Ненависть

Гарри с грохотом падает на длинный деревянный стол, пробивая его своей неестественно тяжелой тушкой. Стол с громким треском разламывается надвое; в середине, тихо ойкая, мальчишка держится за обломки, старается встать. Весь в черном, он смахивает на одного из пожирателей, близких к Волан-де-Морту. Если бы не фееричное падение, его нельзя было бы отличить от людей, мирно беседующих за этим столом. Например, от Люциуса, одетого в идеально выглаженный черный деловой костюм, который прикрыт мантией, удерживаемой серебряной цепочкой у горла. Или, например, от Северуса, не изменяющего себе в костюме зельевара, подогнанном немного под собственный фасон. Волосами их точно не отличить — темные, мрачные. Хотя родственником Гарри можно посчитать Беллу: неподдающиеся расческе упрямые волосы, бледность кожи и, конечно же, безумство. Сам же Гарри, несмотря на свое ужасное положение, посмел заявиться на собрание Пожирателей таким варварским способом. Сидящий во главе стола статный мужчина приподнял бровь, с научным интересом рассматривая юношу, не спешащего уходить. Тот, к слову, бросил попытки подняться: правая сторона спины покалывала, напоминая о недавно причиненном увечье. Ткань рубашки прилипала к мокрой спине, при малейшем шевелении неприятно терлась об участки тела. Сквозняк не делал ситуацию лучше. Его еще начинало морозить от этого. — Гарольд... — просмаковал на вкус его имя Лорд, не отрывая взгляда от фигуры внизу. — Какой приятный с-сюрприз-з-з... — на манер змеиной речи сказал он, лениво опираясь локтем о подлокотник. — Очень, прям свечусь от радости. Так и мечтал быть в качестве главного блюда у Пожирателей, — язвительно высказался Гарри, осматриваясь вокруг. Магия понемногу начинала правильно циркулировать, исцеляя тем самым ушиб. — Вам не темно тут? Хорошо всё видите? — Поттер! — не выдержав, рявкнул Северус. — Профессор, вам тем более следует отказаться от таких посиделок. Сами понимаете, возраст. Зрение падает, кости хрустят, Ай! — взвизгнул звонко он, озираясь по сторонам. Меткое проклятье попало в плечо, неприятно жаля. Гарри ненадолго заткнулся, стал выжидать. Одним жалящим он навряд ли обойдется. Как говорил Дамблдор, терпя его ядовитый язык: «Молчание — золото, мой мальчик!» Когда-то он прислушивался к его мнению, точнее ловил ухом обрывки слов, раздумывая, стоит ли запоминать философскую чушь. Сейчас же старик сам был не прочь заставить его замолчать навсегда, а ведь лишь четыре месяца назад он отказывался от своих планов по отважному убийству героя. Герой, борющийся за свои идеалы, был никому не нужен. Слишком опасен и непредсказуем. Свет отвергал и презирал, а тьма задумчиво рассматривала, решая, что делать с неизведанной зверушкой. Так и Пожиратели вместе с Волан-де-Мортом смотрели на него, раздумывая, оценивая, готовясь направить остро отточенные палочки в беззащитную тушку. Гарри прекрасно помнил взгляды Дурслей. Привык их различать. Спокойно подняв руки вверх перед лицом, брюнет закрыл глаза, расслабляясь. — Сдаюсь злобным псам, — ехидная улыбка не сходила с бледного как мел лица. Шелест ткани и цоканье каблуков, раздавшееся после храбрых слов, определило будущего палача героя. Беллатриса — женщина, плюющая на все законы, хаос в чистом виде. Она не обратила внимания на разрушенный стол, ее взгляд был прикован к нему. Шумно опустилась на целый остаток когда-то прекрасного стола из черной древесины. Запах тяжелых душащих духов сильно ударил в ноздри. Белла наклонилась к нему, касаясь рукой плеча. Ее кудри опустились ему на шею, на лицо. — Какой смелый мальчик, — дышала ему в лицо она, обдавая запахом вина. — Покажи свои красивые глазки, — просила ласково она, водя черными ногтями по щеке. Не дождавшись ответа, женщина сильнее сжала плечо, впиваясь ногтями. — Говорят, твои глаза напоминают смертельное проклятье. Такие же яркие и красивые. — Белла. — Милорд, разве не странно, что дитя с глазами смерти является апостолом света? Это большая ошибка, упущение с нашей стороны, не правда ли, Гарри? Гарри открыл глаза, встречаясь с безумными карими глазами. Змея, готовая сожрать его на месте, стоит ему отвести взгляд. — Сириус явно белая ворона в семье. Боль мелькнула в глазах напротив, звериный напор пропал. Белла отпрянула от него, сохранила безумную улыбку, но Гарри видел то, что скрывалось в темноте глаз. — Задел больную тему? Что ж, остановить порой его было невозможно. Раз начал язвить, то нужно смело продолжать, не важно, что собеседник не оценит и уж тем