это чувство утихло из-за обиды и непонимания поступков Блэка. Тогда он разозлился и разочаровался в человеке, кричащем, что он семья, тот, кто поможет, утешит. А на деле такой же взрослый, как и все. Даёт обещание, забывает о нём и не понимает, на что можно было обидеться. Как же ему хотелось, чтобы Бродяга объявился. Сказал, что был не прав. Постарался наладить их отношения. К сожалению, не было ни одного письма. А в конце мая они встретились. Но не как отчаявшийся мальчик, ищущий семью, и крёстный отец, любящий своего крестника, а как злой подросток и не менее злой взрослый. Дамблдор, сопровождающий их на Гриммо, подливал масло в огонь. Шутя, тихо говорил о несдержанных подростках, желающих самоутвердиться. Сириус кивал на слова и награждал его недовольным взглядом. Вздыхал и говорил, что справится с одним зазнавшимся подростком. Гарри, насупившись, следовал за ними, внутри закипая от услышанного слова. В тот момент он решил выполнить требование Дамблдора и спрятаться в защищённом убежище. Возвращаться к Иоланте и мысли не было. Она могла сделать что угодно. Связь с Волан-де-Мортом говорила о многом. Дураком, как все думали, он не был. Своя шкура дороже. Коснувшись серёжки, Гарри позвал Луизу. Как обычно, ему ответила тишина. Вздохнув, он устремил свой взгляд вниз, на кухню. Дверь была приоткрыта. Шлёпающие звуки раздавались по коридору. Скрип дорогущего стола противно отдавался в голове. Как же сильно он хотел не думать, не представлять сценарии секса Гермионы и Сириуса. Но у него не было выбора, фантазия радушно предоставляла всё с красками, чувствами. Рука сама нашла решение проблеме, ровно расположившись на члене. Поглаживая его через штаны, он закрыл глаза. — Ещё! Сильнее! — Ахх, пожалуйста. Я очень плохая девочка. Белокурая красотка пришла к нему, смотря с любовью и желанием. — Пожалуйста, Харри…… Гарри расстегнул пуговицу и опустил бегунок, дав свободу стоящему колом члену. Рука с лёгкостью залезла в трусы. — Папочка! Быстро надрачивая под известным ему самому ритм, он с наслаждением стонал, чувствуя вспышки удовольствия. Ещё чуть-чуть. Если сильнее надавить, вот здесь быстрее. Габриэль с закатившимися от удовольствия глазами сосала его член. Заглатывала так умело и хорошо, что хотелось кончить. — Чёрт, давай же! — раздражался он. Горячее дыхание обдало ему шею. — Это не так делается, Гарри. Властная рука убрала его руку. Чужие пальцы обхватили член. Настойчивые пальцы давили на головку, выводили круги, поглаживали. Другая рука дотронулась до яиц. Пальцы по-хозяйски обхватили их, трогая, изучая. Габриэль ускорилась, прилагая больше усилий. Удовольствие, как разряд тока, ударило по нему. Он кончил. Габриэль отпустила его член из плена своего рта. Улыбнулась и оставила прощальный поцелуй на нём. — Хороший мальчик. — вновь чужое дыхание обожгло ему шею. — моя погибель. Гарри резко повернулся, сталкиваясь с самым красивым мужчиной. Бордовые глаза не отрывались от него. Пленительная улыбка украсила его лицо. — Томас Слизерин, к вашим услугам, дорогой герой. Гарри захотел провалиться на месте. Голоса на кухне не стихали. Гарри застыл, кровь стыла в жилах, а разум отказывался принимать реальность происходящего. Томас Слизерин или же лучше Том Риддл. Не призрак, не воспоминание, а живой, дышащий взрослый мужчина, с плотью и кровью. И он только что… Гарри резко отпрянул, судорожно застёгивая брюки, чувствуя, как жгучий стыд и леденящий ужас борются внутри него. — Как? — единственное, что вырвалось из пересохшего горла. Томас, не меняя положения, лишь слегка склонил голову. Его улыбка была подобна лезвию — красивая и смертельно опасная. — Как и всегда, очень информативно, дорогой Гарри, — произнёс он мягко, как будто объяснял что-то очевидное. Дьявольская улыбка не сходила с его лица. — Определённая… сентиментальная привязанность этого места воззвала ко мне. Гриммо-12 всегда был гостеприимен для амбициозных умов. А твои маленькие секреты… они создают удивительную уязвимость. Такую сладкую. Гарри не верил ему, он думал, это Том, к