более не расположен к диалогу. Направленная на него палочка с загорающимся красным светом служила хорошим ответом на его провокации. Жаль, Белла тоже является любителем пошутить. Разве не весело играть с противником на одном уровне? — Когда вы с ним в последний раз виделись? — наклонился к ней он. ************** — И когда ты стала шпионить для Дамблдора? — неожиданно спросил Драко, обходя ее со спины и разворачиваясь к ней лицом. Превосходство отражалось на его лице. Глаза, как обычно, холодно смотрели на нее, никогда не было в них теплоты. Всегда одно безразличие. Но что скрывалось за этими айсбергами? Был ли там свет, которым он привлекал других в детстве? Когда все слетались, как мотыльки, к солнечному мальчику, ища то самое необходимое тепло в вечном мраке запретов и ожиданий родителей, бесчувственных к своим отпрыскам? Мог ли он потухнуть, словно спичка, от жестоких рук Люциуса Малфоя? — Паркинсон, долго будешь молчать? Пэнси выдохнула, поправила растрепавшиеся волосы. Этот минутный жест позволил ей расслабиться, представить в голове не любовь всей жизни, а невыносимого хорька, трясущегося за свою шкуру. Она нахально улыбнулась, и в этой улыбке было больше вызова, чем страха. — Боишься за меня, Драко? — подойдя ближе к стойкому, как скала, парню, она продолжила говорить, и голос ее сочился ядом пополам с медом. — С чего такая заинтересованность в моих делах? Моя шпионская деятельность никак не затрагивает тебя. Нет причин трястись за свою шкуру. Драко молча слушал девушку, которая наступала на него, стараясь задавить. С каждым ее шагом был виден яростный настрой, пылающий в темных глазах. Он не мог оторвать от нее взгляда. Слишком интригующе, слишком опасно. Сердце пропустило удар, когда она приблизилась вплотную. — Я не хочу преклоняться перед змееподобным уродом, — выплюнула она, и слова эти повисли в воздухе, словно приговор. — Следи за своим языком! — рявкнул он, но в голосе не было прежней стали. Только напряжение, только лихорадочный блеск в серых глазах. — Не хочу, не желаю и не буду, — подойдя вплотную, она коснулась ноготочком его груди, туда, где под дорогой тканью мантии бешено колотилось сердце. Провела вниз, очерчивая линию, чувствуя, как он вздрогнул. — И ты мог бы спастись, если бы не выбрал отца. Драко задышал чаще, в нетерпении прикусил губу, чувствуя, как внутри закипает что-то темное, жадное. Слова жалящие, ядовитые так и стремятся сорваться с губ. Но приведет ли их обмен любезностями к полноценному решению? К ответу на вопрос, который он так отчаянно хочет получить? — А как же твои родители? — задает вопрос он, и голос предательски срывается на шепот. — Ты не боишься за них? Пэнси наклоняется ближе к его лицу, дышит практически в губы. До него доносится запах вишни от яркой красной помады, кружащий голову сильнее любого огневиски. Тоненькие, аккуратные пальчики незаметно для него оказались на шее. Она чувствует, как бешено бьется его пульс под ее ладонью. — Не угрожай мне, Дракон, — говорит она ему прямо в губы, и от ее дыхания по его коже пробегает дрожь. Не хватает миллиметра, чтобы коснуться чужих губ. Миллиметра, который растягивается в вечность. Она сжимает пальцы на бледной шее, угрожающе давит, заставляя его запрокинуть голову. — Я не так дорожу людьми, воспитавшими меня. Мне не страшно пожертвовать ими. Ее слова — пощечина. Ее близость — пытка. Драко чувствует, как ненависть и желание сплетаются в удушающий узел где-то в груди. Она смотрит на него глазами, в которых нет ни капли раскаяния, только безумная решимость. — Ты сошла с ума! — кричит он ей в лицо, срываясь на хрип. Хватает ее за запястья — те самые руки, что так удобно устроились на его шее, — сжимает до боли, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть еще ближе. Их лица в сантиметре друг от друга. Он видит каждую ресничку, каждую искорку безумия в ее потемневших глазах. — Он убьет их, когда узнает о твоем предательстве! Губы Пэнси растягиваются в улыбке — жуткой, прекрасной, разбивающей сердце. Она не отстраняется. Напротив, подается вперед, и теперь ее губы почти касаются его губ. Дразнят. Искушают. Угрожают. — Я буду ему очень благодарна, — шепчет она, и в этом шепоте больше страсти, чем в любом крике. — Очень. Драко замирает, чувствуя, как чужие пальцы все еще сжимают его горло, как ее дыхание смешивается с его собственным. Между ними искрит магия — темная, запретная, рожденная из ненависти и чего-то куда более опасного. Чего-то, чему он отказывался дать имя все эти годы.