которому он привязался, или же настоящий Тёмный Лорд во плоти. Незнакомец сделал шаг вперёд, и Гарри инстинктивно отступил к стене. Боль от синяков вспыхнула с новой силой, но сейчас она казалась ничтожной. — Убирайся, — прошипел Гарри, хватаясь за палочку в кармане. — И что? Позовёшь на помощь своего крёстного? — Томас усмехнулся, и в его бордовых глазах вспыхнула насмешка. — Того, кто сейчас занят твоей лучшей подругой этажом ниже? Или Альбуса, который так мастерски подтолкнул тебя сюда, в эту ловушку из одиночества и гнева? Очень удобно, не находишь? Слова били точно в цель. Гарри почувствовал, как почва уходит из-под ног. Дамблдор… Он ведь действительно настаивал, шутил, подталкивал его и Сириуса к конфликту. — Чего ты хочешь? — голос Гарри звучал хрипло. — Пока? Просто поговорить. Посмотреть на живую легенду. На мальчика, который выжил… и который так отчаянно хочет быть любимым, что готов принять любую её форму, даже самую извращённую в своём воображении. — Томас медленно провёл пальцем по деревянной панели стены. — Ты интересен. Разорван. Злой. Идеальная глина. А этот новый закон об усыновлении… — Он повернулся к Гарри, и его взгляд стал пронзительным. — Очень своевременный инструмент. Представь: Тёмный Лорд, официально ставший опекуном самого Гарри Поттера. Иронично, да? Ледяной ужас сковал Гарри. Он выхватил палочку. — Ступефай! Заклинание пролетело сквозь Томаса, как сквозь дымку, и оставило лишь лёгкую рябь в воздухе. Тот рассмеялся — низкий, бархатный звук, от которого по спине побежали мурашки. — Я не совсем здесь, в привычном тебе смысле. Пока. Это всего лишь… более продвинутое проекционное заклинание. Но я чувствую эту связь. Твою боль. Твоё одиночество. Они зовут громче любого призыва. Снизу донёсся сдержанный смех Гермионы. Звук, обычно такой тёплый и знакомый, теперь резал слух. Томас услышал его тоже. — Кажется, твоя семья счастлива без тебя. Но у тебя может быть другая. Та, которая никогда не предаст. Не разочарует. Та, что понимает тебя с полуслова… или даже без них. Дверь в кухню скрипнула. Послышались шаги. — Гарри? Ты здесь? — это был голос Гермионы, немного взволнованный. Томас медленно растворился в тени, как будто его и не было. Но его последний шёпот повис в воздухе, касаясь самого мозга: — Подумай об этом, Гарри. Пока лето не закончилось. Пока у тебя ещё есть выбор. Гермиона появилась на лестнице. Её волосы были слегка растрёпаны, а на щеках играл румянец. Увидев бледное, искажённое страхом лицо Гарри, она мгновенно насторожилась. — Гарри? Что случилось? Ты в порядке? Он не мог вымолвить ни слова. Только смотрел на неё, на её глаза, полные искренней заботы, и чувствовал, как пропасть между ними, уже начавшая формироваться из-за Сириуса, теперь разверзлась до размеров бездны. Как он может рассказать ей это? Про Томаса. Про свои мысли. Про предложение, от которого стынет кровь, но которое отозвалось в нём странным, пугающим пониманием. — Всё… всё в порядке, — насилу выдавил он. — Просто… думал об учёбе. О шестом курсе. Он видел, что она не верит. Но она лишь кивнула, подойдя ближе. — Я тоже. Боюсь, — призналась она тихо, садясь на ступеньку рядом, но сохраняя дистанцию. Новый статус, взгляды, шепотки за спиной… И Сириус… Он не хочет скрываться, Гарри. А я не знаю, готова ли я ко всему этому. Гарри сглотнул ком в горле. Её реальные, земные переживания казались сейчас такими далёкими и неважными по сравнению с тем, что только что произошло. — Всё будет хорошо, — сказал он механически, повторяя пустую утешительную фразу. — Ты справишься. Он хотел добавить что-то о Сириусе, о своём молчаливом принятии, о просьбе быть потише, но слова застряли. Потому что прямо сейчас его лучшая подруга, мир Хогвартса, война с Волан-де-Мортом — всё это отступило на второй план перед лицом другой, более древней и личной угрозы. Перед выбором, которого, как он теперь понимал, у него на самом деле не было. Лето заканчивалось. А с ним заканчивалось и его старое, простое детство, разбитое вдребезги улыбкой в бордовых глазах.